Искажение темноты

Наполненный жидким золотом хрусталь и волчий смех — Юнги ненавидит тематические приемы. Строгость портьера, удушающая вонь сгнивших тыкв и безобразный сброд богатой грязи. Значимость вечера настолько хлипкая, что раздражение выветривается наравне с шампанским, наполняющим его бокал. Сколько он уже здесь? Минут пятнадцать — не больше. Юнги медленно обводит взглядом зал. Атмосферное безумие переливается огнями — обманчивый блеск и только. Гости, наряженные в костюмы, не вызывают должного восторга, а лишь напоминают, что на всех здесь надеты искусные маски. Он видит их смех, но в нём нет искренности; всего лишь звук, сливающийся с музыкой, как фоновый шум, который он старается игнорировать. Сгнившие тыквы, расставленные на столах и вдоль стен, источают удушающий запах, смешанный с духами и приторностью игристого вина. Это полное дерьмо. Юнги едва заглушает приступы тошноты, сохраняя на своем лице благоразумие. Он даже не считает это праздником. При любом другом раскладе, он бы ни за что в жизни не оказался в этом месте. Рыжие краски, мигающий свет, чертовы тыквы повсюду и запах десятка ароматических свеч. Наверное, если выпить стакана четыре или пять того алкоголя, который здесь мешают под видом праздничных коктейлей, то вполне себе можно к этому привыкнуть. Юнги проходит вглубь вычурного дома, обходя стороной всех особо разодетых гостей. Его костюм такой одновременно и простой, и сложный. Он не знает, поймет ли его кто-то или нет, но если спросят, он с легкостью ответит, что его черные брюки, обтягивающие крепкие бедра, и слегка приталенный черный пиджак ссылаются на всем известную франшизу про Дона Корлеоне. Он хорош. Но по сути, он буквально в своём, только усы пририсовал, чтобы максимально соответствовать образу. Он быстро устаёт притворяться, что ему это всё интересно, и на свой страх и риск, заметив одного из официантов в длинной мантии, одетого в прообраз магов из Хогвартса, берет с его подноса стакан ядреного коктейля и садится на широкий диван в главном зале. Перед ним — оранжевые и черные огни мерцают до боли сильно, режа взгляд, а десятки гостей пританцовывают в глупых костюмах. Ему плевать на них всех. Ему нужен только один. Около сорока лет, с густой бородкой, зелеными глазами, которые черт рассмотришь в этой светомузыке, и в костюме дракулы. Он ищет его и в этих слабых поисках расслабляется, принимаясь наблюдать за толпой. Его глаза тщательно сканируют пространство, испытывая годами выдрессированное спокойствие, пока сквозь блеклость от раздражающих огней, Юнги не замечает чистый жемчуг, — сияющие в сумраке зала крылья. Висков касается градус алкоголя, а терпкий вкус ощущается на языке благословением. Мальчишка словно снизошедший с небес ангел. Тоненькая фигура, и белый свет, искрящийся от него, мгновенно делают Юнги жутко жадным. Дыхание обжигает поднесенный к губам бокал, запотевшие стенки обволакивают длинные пальцы холодным конденсатом. Он не может оторвать от него потемневшего взгляда. Блядство под пеленой сладости. Сложенные за спиной крылья мимолетно трепещут, и юный ангел убивает, не прикасаясь. Желудок простреливает что-то темное и неукротимое, когда Юнги плавно ведет взгляд ниже, откровенно рассматривая оголенные ступни. Маленькие, невинные, кристальные. Каждое движение пропитано легкостью и невесомостью, тонкие щиколотки напоминают хрусталь. Дьявол. Горячая волна охватывает тело. Эти бесстыдные крохотные пальчики. Юнги сильнее сжимает в своей руке бокал, чувствуя пульсацию и странную боль, плавно уходящую вниз живота. Ангелочек вообще не сходится с атмосферой этой вечеринки, не подходит к местному контингенту, а костюм его кажется в сотни раз качественнее, чем вся та глупость, которую нацепили на себя богачи. Еще вчера они белыми воротничками сидели на верхних этажах в своих небоскребах, а сегодня измазались бутафорской кровью и вставили пластиковые клыки в рот. Придурки. Юнги не должен заострять на этом госте столько внимания, но он смотрит и смотрит. Тот кажется каким-то слишком прелестным, притягивающим абсолютно всё внимание к своим пухлым, влажным губам и угольным волосам, слегка контрастирующим с серыми крыльями. Перепонки на них будто реальные, самые что ни на есть настоящие. Мальчишка замирает на месте и мелко приподнимается на носочки, заставляя Юнги примагнититься взглядом к маленьким светлым ступням. Находясь в секундах от того, чтобы подняться с дивана и подойти к растерянно рассматривающему толпу парню, Юнги, как на зло, замечает дракулу. Унылый костюм заставляет его клыкасто ухмыльнуться. Конечно же, пластиковые клыки на месте и выглядят те крайне уродливо, а черная мантия, подвязанная на шее, не скрывает грузного тела. И это тот, человек, который совращал малолетних? Кусок дерьма. Юнги чувствует привычный зуд в пальцах от желания поскорее разобраться с этим уродом и позволяет себе всего на короткое мгновение снова бросить взгляд на ангела с крыльями, но на прежнем месте того уже не находится. Юнги быстро сканирует почти весь зал и ни в одном из углов не замечает его выделяющиеся размером перепончатые крылья. Будто испарился. Это даже немного расстраивает, но в его груди что-то царапается небольшой надеждой на то, что он снова заметит мальчишку после того, как разберется со своими делами. Эмоции смешиваются в тугой узел. Неожиданная симпатия к мягкому, изящно разодетому гостю перекликается с яростным желанием покончить с ублюдком, который успел принести беду в десятки местных семей, пока власти тщетно растрачивали попытки его поймать. И всё это вместе становится похожим на огромный котел раздражения. Собственные чувства торопят его поскорее разобраться с дракулой и, не тратя больше ни минуты времени, он отставляет виски на низкий стеклянный столик, пару раз хлопает крупной ладонью по своему пиджаку, проверяя наличие под ним родного глока, и делает плавные шаги ближе к мужчине. Спасало ли того высокое положение в обществе или причиной была тупость местной полиции, но, так или иначе, он оставался не пойманным несколько месяцев. Что еще хуже, он даже не числился в ряду подозреваемых. Но, кажется, он нагадил кому-то похуже зажравшихся властей или ленивых копов. Кажется, он сам наступил в ловушку. И как же Юнги обожает такие задания. Как же он любит брать только такие. Ублюдок, который заслуживает наказание, но удачно избегает его на законном уровне. Юнги с радостью накажет его своими руками. Раз и навсегда. Еще и деньги за это получит. Немаленькие. Ему приходится какое-то время походить вокруг дракулы, чтобы подметить, с кем тот пришел и каким образом будет легче всего завести его в небольшую комнатку первого этажа, максимально отдаленную от этого зала и хранящую в своих стенах кучу старого, ненужного хлама. Всё-таки иногда крайне полезно заводить много знакомств и иметь шанс исследовать место, где ему придется работать, еще до ключевого момента. Ему везет. Так сильно, что улыбка сама по себе поселяется на его лице слегка приподнятыми уголками губ. Мужик отходит то ли в туалет, то ли умыться, и, как только в длинных коридорах не остается ни одного свидетеля, Юнги ловко хватает его за запястье, и выворачивает руку. Ублюдок успевает глухо вскрикнуть, прежде чем Юнги затыкает ему рот, вжимая его спиной в свою грудь и прислоняя к губам крупную ладонь. Инстинкт самосохранения хорошо работает даже у тех, кто десятки раз проверял его на своих жертвах. Мужик брыкается, пытается вырваться, шумно дышит через нос, мычит, но Юнги опытен в этом деле. Мышцы на его руках напрягаются, и он в несколько секунд делает широкие шаги назад, пинает дверь в нужную комнату и затаскивает туда грузное, обезумевшее тело. — Завали ты, сука! — он рычит, отталкивая мужика от себя, и сила, которую он вкладывает в это движение, заставляет того врезаться в ряд выставленных до самого потолка коробок и нелепо упасть на пол на подогнувшихся коленях. Но, опять же, инстинкт самосохранения, черт его дери. Хорошая вещь, нужная каждому живому существу, иначе в мире не осталось бы больше половины существующих тварей. Но вот эту… Именно эту определенную тварь, позволявшую себе безнаказанно насиловать тех, кто по физическим признакам не имел ни единого шанса себя защитить, сегодня не спасет даже он. Юнги расстегивает пуговицу на пиджаке, откидывая полы в стороны, и хватает в руку глок, мгновенно чувствуя холодящий кожу стальной корпус. — Замри, мразь, — шепелявая горечь слетает с языка многослойным приговором. Дракула, как затравленное отродье, действительно застывает изваянием. Расширившиеся глаза и гулко дергающийся кадык, — он почти отбросил коньки, даже без участия Юнги. Какое же жалкое зрелище, таких убивать одно наслаждение. — К-кто ты? — блеет мужик и пятится на коленях назад, врезаясь спиной в коробки. Юнги ощущает, как бурлит адреналин в венах. Он стоит, как сотканный из камня палач с ледяным оружием в руке, и наблюдает за тем, как раскаленный страх затапливает глаза его жертвы. Мужик считал себя королем положения, а теперь выглядит беззащитно, словно маленький зверек, пойманный в ловушку. — Оливеру едва ли стукнуло пятнадцать, — произносит Юнги вместо ответа на вопрос. Он старается не думать о мальчишке, жизнь которого оборвалась так несправедливо быстро, но замечает, как дракула дергается после его слов. Понимает. — Аманде девять, гребаная ты скотина, — Юнги делает шаг вперед, злость обвивает его тело цепями и обжигает шею. — Девять, мразь. Чистые невинные глаза. Они были детьми. Детьми. Маленькими людьми, у которых вся жизнь была только впереди. Твою мать. — Пожалуйста… — мужик истерично срывает голос на высокие ноты. — Я не хотел… Не знал. Страх заполняет каждый угол комнаты, как густой туман. Юнги смеется, пытаясь заглушить щекочущее в носу и в уголках глаз сожаление, думая обо всех беззащитных жертвах. Сердце ноет, несравнимая ни с чем боль делает его неуправляемым. — Не знал? — повторяет он с насмешкой. — Не знал, м-м, — кивает Юнги, сжимая пальцы на рукояти. — Действительно не знал, что однажды твой член могут отрубить за всё содеянное? Мужик начинает задыхаться. Его лицо бледнеет, и Юнги чувствует ворох его судорожных мыслей, напоминающий испуганных птиц. — Что ты хочешь? Деньги? Я могу заплатить, — он сбито тараторит, часто-часто облизывая губы. Юнги качает головой. Такое деньгами не откупается. Такое ничем не откупить, и он никогда не бывал снисходительным. Никто не имеет права смешивать грязь и невинность воедино, после оставаясь безнаказанным. — Я хочу, чтобы ты сдох и гнил в Богом забытом месте, — отрешенно. Дракула плачет. Слезы катятся по бледным щекам, а ладони безотчетно теребят мантию. Он позорит свой костюм, и впервые всесильный вампир оказывается в таком жалком положении. Он даже не смеет лить свои вонючие слезы. Не имеет права, черт возьми. Испепеляющая волна брезгливости, злости, угнетения филигранно растекается по телу, и он на мгновение забывается, нажимая на курок. Вой раненого ублюдка кажется белым шумом. Дракула накрывает ладонями простреленный пах и скулит, рыдая навзрыд. Юнги никогда не действовал поддавшись эмоциям. Всегда четко — лоб, висок, затылок. Не иначе. Но, дрянь, пусть его за это накажут, но он не чувствует ни капли сожаления. Чувство правосудия и очищения пенятся и теплеют в крови. Вкус настолько приятный, что хочется еще немного. — Встретимся в Аду, кусок дерьма, — Юнги хрипит, хмуря брови, и, когда мужик вскидывает голову, выстреливает четко в лоб, опуская руку с глоком вдоль тела. Секунда задержанного дыхания резко обрывается. Мертвая тишина, последовавшая за замолчавшим навечно недо-вампиром, сменяется тихим шорохом. Юнги резко вскидывает руку с глоком, оборачивается и замирает, растерянно выпуская весь воздух из легких. Орошенные алой кровью крылья и потускневший свет, исходящий от ангела, кажутся Юнги миражом. Расширившиеся глаза смотрят в его глубокие и остывшие, молчаливо исследуя. Это… Странно. Странно то, что Юнги даже не заметил его. Не заметил стоявшего рядом все это время мальчишку с натянутым на лицо истинным спокойствием. Он все видел, наблюдал, принял на себя мерзкую кровь, раскрасившую его прекрасные крылья в грязно-красный. Юнги чувствует себя так, словно ему отрезали язык. Обездвижили, лишили права выражать эмоции. Он не ощущает ничего, и одновременно с этим чувствует так много, что невольно делает шаг назад, заводя руку с пистолетом за спину и закрывая собой убитого. — Эти дети… — голос мальчишки тихий. Он опускает взгляд, и крошечный звук, который улавливает Юнги, похож на робко бьющееся сердце. — Да, — отвечает Юнги. Мертвы. Исступление проходит, и ворох мыслей сбивает его с ног. Это свидетель? Ему считать этого парня в полуаморфном костюме ангела свидетелем? Он никогда не сталкивался со свидетелями. По всем существующим и несуществующим правилам их надо убирать. Лишать любой возможности рассказать о том, что они видели. Но Юнги не убивает невиновных, а потому всегда делал всё возможное, чтобы ни единой случайной души не было поблизости с местом преступления. Как он вообще здесь оказался? Когда зашел? Под желтоватым искусственным светом в небольшой комнате без окон рассмотреть всю представшую перед ним фигуру получается куда лучше, чем на чертовом хэллоуинском безобразии в главном зале. Серые перепончатые крылья мелко дрожат, орашенные красными каплями крови, узкие брови на светлом лице хмурятся, а аккуратный подбородок всего на считанный миллиметр приподнимается в странной задумчивости. Юнги опускает глаза вниз и с сожалением замечает на лацканах своего черного пиджака точно такие же густые красные капли. Неровный выстрел, черт возьми. Совсем неровный. Чуть в сторону — и крови не было бы вообще. — Костюм запачкался, — голос Юнги отдает такой глубокой хрипотцой, что он сам пугается этого. Это определенно не то, что он должен говорить в этой ситуации, но что-то толкает его на эту глупость. Что-то ломает в нем беспрекословную холодность и жестокость к каждому, кто идет наперекос его планам. Он поддается странному порыву и стремительно двигается вперед, выдергивая из нагрудного кармана пиджака белый шелковый платок. Мальчишка не пугается, он только внимательно следит за чужими действиями, и Юнги с абсолютной верой в свои намерения приподнимает руку, обхватывая пальцами край особо испачканного крыла. Мгновенно и так удивительно непредсказуемо он чувствует теплоту, чувствует что-то похожее на ощущение, когда прикасаешься кончиками пальцев к чужой коже. Это обезоруживает. И одновременно с этим парень испускает тяжелый выдох, пытаясь отстраниться. Но Юнги, будучи как и всегда, твердым в своих намерениях, прикладывает шелковую ткань к одному из особо ярких пятен и надавливает, чтобы стереть кровь. Ему кажется, что под прикосновением должно чувствоваться что-то вроде плотных спиц, натягивающих на себя странного вида материю, которая собирает собой часть костюмированного крыла, но что-то… Не так. Крыло плавно продавливается и тут же судорожно дергается, вырываясь из захвата и двигаясь назад, за спину парня. — Что это… — Юнги обрывается с хриплым выдохом и зависшими в воздухе руками. На шелковой ткани остается красное пятно, а мальчишка делает резкий шаг назад, задевая кончиками крыльев дверь и стены. В тишине комнаты тихие шорохи кажутся оглушающими. — Не трогай, — пухлые губы ангела едва шевелятся, а глаза его загораются чем-то темным, пугающим. Это невозможно подделать бутафорскими спецэффектами. Это настоящее. — Кто ты… И что-то молниеносно меняется. Чувства. Оущения. Осязание и обоняние. Всё ломается. Юнги чувствует дикое давление на виски, пытается подтянуть к ним пальцы, чтобы в привычном жесте вжать в них самые кончики, но он стремительно теряет контроль над своим телом. Всё становится мягким, таким же эфемерным, как и образ этого мальчишки. Плывущим, тягучим. — Ты убил человека? — высокий голос ангела передает твердые нотки строгости. — Я… — Юнги ведет назад, и он упирается ладонью в твердую вертикаль стены. — Этот человек зас-с, — густые, запутанные мысли слабо поддаются контролю. Он дергает головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. Моргает. Быстро, опуская и вскидывая тяжелые веки вновь и вновь. Что-то так планомерно теряется. Он чувствует тепло и холод одновременно и с трудом находит своими глазами глаза теперь уже не простого гостя вечеринки, а свидетеля. Прелестный. Боже, он сводит его с ума даже в этот момент. Кажется, будто вязкий жар течет по его венам, делая его совсем безвольным. Глок бесконтрольно выпадает, звонко ударяясь о пол. Имеет ли тот теперь хоть какое-то значение? Это похоже на яд. Но не настоящий токсичный яд, который скрытно подсыпают в еду или вводят в организм через капельницу, а тот необъяснимый яд, который попадает в самый мозг человека, делая его безвольной куклой. Юнги пошатывается, и картинка перед его глазами становится такой размытой. Стены плывут, потолок меняется местами с полом, и четким остается только чистый образ мальчишки, который уже успел отпечататься где-то на подкорке с самого начала этого вечера. Беззащитность. Это чувство разрывает Юнги на части. Тишина, затхлость этого помещения, наличие трупа ублюдка прямо под боком, кровь на крыльях, темные-темные глаза, массивные серые крылья, их давящее воздействие. Юнги впервые в своей жизни чувствует истошный страх. — Это то, что чувствовал человек перед смертью, — высокий, мягкий голос заполняет весь слух, отбиваясь тихим эхом от стен небольшой комнаты.

***

Пробуждения до отвратительного ужасное. Будто накануне он выпил литр чистого виски, а после этого его знатно отпинала толпа каких-нибудь придурков в темном переулке. Он с трудом откидывает с покрывшегося испариной тела одеяло, переворачивается на живот, чувствуя ноющую боль в висках, и только в таком положении пытается открыть глаза. Это требует больших усилий, чем он рассчитывал, но когда он упирается ладонями в мягкий матрас и отталкивается от него, передвигаясь в сидячее положение, то, к счастью, быстро осознает, что находится в своей спальне. В своих апартаментах. Проходят считанные мгновения, и до него доходит и то, что никто бить его не мог, потому как воспоминании о пестрящей рыжими тыквами вечеринке и простреленной голове жалкого Дракулы быстро возвращаются на место. Но это всё же пугает. Пугает то, что он не помнит абсолютно ничего после выстрела. При том, что тот был негромким из-за постоянно находящегося на дуле глока глушителя, а следовательно, не имел ни капли возможности оглушить так, чтобы Юнги забыл всё напрочь. Он даже спрашивает сам себя, мог ли он, действительно, по какой-то неведомой глупости выпить столько алкоголя, чтобы забыть даже то, как он добрался до дома, но остатки веры в свое собственное благоразумие радикально отрицают такую возможность. Воздух в квартире прохладный и тяжелый, и он поводит плечами, хрипло выдыхая и опуская голые ступни на пол. Закапывается руками в темных волосах и всего на необъяснимо короткое мгновение вспоминает серые очертания крыльев. Перепончатых, теплых. Безумие. Томная поволока, оседающая где-то внизу живота, заставляет его мгновенно подняться на ноги в желании добраться до кухни, до спасительных обезболивающих, до ледяной бутылки пива, которая определённо поможет прийти в себя. И он делает всё это. Пошатываясь, передвигается по квартире, по пути подхватывает черную рубашку с сушилки, накидывая на оголенные плечи, думает вернуться за штанами, чувствуя неотпускающий легкий холодок, но забивает на это, доходит до черной лакированной барной стойки, отделяющей собой кухонную зону от гостинной, облокачивается на нее, в очередной раз закапываясь в волосах, и коротко оттягивает их в попытках привести себя в чувства. Это всё идет в разрез с его привычным контролем. Он никогда не напивается до такого состояния, никогда не забывает, как покинул место преступления. Последнее — жизненно важно. Последнее — всегда должно быть под особым педантичным контролем. Черт. Он рычит в дикой злобе на самого себя и, наконец, закидывает в рот две красные, гладкие таблетки, глотая прямо так, без воды. Тихий шорох сначала тонет в звуках открывающегося холодильника и откупоривающейся пробки со стеклянной бутылки пива, но в тот момент, когда Юнги делает два крупных глотка, замирая посреди кухни, игнорировать странный шум становится невозможно. Он отводит горлышко бутылки от губ и плавно поворачивается в сторону гостинной. И, ну, кажется, он сошел с ума. Или сходит. Находится в процессе катания на этой прелестной карусели. Мальчишка с широко распахнутыми серыми перепончатыми крыльями, задевающими своими острыми кончиками несколько шкафов, подвешенных над барной стойкой, стоит всего в паре метров от него, и, аккуратно склонив голову к плечу, смотрит так пристально, что сотни мурашек проносятся вдоль позвоночника Юнги. Он вспоминает его. Вспоминает, что увидел его еще в самом начале вечеринки, и что в темноте тот выглядел немного иначе. Как-то совсем уж волшебно и иллюзорно, но, правды ради, и сейчас этого не отнять, просто он становится более… Пугающим? А еще Юнги мгновенно вспоминает, что мальчишка стал свидетелем убийства, и это… Пугает даже больше слишком уж естественно трепыхающихся крыльев. — Ты… — его низкий грудной голос хрипит, и ему приходится прочистить горло, прежде чем сформировать хоть один логичный вопрос. — Ты что здесь делаешь? И почему ты до сих пор в костюме? — Костюме? — глаза мальчишки милейшим образом расширяются, и он опускает заискивающий взгляд на своё тело, хмуря аккуратные брови. Юнги почему-то повторяет это действие за ним, ведет взглядом по всей ладной фигуре, подмечает мелочи, которые не имел возможности рассмотреть в темноте вечера. Странной формы полупрозрачная ткань одежды, скрывающая особо откровенные места, босые, всё такие же нежные ступни, сверкающие мелким блеском цепочки на щиколотках и крылья. Такие крупные и живые, что это заставляет Юнги свести густые черные брови в глубоком замешательстве. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — мальчишка безразлично пожимает плечами. — Ты долго спал, извини. — Извинить? За что? — Я плохо контролировал своё давление, — он подходит чуть ближе, но шаг этот кажется таким плавным и воздушным, будто он совсем не упирается ногами в пол. — Поэтому я дам тебе ещё один день. В качестве извинения. Дрожь, пробежавшая по спине, на мгновение отрезвляет мысли и вместе с тем запутывает их необратимым образом. Внутри Юнги всё в одночасье стихает. Падает и разбивается, превращаясь в неаккуратные острые осколки. Он на несколько мгновений замирает, сквозь уязвимый прищур рассматривая, изучая тонкое, ни с чем не сравнимое тело, и, задержав обожженный взгляд на небесной красоты крыльях, несколько раз моргает, ощущая себя на грани сознания и забвения. — Один день? — он переспрашивает охрипшим голосом, стараясь не выдать правящей его телом тревоги. — Что ты имеешь в виду? Мерцание, исходящее от мальчишки, сменяется приторно-вязким темным облаком. Грусть в его глазах, которая была несколько минут назад, превращается во что-то странное. Он опускает одно крыло и ненавязчиво прикрывает им свои ступни, — маленькие, с едва слышно лязгающими золотыми цепочками, — замирая в нерешительности сделать пару шагов ближе к Юнги. Должно быть, лихорадка. В голове продолжают крутиться несколько важных вопросов, на которые он так и не дал ответов, но, словно, затуманенный накануне разум до сих пор барахтается на поверхности, норовя уйти под мутную, непроглядную воду. Юнги терпеливо пережидает тишину, раздраженную только работающим холодильником и шумом города, доносящегося сквозь приоткрытое окно. — Твоё время на исходе, — мальчишка наклоняется чуть ближе, всё ещё скрывая часть ног крылом, и тяжело вздыхает, не пересекаясь с Юнги глазами. — Позволь себе прожить этот день прекрасно. Может, ему подмешали что-то в коктейль на этой дурацкой вечеринке? Может, в момент выстрела, он потерял сознание и сейчас находится в долгом реалистичном сне? Почему безупречный парень с, черт возьми, крыльями, стоит на его кухне и говорит непонятные слова? Юнги болезненно давит на виски и глупо раздражается. — Я ни слова не понял, — он нервно, натянуто ухмыляется. Стоит, наверное, вернуться в постель и проспать ещё несколько часов. К вечеру подействует таблетка, а на следующий день у него запланирован очередной заказ, к которому стоит начать готовиться ближе к ночи. — Не знаю, кто ты, но тебе стоит свалить, парень. И это, пожалуй, самая гнусная ложь, которую он говорил когда-либо. Один лишь шанс созерцать и чувствовать присутствие мальчишки, засевшего в голове и где-то под ребрами при первом же взгляде на него, кажется совершенно незаслуженным подарком. И эти странные мысли пугают еще больше, чем само наличие чужого человека в его квартире. — Меня зовут Чимин, — тот продолжает гнуть свою линию, тем не менее не делая свой голос тверже. Тембр его всё еще мягкий, плавный. Такой, будто сразу попадает в самую голову. — Я… — Так, всё, — Юнги рыкает, пугаясь своих собственных чувств. Влюбиться в кого-то с первого взгляда — хороший опыт. Но только в тех случаях, пока этот кто-то не видит, как ты расстреливаешь человека, а на следующее утро не появляется в твоей квартире. И всё же, Юнги остается аккуратным в своих движениях. Выталкивать это чудо силой совсем не хочется. Рука не поднимется. Он просто делает резкий шаг ближе, обхватывает чужие покатые плечи, не сжимает, не давит, просто подталкивает развернутся в сторону входной двери, а тело, — хрупкое, совсем небольшое и такое теплое, — легко поддается. Крылья громко шуршат, двигаясь, задевая кончиками стены и углы, а когда касание становится совсем неизбежным, те сжимаются за спиной. И пока Юнги направляет фигуру Чимина к порогу, то пытается высмотреть на спине какие-нибудь ремни или крепления, удерживающие такой тяжелый элемент костюма. Может быть, даже какую-нибудь коробочку на электрических батарейках, заставляющую крылья приходить в движение. Но не замечает ни того, ни другого. А парень вполне себе легко повинуется, доходит до порога, внимательно следит за тем, как Юнги неловко осматривает коридор на предмет чужой обуви или хотя бы сумки, которую тот забрал с собой с вечеринки, как Юнги разочарованно не находит ничего и даже бросает взгляд на свои ботинки, а потом как Юнги снова замечает странно дрогнувшее серое крыло и стремительно открывает входную дверь, толкая ее вперед. Та распахивается почти на полные сто восемьдесят градусов, и этот Чимин, — даже имя, черт возьми, мягко шипящее на языке Юнги, — будто всё прекрасно понимает, делает плавный шаг вперед, складывая крылья так, чтобы они не ударились о косяки, и оказывается босиком в мерцающем холодным белым светом холле. Неловко выгонять человека из квартиры босиком. Неловко выгонять человека на улицу в чертовски качественном хэллоуинском костюме, когда праздник уже прошел. Неловко смотреть на тонкую фигуру человека, повернувшуюся к нему лицом и состроившую непринужденный чистый взгляд, и всё еще выгонять. Но есть кое-что, что совсем не неловко. Не неловко выгонять из квартиры того, кто пообещал, что время Юнги на исходе. И он хлопает тяжелой дверью из темного дерева прямо перед носом ангелочка и испускает длинный выдох, прикрывая глаза. Рубашка почти спадает с его плеч, когда он, наконец, расслабляет их. Чертовщина. Полнейшая дикость. Такого уровня развлечений на одну ночь у него еще никогда не было. Он вообще их не сильно жалует, но вот это даже и развлечением не назовешь. Они не спали вместе, точно не спали. Мальчишка просто, по всей видимости, доставил Юнги до квартиры и остался где-то на просторе ее комнат ждать его пробуждения. Других объяснений нет. Тот выглядел точно так же, как и прошлым вечером. Огонек стойкого напряжения не отпускает Юнги, и перед тем, как вернуться в спальню, он тянет пальцы к дверному замку, на всякий случай проверяя, точно ли он его закрыл. Это тянет на расстройство. Какое-то одно из тысячи существующих. И почему-то всё это так сильно ломает его прежде собранный, расчетливый подход к делу, что он даже забывает, что мальчишка видел, как он убил человека, когда возвращается в спальню и падает лицом в подушку. Сон. Еще капелька сна. Даже скорее дрёма. Вязкая, отрезвляющая, приводящая в чувство. Чувство… Чувство мягкого бессилия накрывает Юнги с головой, в воздухе витает едва знакомый сладкий запах. Он неосознанно тянется к нему, издавая хриплый звук, похожий на мычание. Внезапно что-то теплое и тягучее волнообразно растекается по телу, собираясь горячим сгустком внизу живота. Юнги лениво приоткрывает глаза, собирая себя по кусочкам, и забывает как дышать, наблюдая за пухлыми влажными губами, темными глазами и покрытыми румянцем щеками, находящимся так близко к его лицу. Черт. Распахнутые крылья трепещут, Чимин наклоняется и крошечное тепло, исходящее от него, действует на Юнги слишком сильно. Он не успевает подумать. Не успевает понять, что он делает, но это желание идет изнутри. Оно, словно инстинкт, подчиняет и рычит над ухом. Крылья на ощупь такие прекрасные. Блядское превосходство. Длинные пальцы ласкают перепонки и, Юнги, надавив на плотную серую мягкость, ощущает на своем лице сбившееся дыхание. Горячее, влажное, принимающее ласку. — Твою мать, ты как натянутый шелк, — он приподнимается, самозабвенно трогая крылья Чимина и слушая его маленькие скулящие звуки. Ангел высоко стонет от слишком сильной стимуляции и мягко опадает на Юнги, утыкаясь в его шею кончиком обжигающего носа и покрывая кожу мурашками. Всхлипывания делают его жадным. Юнги касается лопаток, хрупких и нежных, прижимая мальчишку к себе и порыкивая на ушко. Ему так сильно хочется сжать его в своих руках и показать силу чувств, которые тот вызывает в нём. Но он не смеет причинить ему или этим удивительным крыльям вред. Он позволяет себе плавно прикоснуться к пояснице и вдавить в нежную кожу пальцы, чувствуя сладкую отдачу. Чимин надрывно выдыхает и выгибается, смазано целуя Юнги в скулу, чуть выше — в щеку и подбородок. Это так приятно. Это так, черт возьми, хорошо. — Невероятный, — рокочущий полушепот пронизывает тело мальчишки дрожью. Юнги чувствует необходимость. Он так сильно хочет слышать, сжимать, целовать. Пахнущие сладостью темные волосы щекочут нос, когда он оставляет жадный поцелуй под красным ушком, спускаясь цепочкой робких укусов ниже, коротко облизывая шею, следом острые ключицы и размашисто ведя языком выше, сливаясь своим тяжелым дыханием с таким же пламенным, тянущим. Юнги распахивает глаза, слыша свое гулко-бьющееся сердце в горле и висках. Все тело покрыто горячей испариной, а сквозняк, витающий в воздухе, накрывает его мурашками. Огненными и колючими. Он едва держит глаза открытыми. Ощутимая тяжесть внизу живота и сухость на языке вызывают ноющую боль под ребрами. Твою мать. Что это было? Ему почти никогда не снились сны. Особенно такие. Реалистичность и то, как остаточно пульсируют кончики пальцев, возвращает Юнги на несколько минут назад в полное бессознательное состояние, где было только уязвленное возбуждение и…. Чимин. Он пугливо дергается, выругиваясь себе под нос, и смотрит во все глаза на мальчишку, сиротливо сидящего на краешке его кровати. Блядство. — Какого черта? — рявкает Юнги. Страх и непонимание. Все, что он испытывает, — такие давно забытые чувства. Один день выкрутил жизнь наизнанку, потоптался и исчез, как ни в чем не бывало. Но мальчишка смотрит на него скромно и как-то недовольно и вновь вызывает в Юнги что-то громкое, пульсирующее и рычащее. Он щурится, вглядываясь в юное лицо, и замечает красные-красные щеки, пухлые поджатые губы и ладошки, спрятанные между бедер. Он такой неловкий… — Это так непристойно! — насупленно выдает ангел и делает вид, что отворачивается, но краем глаз все равно наблюдает за Юнги. Господи. Почему он всегда говорит загадками? Ему плохо. Он, признаться честно, устал. Пытаясь понять, о чем говорит мальчишка, Юнги передергивает плечами и трет свою щиколотку пальцами ног под одеялом, не зная что вообще делать и говорить. Как Чимин снова здесь оказался? Дверь точно была заперта, когда он выпроводил незваного гостя и несколько раз проверил замок, чтобы заснуть убежденным в своей безопасности. Не то, чтобы он кого-то боялся. Но, в любом случае, дерьмо случается. — Что опять? — выдыхает Юнги, замечая нахмуренные брови и надутый клювик губ. Чимин смотрит влажно, цепко и раздраженно одновременно. Крылья его шумно трепещут и отбивают шуршащий ритм по постели. — Твой сон! — мальчишка повышает тоненький голос и сжимает небольшие кулаки, вскидывая один из них и замахиваясь на Юнги. Это довольно… Мило? Да, определенно, очень славно. Юнги даже не сдерживает небольшой ухмылки, наблюдая за этим, но быстро приходит в себя, вспоминая, что за чертовщина, в целом, происходит в его квартире. — Мой сон? — он приглушает свой голос, медленно поднимаясь с подушки и садясь на кровати, откидывает с тела мягкое одеяло и снова предстает перед парнем в одних черных боксерах, в этот раз уже даже без рубашки. — А ты, значит, так уж и знаешь, что мне снилось? Юнги походит на крадущегося к своей жертве волка, и ангел уводит взгляд в сторону в каком-то искреннем смущении. — К сожалению, знаю, — его фарфоровые щеки покрываются еще большей краснотой, а крылья ускоряют суматошное движение. — И перестань называть меня ангелом. Я не… — Так, всё! — Юнги окончательно добирается до Чимина и сталкивает его с кровати, а тот ловко и плавно приземляется на ноги и вздергивает подбородок. — Я понятия не имею, как ты здесь оказался, и, может быть, ты вообще плод моего воображения, а вчера на вечеринке мне в стакан подмешали наркотики, — он спрыгивает босыми ступнями на прохладный пол и позволяет себе то, что в другой ситуации точно бы не позволил. Не с таким ласковым парнем, уж точно. Он хватается пальцами за одно из его серых крыльев. То, которое оказывается ближе всего к Юнги, мягко передвигаясь по спальне за своим владельцем. — Сними ты уже этот костюм. — Эй! — мальчишка почти взвизгивает и вдруг начинает шипеть, темнея глазами. Теплое крыло мгновенно вырывается из захвата, и всего на короткую долю секунды Юнги чувствует то самое помутнение рассудка. Оно напоминает что-то, что он уже познал днем ранее. Вязкое, придавливающее к полу. — Не трогай мои крылья, иначе твой день закончится прямо сейчас! — Заладил, блять, — Юнги повышает голос, но всё же принимает во внимание шипящую угрозу мальчишки и отстраняется от мельтешащих по комнате крыльев. — Так или иначе, сейчас ты свалишь раз и навсегда, понял? Вместо них, он хватает его за запястье и тянет за собой к порогу. Сценарий повторяется. Он вновь чувствует неловкость от отсутствия у Чимина обуви, вновь чувствует, что совсем уж некрасиво выгонять человека на улицу в таком виде. Особенно, когда человек так похож на эфирного ангела. И Юнги успевает только выставить парня за дверь, прежде чем тот, видимо, устав от всего происходящего, бросает отчаянное: — Хватит называть фурию ангелом! — и это достойно того, чтобы всё внутри взрослого, частенько грещашего убийствами мужчины замерло. — Эти светлые абсолютно бесполезны, — он снова переходит на озлобленное шипение, но даже то не звучит особенно пугающим, скорее как шум океанских волн. Мягко шуршащий. — Это унизительно. — Добрый день, Юнги, — позади парня появляется одна из молоденьких соседок Юнги, и он слишком отчетливо видит, как ее брови хмурятся. Она останавливается напротив квартиры, алеет щеками и спрашивает волнительное: — У вас всё хорошо? В эту же секунду Чимина не оказывается на том месте, где он был мгновением ранее, а шорох его крыльев слышится уже за спиной Юнги, внутри квартиры. Тепло его тела кажется совсем близким, будто парень нависает прямо над его ухом. — Только ты меня видишь, Юнги, — и так оно и есть, легкий ветерок опаляет чувствительную мочку его уха, а волосы на затылке встают дыбом. Но, даже в этом безумии, реакция у него хорошая. — Всё прекрасно, спасибо, — он выдает скупую улыбку и захлопывает входную дверь. За спиной слышится подозрительный маленький звук, и, обернувшись, Юнги в абсолютном шоке наблюдает за тем, как мальчишка хихикает. Посмеивается совсем тихо и как-то шипяще. Глаза его складываются в полумесяцы, а темные волосы и серые крылья миленько подпрыгивают, следуя за движениями его тела. Он будто фырчит, и выглядит это до боли очаровательно. Но… — Повтори-ка, пожалуйста, кто ты? — Юнги басит, наступая на Чимина. — А то, кажется, я что-то не так услышал. Или увидел? Парень успокаивает своё фырканье и с чистейшей улыбкой бросает легкое «Фурия». Что ж, Юнги слышал кое-что о фуриях. Совсем немного. Но, когда ему было еще лет четырнадцать или пятнадцать, и он впервые украл из машины отца пачку сигарет, мать подловила его прямо за домом и рассказала глупую сказку. Она в особых красках пригрозила, что если Юнги будет вытворять всякое дерьмо, то за ним придет фурия и сведет его с ума до смерти. Страшное, темное существо с огромными уродливыми крыльями, отвратительным лицом и длинными когтями. И еще раз. Что ж, Юнги бы ни за что в жизни не поверил, что вот это милейшее создание является фурией, но теперь всё встает на свои места. Становится понятно его помутнение рассудка и то, как легко это существо воздействует на его сознание. Фурия… А он, должно быть, натворил реально дикое количество дерьма, раз до него снизошло целое темное создание. И, должно быть, они там все совсем тупые, раз занесли его преступления в раздел «плохих» в своей подземной канцелярии. — Убийство — это плохо, — Чимин вновь осмеливается залезть в его мысли, произнося слова с чистейшей невинностью в голосе и неумолимой чернотой во взгляде. Он красивый. Он такой красивый, что Юнги задумывается на мгновение: есть ли в его жизни что-то более прекрасное, чем появившаяся из неоткуда фурия? Но, факт остается фактом. Пролитая годами кровь, впитавшаяся в ладони, холодит разум. Юнги выдерживает паузу, прежде чем хоть как-то отреагировать на реплику ангела. Ох, фурии, точно. — Я с тобой не согласен, — хриплый голос звучит приглушенно. — Насиловать детей — вот это, действительно, плохо, — он смотрит Чимину прямо в глаза и приподнимает уголки губ в разбитой улыбке. — А ещё плохо торговать людьми, пичкать их наркотиками и держать в подвале. Чимин глубоко задумывается и его бровки, — светлее оттенка волос, — угрюмо заламываются. Он не говорит ни слова, не прерывает Юнги и не показывает никаких явных эмоций, лишь изредка шурша крыльями и глубоко вздыхая. Понять, о чем он может думать в эту секунду, — слишком сложно. Но Юнги, вспоминая всех тех, кого он отправил глубоко под землю, чувствует удовлетворение. Убийство плохих людей для него не мимолетная жажда крови. Это всегда было намного выше, намного больше, чем желание или порыв. Очищение. Он избавлялся от грязи, алчности и ублюдков. Расправляясь с мерзостью, оставляющей за собой лишь боль и страдание, Юнги никогда не хотел повернуть время вспять и изменить свое решение. Холодный разум, чистая работа, точная подача. Каждый убитый отморозок был гнилым плодом, который гулко падал с дерева, и Юнги просто чистил ветви от бремени. Вестник смерти. Есть ли шанс, что пришедший за ним Чимин поймет? Есть ли смысл что-то объяснять и доказывать? Это так забавляет, так угнетает и выжимает все силы. Фурия, должно быть, всё это время видела только поверхность, залитую алым цветом, не погружаясь в изучение глубинных причин. А нужны ли они вообще? Крылья мальчишки мягко трепещут, а легкий воздух, сквозящий от этого движения, холодит щиколотки Юнги. Он морщится от всего вместе взятого, не думая о чем-то конкретном. Лица тех, кого он безжалостно убил, проносятся перед глазами мерцающим калейдоскопом. Груза на душе нет, как ни странно. Виновато или хотя бы неправильно он себя не чувствует. — Ты бы меня понял, — Юнги говорит отчего-то тише, поднимая полный убеждения взгляд на тонкие острые ключицы ангела. Он тянет руку вверх, оплетает заднюю часть своей шеи пальцами и проминает кожу, чувствуя, как кровь разгоняется и бешено течет по венам. — Понял бы, Чимин. Я не плохой. Я справедливый. Но мальчишка не считает это важным. Продолжает молчать, испепеляя Юнги отчужденностью и присущей его лицу робостью, поджимая привлекательные сладкие губы. — Всё это неправильно, — качает он головой спустя несколько долгих минут. Низость его вкусного голоса творит с внутренностями Юнги что-то до боли страшное. Желудок пылает так же, как виски совсем недавно, когда Чимин управлял его сознанием. — Грех никогда не отмоется оправданиями. Грех никогда не станет достойным прощения, – остается на губах. Юнги усмехается, смело смотря на нежную кожу щек, скул и тонкой шеи. — Грешников могут одолеть только грешники. Фурия неожиданно вскидывает крылья, и их большой размах задевает полку с ключами, несколькими брошюрами и сиротливо стоящей книгой. Та падает на пол, приземляясь совсем рядом с ногами Юнги, и он опускает на неё взгляд, горько усмехаясь. Библия. — У тебя осталось совсем мало время. Наполни свою душу чистым светом, — словно приговор, произносит Чимин и замолкает.

***

Чистым светом можно считать ночной поход в круглосуточный магазин рядом с домом? Это на самом деле плохо поддается логичному объяснению, но вот маленькая фурия говорит ему, что у него остался один день, и Юнги абсолютно не испытывает никаких чувств от этой информации. Будто ценность его жизни вмиг становится ничем. Или так было всегда? Сложно сказать. Он игнорирует неловкие взгляды фурии, не отходящей от него ни на шаг, накидывает на плечи легкую черную куртку и по привычке придерживает входную дверь, хотя в этом нет абсолютно никакой необходимости. Чимин обладает особенными силами. Довольно интересными для того, чтобы обсудить их с ним поподробнее. Действительно ли он может убить Юнги, основываясь только на каком-то неизвестном приказе, или же имеет силу принимать и свои собственные решения? Может ли он слушать и слышать? Станет ли отвечать на вопросы, если Юнги начнет их задавать? — Куда ты идешь? — ангелочек настойчиво заглядывает ему в лицо, мельтеша рядом. — В магазин. Юнги обходит нескольких прохожих и старается не сильно удивляться тому, как легко Чимин становится совсем уж бестелесным и буквально просачивается сквозь людей, не замечая никакой преграды. Машины сигналят, выстраиваясь в ряды на перекрестках, сумерки наваливаются на многоэтажные высотки, цепляясь за их верхушки, и всё нутро Юнги ощущает скорое начало сильного дождя. Заходя в небольшой круглосуточный магазин, он надеется, что хотя бы сюда мальчишка не станет заявляться. Посбивает же всё своими крыльями. Но нет. Тот аккуратно складывает их за спиной и тянется за Юнги по узким продуктовым рядам. Его босые ноги вызывают какое-то странное волнение в груди. Это чувство отдаленно напоминает заботу. Словно Юнги переживает, что маленькие, нежные пальчики запачкаются или поранятся. Хотя, конечно же, он знает, что это невозможно. Мальчишка — не человек. И не свойственны ему человеческие качества. — Здесь всё такое… — фурия тянет тонким голос, замирая около прилавка с газировками, и последние слова пораженно шипят на выдохе, — яркое. — Насколько сильно продавец удивится, когда заметит, что я разговариваю с пустотой? — Юнги тихо усмехается. На самом деле ему плевать. Если всё это не дебильный похмельный сон, то он умрет примерно через шесть часов, и ему не будет никакого дела до жалкого продавца в магазине под домом. Даже этот дом, на который он работал кучу чертовых лет, будет ему больше не нужен. И почему-то до сих пор он не чувствует и толики тревоги от того, что его ждет. Куда больше интереса у него вызывает необычное создание, которое впервые вместо того, чтобы следовать за своей жертвой, отвлекается на каждую цветную упаковку. Хлопья, лапша, йогурты. — Чем ты питаешься? — вопрос срывается с губ Юнги, когда он возвращается к мальчишке с пачкой рамена и бутылкой минералки в руках. — Ничем, — фурия переводит на него растерянный взгляд. — Мне не нужно питаться. — Почему тогда так смотришь на это всё? — Я… — и появляется новая эмоция, еще незнакомая Юнги. Чимин заминается, порывается скрыть своё тело мягкими крыльями, но осекается, как только задевает острым кончиком свисающую над головой лампу. — Просто это всё отличается. — От чего? Юнги приближается к фурии в необузданной тяге прикоснуться к его хрупкому телу хотя бы кончиками пальцев. И мальчишка почти начинает отвечать, как сквозь него проходит мужчина, работающий за кассой в этом месте столько, сколько Юнги себя помнит. — У вас всё хорошо? Да черт возьми, у него каждый прохожий это будет спрашивать? Пусть он разговаривает сам с собой, пусть похож на того, кому нужна психиатрическая помощь, но неужели нельзя просто оставить его в покое и дать ему спокойно сойти с ума? — Всё прелестно, — он растягивает губы в наигранной улыбке и, обойдя напряженную фурию, идет на кассу. Вплоть до самого возвращения в квартиру Чимин больше не показывается, но несмотря на это, Юнги всё равно ярко чувствует его отдаленное присутствие, его взгляд, который следит за ним. Наблюдает. Первые мелкие капли дождя всё же настигают его у самого входа в здание, и, вернувшись в квартиру, он сразу включает подогрев, чувствуя легкий озноб. Скидывает куртку и, оставшись в черной футболке и узких джинсах, проходит в сторону кухни. Видеть то, что он видит, если честно, не очень хочется, потому что, так или иначе, доступа к этому у него нет. Чимин, широко раскинув свои серые крылья, сидит на диване, поджав под себя ноги. Так ласково и покорно, что Юнги хочется убить парочку существ, которые наслали на него этого ангела, и оставить его себе. Взгляд мальчишки направлен на него, и в нём плещется что-то особенное, будто он хочет чем-то поделиться, но не может решить, стоит ли это того. — Так от чего отличается? Юнги никогда не забывает свои вопросы. Особенно, когда он действительно хочет узнать на них ответ. В целом, эта ситуация кажется ему довольно смешной. У него нет близких друзей, а родители забыли о его существовании, когда узнали, чем он занимается. И Чимин дает ему день. Маленький, щедрый ангелочек позволяет ему успеть доделать все свои дела и попрощаться с кем-нибудь, совершенно не подозревая, что Юнги не с кем прощаться. И что Юнги непростой. Что Юнги куда занимательнее опуститься на стул за барной стойкой, поставить перед собой заваренную лапшу и поговорить с тем, кто даже не является человеком. — От того, — фурия плавно перемещается по дивану, усаживаясь боком и занимая крыльями почти всё свободное место, и принимается следить за тем, как Юнги размешивает палочками лапшу, продолжая, — что я видел раньше. Раньше? Юнги плохо понимает, о чем речь. — Разве ты не проводишь тут всё своё время, карая грешников? — он смотрит исподлобья, стараясь занять каждую оставшуюся секунду тем, чтобы запомнить все черты лица фурии. — С момента смерти своей человеческой формы, я больше не бывал здесь, — он как-то слабо пожимает плечами и, кажется, расслабляется. Крылья его плавно ложатся на мягкую обивку. Он откидывает темные шелковые волосы с лица, и прижимается щекой к спинке дивана, не отрывая глаз от Юнги. — Так значит, ты помнишь свою человеческую жизнь? Есть легенды. Их много, и все они разные. Противоречивые и колеблющиеся между «можно поверить» и «полный бред». Слушая их с детства, Юнги почему-то верил только в одну — забвение после смерти. Полное лишение всех воспоминаний о своей прошлой жизни и начало новой. Но, кажется, некоторые теории из раздела «полный бред» всё-таки имеют шанс на существование. — Думаю, это важно для таких, как я, — Чимин дарит Юнги слабую, тоскливую улыбку и вскидывает одну руку вверх, принимаясь вырисовывать ей какие-то фигурные узоры в воздухе в такт своим словам. Его пальцы совсем небольшие и мягкие рождают на своих кончиках светлые искры. — Это становится двигателем того, для чего мы предназначены. Для мести? Восполнения той боли, которую они когда-то испытали? — Не хочешь рассказать? Крошечные искры в одночасье потухают. Юнги кажется, что он видит на их месте пепел, но спустя секунду видение испаряется, как и тонкая улыбка скоротечно увядает с губ мальчишки. Есть в его печально опущенном взгляде что-то такое, что ломает изнутри и притупляет вкусы. Юнги смотрит на чашку с разбухший лапшой в своих руках и мимолетно собирает языком остроту с уголков губ, думая, что его незначительная просьба, скорее всего, прозвучала грубо. Чимин не выглядит готовым на откровение. Его крылья шуршат, когда он мается, пытаясь пристроиться на диване удобнее и тишина между ними становится зыбучей, поглощающей. Юнги хочется извиниться, хотя он не уверен, что должен. Но молчание плотно ложится на веки и делает их тяжелыми. Есть и другое желание — совершенно неуместное и, скорее всего, глупое. Объятия. Юнги бы так хотелось отложить лапшу в сторону, мягко встать и преодолеть незначительное расстояние между ними. Он бы аккуратно сел рядом с ангелом, а, может, если бы ему позволили, усадил Чимина на свои колени и крепко обнял, утыкаясь своим носом в его шею. Он бы его утешил, вдохнул бы сладкий аромат кожи и позволил бы уложить голову на свое плечо, а сам бы уткнулся в темные волосы и, наверное, впервые в жизни бы по-настоящему задышал. Мысль об этом тугим комом встает в горле. Юнги вдруг понимает, что сам нуждается в утешении, рассматривая хрупкие красивые плечи и тоскливый блеск на дне чистых глаз. — Те дети… — Чимин не смотрит на него, но его голос звучит достаточно смело. Юнги стискивает челюсть, вспоминая ублюдка, который испачкал серые перепончатые крылья, и громко думает, слушая рваное дыхание фурии. — Я был таким же. Та… таким же? Плотная складка между бровей делает Юнги больно, он усиленно хмурится, пытаясь понять то, в чем признается Чимин. Он и не надеялся услышать ответ на свой вопрос, но то, что в итоге достигает его ушей, моментально леденит тело. — О чем ты? — он спрашивает непривычно тихо. Чимин словно не слышит, но Юнги точно знает, что это не так. Он видит подрагивающие плечи, бледные щеки, лишенные чистого румянца, и замирает с таким же застывшим сердцем в груди, когда ангел поднимает на него свои глаза. Разбитые и стеклянные, с хрупкой не пролитой болью. — Я умер несправедливо, — шепчет Чимин, прерываясь на маленький вздох. — Меня испачкали. И сквозь звон в ушах Юнги наконец-то собирает все его слова воедино, чувствуя неумолимую слабость и разламывающую кости злость. Господи. Нет. Нет, черт возьми, это… Блядь. Он даже не замечает, как свирепо впивается короткими ногтями в свою ладонь, оставляя глубокие полумесяцы. Честный, невинный Чимин, которого… Юнги не может произнести этого в своей голове, а на языке слово и вовсе не приживается. Это что-то совершенно неправильное. Ощущение ватного бессилия отражается во всем, что его сейчас окружает. Гребаные темные шторы, одинокий диван, остывающая лапша в чашке и, Боже, мальчишка. Стеклянный потерянный взгляд причиняет острую боль. Юнги по глупости думал, что, наверное, любой ответ Чимина воспринялся бы легко, к тому же, учитывая, что он до сих пор не уверен, что не находится в бессознательном состоянии, видя странный сон, но почему-то это так не работает. Почему-то всё рядом с ним осязаемое. Всё реальное. Глотку раздирает желание закричать. Юнги так давно не чувствовал ничего подобного, даже в те моменты, когда просчитывал в своей голове план мести, смотрел на фотографии изнасилованных детей, — всё было будто не с ним. Рядом, но всё ещё далеко. Он слышит свое сердце, слышит как течет по венам кровь и слышит воображаемый скулеж, вой маленького мальчика, который просил о помощи, просил спасти его, просил, черт возьми, не быть безучастными. Но вот взрослый Чимин перед ним. Ставший посланником смерти, ставший воплощением смерти. Юнги не думает больше — больнее уже не станет. Он поднимается, едва оставаясь непоколебимым в своем решении, и аккуратно обходит диван, подходя к своему ангелу и просто прижимая его голову к своей груди. Его могут не принять, и ему это и не нужно. Все его чувства настолько сильные, настолько необузданные, что режет даже в глазах. Чимин его не отталкивает. Крошечный, уязвимый плач разбивает Юнги сердце. Длинные пальцы мягко ласкают пряди, темные-темные, душистые, нежные, и доверие, с которым мальчишка прижимается к его груди, раздрабливает кости. Юнги возводит глаза к потолку и пытается не заплакать. Это трудно. Так блядски трудно. Чимин позволяет ему прикасаться к своей человеческой форме, не сбегает, не скрывается, и это режет без ножа. Доверчивый, не понимающий, чем заслужил всё то, что дала ему жизнь и, по всей видимости, смерть. Тонкие, почти незаметные иголочки от силы фурии пробегаются по телу Юнги, и он плохо понимает, что тот делает. Пришло время? Или же, лучше сказать, оно закончилось? Он чувствует, что его тело становится вялым, мягким. Колени подгибаются, заставляя его опасть на диван, чувствуя мягкость тканевой обивки каждым миллиметром своего тела. Веки тяжелеют, но он всеми силами пытается удержать их, не позволяя себе погрузиться в темноту, в которую его настойчиво толкает Чимин. — Твои эмоции стали слишком яркими, — голос фурии доносится откуда-то издалека, хотя, Юнги отчетливо чувствует его теплое тело под своими пальцами. Плечи, грудь, талию. Руки становятся ватными скатываясь ниже и ниже. — Мне… — Чимин аккуратно подхватывает его голову, притягивая ближе к себе и позволяя прижаться к его груди. Сердце под ней не бьется, но от кожи всё равно исходит распаляющий жар, — тяжело. Я чувствую их. В маленьких крупицах оставшейся осознанности Юнги думает, что он идиот. Что Чимину не нужны его сострадание и болезненное сожаление, ему нужно понимание и спокойствие. Существу, которое призвано сеять разрушение, самому отчаянно хочется перестать испытывать весь тот шквал эмоций, который настиг его в совсем молодом возрасте. — Прости, — тихо выдыхает Юнги и прикрывает глаза, не находя больше сил сопротивляться. В последнее мгновение перед тем, как погрузится в очередную густую дрему, он чувствует, как небольшие пальцы Чимина закапываются в его волосах, прижимая ближе к своей груди. Ласково. Нежно.

***

Впервые за несколько дней Юнги просыпается с такой блаженной легкостью, что это кажется ему неправдой. Он ведет ладонями по прохладным простыням, поднимает руки выше, растягивая мышцы, хватается пальцами за спинку кровати и плавно подтягивается, распахивая глаза. Понимание того, что он всё ещё жив, приходит быстро, но оно не убирает ощущение странной неги и засвеченности картинки перед глазами. Будто кто-то прибавил яркость в редакторе на телефоне, заставляя особо светлые предметы резать взгляд. Ласковые пальцы в волосах и теплая грудь под щекой пролетают в воспоминаниях вспышкой. Всё будто идет по кругу. Он засыпает и просыпается, не понимая, как снова оказался в своей кровати. Электронные часы на комоде моргают зелеными цифрами, высвечивая пару минут до восьми утра. Сутки прошли. То время, которое щедро дала ему фурия. И стоит только подумать об этом, как на самый край кровати мягко приземляется Чимин, в очередной раз появляясь из ниоткуда. Его крылья мелко трепещут, а в широко раскрытых глазах легко читается волнение. — Ты снова всё решил за меня, — Юнги слабо фыркает, спускаясь с кровати и подхватывая со стула серые домашние штаны. — У меня мало опыта, — мальчишка неловко пожимает плечами, — а твои эмоции были слишком неконтролируемыми. В такой ситуации я мог тоже не сдержаться. Юнги не хочет это вспоминать, но это неизбежно настигает его. Может ли он принять это легче, зная, что потратил большую часть своей жизни на отмщение подобных Чимину беззащитных жертв? Вряд ли. Будь его воля, он убил бы их всех, но, кажется, у него больше нет на это времени. — Мне интересно кое-что, — он занимает место совсем рядом с фурией и уверенно заглядывает в темные глаза. — Могу я… спросить? — он не контролирует то, как его голос становится бархатисто нежным, низким. И Чимин кивает, слегка взмахивая своими крыльями. — Какой опыт у тебя был? Те люди заслуживали наказание? Или они, как и я, делали зло во благо? Брови мальчишки мгновенно хмурятся в непринятии этих слов. Кажется, Юнги нанес ему большое впечатление тем убийством на вечеринке. Фурия, должно быть, думает, что любое убийство это зло. И, честно говоря, он имеет на это право. А сам Юнги даже и не пытается обелить себя этими словами. Не пытается выбить спасение или переубедить Чимина. Ему просто, действительно, интересно, потому как мальчишка настолько сильно не похож на того, кто занимается этим долго и много, что это даже немного пугает. Будто он не готов к своей участи. Будто его самого это страшит. — Я думаю, — Чимин плавно складывает крылья за спиной, его пальцы вцепляются в свою собственную талию, обнимая небольшое тело, и весь он сжимается. Юнги не давит. Юнги отстраняется, желая этому испуганному существу только спокойствия. — Я думаю, что любое зло является злом. Оправданий ему нет. И я не знаю, почему, но меня впервые призвали на миссию после… Он испускает судорожный вздох, прикрывает глаза, и Юнги ничего не может сделать с тем, как стремительно тянется вперед, опуская ладонь на хрупкое плечо фурии и начиная мягко поглаживать. Этого никогда не было в нем. Нежности, заботы, внимания к кому-то, кроме самого себя. Всю свою жизнь он прожил в горящем внутри желании вершить правосудие, а откуда оно взялось, он даже не может сказать. Просто было в нем с самого начала. Еще с того момента, когда в детстве его глупый одноклассник отобрал у маленькой девочки игрушку, а после в придачу толкнул ее на жесткий асфальт. Мысль справедливо наказывать виновных сжигала все другие устои внутри него. — Оправданий нет, — полушепотом повторяет Юнги, цепляясь за мелькающие в голове мысли и чувства, тяжело уходящие в желудок. Он знает это, как никто другой. В нём годами копилось непреодолимое чувство мести. Выедающее, острое, свирепое. Так просто было жить и мириться с тем, что человеческое зло не знает справедливого конца, а грязные руки Юнги умело этот конец находили. Правда слов Чимина такая же относительная, как и его крылья, окрашенные кровью. Фурия почти на него не смотрит, но Юнги наоборот старается поймать каждый маленький взгляд. Ему нужно увидеть. Чимин слабо дышит, и в тишине комнаты это самый громкий звук, заполняющий слух Юнги. — Ты… — теплые крылья коротко шуршат, а сам мальчишка медленно поднимает глаза, очерчивая ими лицо напротив. Скулы, лоб, губы. Он словно не может остановиться на чем-то одном, скупо моргая. — Ты нехороший человек, Юнги. С его губ имя слетает так мягко и смиренно, что Юнги на мгновение покрывается ледяной коркой и в ту же секунду чувствует её треск, расползающийся по телу цепким жаром. Он не хочет спорить. Чимин продолжает: — Твоя жажда подобна лаве. Она не оставляет за собой ничего живого, — хриплый тихий голос крепко обнимает шею Юнги. Он ловит беспросветный взгляд Чимина своим и понимает, что не в силах пошевелиться. — Я знаю твои намерения, — продолжает тише. — В них нет ничего живого. Ничего. И голос его ломается. Юнги пытается найти в его взгляде осуждение, горечь, злобу или что-то подобное, но там нет ничего из этого. Он хочет понять, заставить себя поверить в свою же суть или услышать в словах Чимина ненависть. Но глаза ангела влажные. Они, чистые-чистые, на мгновение даже кажутся ослепительно светлыми. Юнги коротко облизывает губы, чувствуя сухость во рту. — Мое время вышло. Это, наверное, единственное из вертящегося на языке, что так легко дается произнести. Щеки Чимина становятся рубиновыми с редкими бледными пятнами. Он на мгновение прикрывает глаза, а затем незамедлительно кивает. Сильная тяга к прикосновению выкручивает Юнги руки. Ему хочется придвинуться ближе, возможно, поднять руку немного выше и ласково провести кончиками пальцев по шее, острым ключицам и, может быть, ещё немного выше, мягко прикасаясь к подбородку, скуле, губам. Покорность облика мальчишки едва не убивает. Молчание липкое. Юнги хочет от него избавиться, хотя никогда не был тем, кто с удовольствием принимал звуки громче, чем тарахтение работающего холодильника, редкого топота из квартиры над ним или оживленной улицы. — Твоё время вышло, — Чимин вторит, и голос его звучит так сломлено, будто он борется сам с собой. Юнги хочется защитить его, спрятать в своих руках, закрыть широкими плечами и не показывать всему живому и неживому миру. Но он не знает, от чего тому нужна защита. Не знает, что тяготит его больше всего остального. — Черт, — Юнги шумно выдыхает, и что-то похожее на усмешку срывается с его губ, когда он опускает голову, пряча лицо за темными прядями волос. — Почему ты мне так нравишься? Теплая волна чужой энергии слегка отталкивает Юнги, опаляя приторным возмущением. Он силится поднять глаза на фурию, не сдерживая смешинки в своих глазах. Щурится и чувствует что-то настолько незнакомое всему своему существу. Что-то, что должно по сути пугать, но оно только тянет к себе. Сильно, не оставляя ни единого шанса противостоять. Чимин больше не прячется, он не обнимает свою хрупкую талию и не дрожит. Его серые перепончатые крылья широко распахнуты, занимая целую половину спальни, ладошки упираются в мягкий матрас, а глаза его напористо сужены. — Я не хочу убивать тебя, но я это сделаю, — он выплевывает слова с мурчащей злостью. Он не хочет. Это мило. Действительно, мило. Юнги даже снова тихо посмеивается. И он всё ещё не боится смерти, это константа. Тишина захватывает своей волной всё и разом. Спальню, квартиру и всё остальное дальше и дальше. Звонкая, поглощающая. Они будто тонут в вакууме, и Юнги думает, что это делает Чимин. Нагло управляет его рассудком. И непонятно, делает ли он это специально или же не может сдержать своего желания преобладать над ситуацией. Чимин тоже тонет. Это чертовски льстит. — Это будет быстро? — пугающая усмешка расцветает на губах Юнги, и она не посвящена ничему постыдному, кроме как легкой иронии над растерявшейся фурией. — Это… …поцелуй становится таким резким и спонтанным, что Юнги чувствует внезапную боль в груди. Чимин стремительно тянется вперёд, перекладывает ладошки по кровати и врезается в его губы своими. Мягкими, до боли нежными, похожими на только-только вышедший из-под кондитерского станка зефир. Теплый, продавливающийся от невесомого касания. А потом он раскрывает губы, и это становится помутнением рассудка. Настоящим убийством. Юнги срывается, он движется навстречу, вскидывает руку, чтобы погрузить пальцы в темные, шелковые волосы фурии, прижимает к себе, давит. Звуки мелких причмокиваний ангела звучат так непотребно, пробиваясь сквозь толстый вакуум. Крылья шумно мельтешат, разнося легкие потоки ветра, и только на короткое мгновение приоткрыв глаза, Юнги понимает, что не должен был этого делать. Вот теперь он не хочет умирать. Теперь он хочет растянуть это так надолго, как только сможет. И он успевает только провести кончиком языка по мягкой пухлости губ, прежде чем это заканчивается… –…будет быстро. Чимин плавно вскидывает дрожащие руки, касаясь кончиками пальцев его висков. И это, действительно, происходит быстро. Это сравнимо со скоростью света. Одна миллиардная доля секунды, и Юнги больше не чувствует своего тела. Он больше не чувствует ничего… Кроме мгновенно закипающего облака в груди, приятно распространяющегося по всему телу. Прикрытые веки хранят воспоминания. Они, словно испепеляющие языки пламени, обжигают и оставляют уродливые следы. Чужая дурная кровь, юное лицо мальчишки, душевная боль. Ничего кроме боли. Обсидиановые крылья величество распахиваются, прислушиваясь к хозяину в минуту отчаяния. Длинные пальцы коротко массируют виски, а давящее напряжение заставляет скрипеть зубами и пылать диким огнем. Черт возьми, на это ушло намного больше времени, чем он предполагал. Намного… Но это всё еще хорошо, потому как время обладает такой скупой ценностью в его бесконечном существовании, что куда важнее становится факт того, что он сделал то, что хотел. Сделал это чисто, бесчувственно. А в его отсутствие ни единая темная душа не осмелилась тронуть Чимина. Прелестно, не правда ли? Он поводит плечами, чувствуя привычную тяжесть крупных, темных крыльев за спиной, и всматривается в бесконечную темную даль сожженных земель и трещин, из которых пышут языки лавы. Перемещение назад было таким молниеносным, а смерть безучастной и черствой. Он клыкасто ухмыляется, хваля самого себя за то, как ловко удалось провернуть всю эту цепочку, по сути своей, запрещенных действий. Он уверен, что не пройдет и нескольких часов, как к нему заявится кто-то из особо сильно разозленных его поведением демонов, но сперва его ждет другая встреча. Будучи в смертном обличии он не мог объяснить что-то напуганной фурии, пребывающей в крайнем замешательстве, но теперь… Теперь он снова преобладает над ситуацией, и он обязан успокоить растерявшегося мальчишку. Чимин не знает его, не успел увидеть перед тем, как Юнги принял слишком быстрое решение любыми путями отомстить за то, что произошло с этой светлой душой. И ведь он никогда не был чертовым спасателем. Никогда не срывался на такие глупости. В особенности, не срывался в мир смертных, но что-то поразило его темную демоническую сущность до такой глубины, что он не мог не сделать того, что сделал. Он прожил целую человеческую жизнь, черт. Ради… Ради подросшей фурии. Прежде чем обернуться, Юнги чувствует, как шум аккуратных, неловких шагов заполняет просторный зал. Его истинная сущность нравится ему больше той слабой человеческой оболочки, в которой он провел тридцать четыре года. Его слух неимоверно острый, все грани чувств накалены до предела, готовые уловить любой шорох, нотку запаха, изменение температуры. Он даже может залезть в мысли вошедшего, если только захочет это сделать. Его собственная сила расходится по телу палящими волнами. Он скучал по ней. Но он не хочет пугать фурию. Особенно, после всего произошедшего, и потому он сохраняет плавную медлительность, когда оборачивается. Кончики его громоздких черных крыльев шуршат по каменному полу. Чимин выглядит так же смущенно и по-детски грозно, как всего минутами ранее на кровати в смертном мире, когда решился следовать своему долгу и убить того, кто, по его мнению, был грязным, виновным. И стоит только их глазам пересечься, как фурия замирает на месте, шумно взмахивая крыльями, и делает робкий шаг назад. Его прежде светлые глаза переливаются красным, и Юнги только в это мгновение вспоминает, что с этой стороны мира он, наверное, не так хорош. Он, наверное, до дикости пугающий. В темных одеждах, с обсидиановыми крыльями, которые в несколько раз больше тех, которые носит за спиной фурия, и с мрачным, давящим взглядом черных глаз. Это его суть. Он должен пугать. Это то, кем он является. Но именно вот этого когда-то человека, а теперь уже посланника смерти, куда больше хочется защитить, и, кажется, он понимает, что вот она. Его участь. Слабость. — Поч-чему… — высокий голос Чимина отбивается эхом от каменных стен, а ладошки его сжимаются в слабые кулаки. Объяснить сложно, когда это самое объяснение столь сильно не вяжется с демонической сущностью Юнги. Властной, беспощадной. Он на секунду прикрывает глаза, упираясь кончиком языка в щеку с внутренней стороны, и глубоко задумывается. Стечение незначительных обстоятельств иногда приводит к чему-то крупному, необъяснимому. Сила горячим жаром слетает с его губ, когда хищные справедливые глаза смотрят в искренне не понимающие. Однажды Юнги видел похожий блеск. Едва ли он хочет вспоминать умирающее тело, тяжелое дыхание и густой черный дым, забирающий мальчишку с собой. Чимину тогда было… Почти семнадцать. Грехи, укрывающие демона, словно собственные крылья, превратились в невинные шалости, по сравнению с тем, что грязное отродье сотворило с его перерожденной фурией. Спасение Чимина не было предназначением Юнги. Не должно было быть им. Это, скорее, маленькая скребущая зараза где-то глубоко внутри побудила его прикрыть глаза и позволить крошечному сожалению разрастить до теплого, огненного желания защитить. — Ты справился быстрее, чем я думал, — мягко замечает Юнги, отвлекая своими словами мальчишку от неуютного молчания. Поймет ли он? Есть ли шанс, что волна жара, исходящая от демона, расставит все по своим местам? Серый жемчуг крыльев так красиво переливается в свете разрушения. Чимин громко дышит, смотря на Юнги открыто и так жалобно, и в это мгновение всё становится ясным. Круглые глаза мальчишки часто-часто моргают, а осознание обрушивается на него гремучей волной боли, страха и хрупкого счастья. — Э-это ты! — дрожащий пальчик указывает на Юнги и сразу же прячется в туго сжатый кулак. Чимин смахивает кроткое оцепенение и позволяет себе пробормотать, зная, что демон всё услышит и так: — Всегда был ты. Всегда был я. Всегда защищал. Всегда наблюдал. Подарил шанс на продолжение и отправил на задание найти собственную человеческую сущность. Это всегда был Юнги. Черт. Влажные глаза смотрят с благоговейным трепетом, от которого по горячей коже бегут мурашки. — Ты не создан для Ада, — осознанно шепчет Чимин, обнимая себя за плечи одной рукой. — Ад создан тобой. Тяжесть чувств снова делает Юнги ужасно жадным. Его мертвое сердце так сильно бьется только рядом с ангелом, с искренним и верным, подарившим душе демона любовь. У Чимина на глазах слезы, а Юнги ощущает так много в это мгновение. Славные честные глаза, встретившиеся с настоящей смертью, доверчиво заглядывают в его холодные, и вечно мертвое сердце демона покрывается слоем жара, издавая очередную цепочку неровного ритма. Его мальчик справился. — Испугался? — Юнги склоняет голову к плечу, уже зная ответ и немного распахивает крылья. Чимин кивает много-много раз, беззвучно всхлипывая и покрывается пунцовыми пятнами, делая несмелый шажок к нему. — Да. Демон шепчет: — Иди ко мне. И даже не понимает, как за секунду распахивает крылья и неистово укрывает ими мальчишку, отчаянно утыкающегося в его шею влажным носом. Он такой хрупкий, маленький, но безумно смелый. Целует Юнги в шею, скулы, ласково лижет уголок губ и замечательно пыхтит, выцеловывая обжигающую кожу. В больших руках Чимин становится совсем маленьким. Уменьшается, ускользает так отчаянно быстро, что обрекает Юнги на падение. Взмахи крыльев сплетаются воедино, а горячие губы накрывают влажные, пухлые, разрушая всё сотканное по кусочкам терпение. Потребность быть ближе, ещё ближе, одним целым — пульсирует на коже болезненным, неутолимым желанием. Природный инстинкт окутывает раскаленным дымом. Юнги нетерпеливо ласкает пальцами нежную щеку и тянется ниже, обхватывая шею Чимина сзади, притягивая к себе вплотную. Годы с этой стороны ощущаются такими расплывчатыми, время почти не имеет своего значения, и Юнги знает, что тот срок, который Чимин ждал своего часа, был потрачен им не впустую. Он взрослел, искал смирение со своей новой сущностью и жаждал того, что впредь заложено в нем инстинктами. Жаждал правосудия, жаждал стать полезным в своем новом предназначении и жаждал найти ответы на вопросы. Почему именно он? Кто сделал его таким? Для чего? И вот теперь одно за одним разъяснения находятся в одном единственном темном демоне, и это захватывает рассудок впечатлительного Чимина. Это заставляет его испытать крайнюю степень покровительства перед Юнги. Это чувствуется в его рвении, в его непреодолимом желании, в суматошных мыслях, в которые демон позволяет себе заглянуть всего один раз, и тут же жалеет об этом. Они срывают его крепкие, натренированные годами томного спокойствия замки. Его глаза неудержимо быстро темнеют, а крылья начинают жить своей жизнью, снова окутывая собой небольшое тело фурии. Тьма сгущается под потолком зала густым туманом. Чимин хватается пальцами за его широкие, напряженные плечи и волнительно заглядывает в глаза. — Ты прожил целую человеческую жизнь ради мести за… — он переживает, эмоции захватывают его, и ему так до боли сложно выговорить напрашивающееся «за меня». И Юнги перебивает его: — Это мелочь по сравнению с вечностью, которая у меня есть. Легкое, нежное тело фурии трепещет, и Чимин прикрывает глаза, не в силах совладать с потоком чувств, которые выходят за его грани и вырываются наружу светлыми искрами на небольших ладошках. Те покалывают плечи демона тонкими иголочками сквозь ткань темной накидки, и Юнги, кажется, должен быть кем-то посильнее верховного демона, чтобы сдержать дикое желание показать фурии, сколько удовольствия он может подарить ему, только бы чужие силы продолжали искриться теплотой. Он так слаб. Так слаб в своем желании, в своем голоде, что рычащий сбитый звук заставляет тело Чимина содрогнуться и выгнуться в спине, когда тонкие губы накрывают его шею и с упоением целуют, наслаждаясь запахом тела. Это выше его сил. Можно только думать о том, как сильно он хочет овладеть Чимином прямо сейчас. Полностью, без остатка. Маленькие пальчики вплетаются в его черные вьющиеся волосы и массируют кожу головы, притягивая к себе до судорожного вздоха. — М-мне нравится… — мычит он, проводя тонкие дорожки за ухом и по затылку Юнги ногтями. — Как ты касаешься меня. Размытый взгляд мальчишки — воплощение похоти. Вкусный, невероятный блеск выбивает из груди демона рокочущее обожание. Юнги знает его слабые места, знает о нём всё, но он совершенно не знает, что происходит с его собственным телом и чувствами, когда Чимин, не боясь, позволяет ему касаться себя, целовать, любить. Это так… ломает. Ломает все его предположения о том, как тяжело будет добиться расположение молодой фурии. Образ, сложившийся у него в голове при первом взгляде на Чимина, разбивается о те грани мальчишки, на которые Юнги прежде не обратил внимание. Увидев душераздирающую сцену насилия, он даже не подумал узнать, чем жертва жила до этого. Какие у него были взгляды, интересы, желания. Но момент медленного раскрытия характера Чимина делает с ним страшные вещи. Местами робкий, неловкий и напуганный, узнав всё, что сделал Юнги, и выскользнув из тьмы неведения, он принимает себя и свою сущность и сводит демона с ума. Тьма закручивается вихрями под потолком, невидимо наблюдая за ними, и Юнги оставляет одну руку в запутанных волосах фурии на затылке, а пальцами второй оглаживает плавную талию, сминая темные ткани одежд, и ведет ею дальше, на поясницу, мягко задевает большим пальцем основание теплых крыльев и чувствует, как молниеносно те вскидываются вверх, разнося потоки ветра по залу. Ему даже не нужно приподнимать чужое тело, подталкивать или применять физическую силу. Она не имеет большого смысла с этой стороны мира. Он просто слегка темнеет глазами, посылая потоки своей силы вперед, и, просачиваясь через его ладонь на пояснице, они заставляют фурию оторвать носочки босых ног от каменного пола и на считанные миллиметры подняться над землей, паря. То, как легко чужое тело поддается силе демона, мутит здравый рассудок Юнги. Он вжимает Чимина в свою грудь и снова накрывает его губы своими. Его массивные, темные крылья плавно подмахивают, закрывая их от чьих бы то ни было глаз. — Ты плавишься от желания, — урчит демон в мелких промежутках между влажными поцелуями. — Скажи, чего ты хочешь? Чимин тяжело дышит, и Юнги недоумевает, откуда в таком небольшом, еще совсем не набравшем сил теле берется столько жара. Столько искреннего желания. И, к своим собственным опасениям, он знает, на что способны эти мстительные создания. Знает, как легко они могут обольщать, если, действительно, захотят этого. Но такой чертовщиной чаще всего занимаются взрослые фурии, прожившие не одну сотню лет, опытные. Чимин же, кажется, пользуется этой привилегией совсем неосознанно. Он снова источает мелкие светлые искры, они прорываются через его грудь, заставляют его глаза ярко светиться, делают кожу мягкой и чистой. И он всем своим существом пластично подстраивается под каждое движение демона. Чертенок. Его пухлые, налитые розовым губы плавно раскрываются, а голос становится до боли нежным, проникая в самое сердце Юнги: — Ты думал о том, чтобы подарить мне удовольствие. Фурия ласково склоняет голову к плечу, опуская пальчики на затылок демона, и Юнги думает, каким чертом он даже не уловил и толики проникновения в свои собственные мысли. — Ты не знаешь, о чем просишь, — его голос хрипит, и он совсем уже несдержанно сжимает тонкую талию фурии, выбивая слабый судорожный вздох. Язык жадно очерчивает подбородок, горло, розовые горячие ушки, оставляя влажные следы, и, это определенно самый чувственный момент между ними. На Юнги накатывает томная волна возбуждения, тягучая, скапливающаяся внизу живота и вызывающая приятную боль. Чимин сладко прерывисто стонет и неосознанно тянется выше, позволяя рукам демона мягко и желанно соскользнуть на поясницу. — Покажи мне, — он шепчет словно в бреду. И Юнги, не думая ни о чем больше, опускает ладони и сжимает его ягодицы, притягивая бедра Чимина вплотную к своим. Так чертовски прекрасно. — Твоё тело невероятное, — рычаще бормочет Юнги, проминая пальцами округлую мягкую плоть. Он чувствует, как погибает. Чувствует силу Чимина так чисто, что неосознанно применяет голодную грубость, сжимая фурию до головокружения. Воздуха едва хватает, когда поцелуи становятся более мокрыми, грязными, с тонкими нитками слюны. Юнги знает, что это не забава. Знает, что не может использовать силу без особой причины. Но ему так хочется показать, дать Чимину прочувствовать всё то, что он чувствует сам. Поэтому он растягивает губы в улыбке и ловит затуманенный желанием взгляд фурии, оставляя между их лицами считанные сантиметры. Мальчишка пытается поцеловать, тянется, распахивает губы, но в одно мгновение резко замирает и в ту же секунду высоко стонет, шурша крыльями и подставляясь под пальцы демона. Сбивающая с ног волна жара ударяет по его груди и мучительно медленно тянется ниже, оплетая соски, талию, пупок и живот. Простреливающая горячая боль туго скапливается в паху, и Юнги видит, как свечение почерневших глаз становится липким, жаждущим. Приятное наваждение точечно проходит по всему его телу, и демону невыносимо сильно нравится смотреть на своего мальчика, пылающего возбуждением. — Ты так сильно желаешь прикосновений, — Юнги отпускает свои бедра и делает плавную волну, потираясь своей эрекцией о возбуждение мальчишки. Искры взрываются под веками. Сладкая волна наслаждения клубками просачивается под кожу и прорастает так правильно, что становится дурно. Чимин блядски стонет, лениво приоткрывая глаза, и безотчетно скользит языком по раскрасневшимся губам, вторя движениям Юнги. — Ты так сильно желаешь меня, – его глаза затуманены жаждой, но он не изменяет себе, выплевывая дерзость с примесью невинности. Что-то дикое, давящее сгущается вокруг, и Юнги думает, что они созданы для того, чтобы показать друг другу свои чувства именно таким путем. Что всё их темное существо жаждет этого, разжигая похоть. — Я создал тебя, — демон выдыхает во влажные губы фурии, давя на него своими широкими плечами, нависая. — Я отомстил тому, кто причинил тебе боль. Я влез в ход истории. Понимаешь, Чимин? — имя мальчишки слетает с губ так уместно, так шероховато оттеняется низким, грудным басом Юнги, будто оно всегда должно было звучать его голосом. — Понимаешь, как сильно я желаю? Высокие, сбитые поскуливания звучат до боли просяще. Демон вдыхает тяжелый, приторный запах фурии носом и со сбитым дыханием не может сдержать еще одного потока силы. Более точечного, более правильного. Он заставляет мальчишку резко выгнуться, откинув голову назад. Темные пряди его волос разлетаются в стороны, а крылья мельтешат в воздухе, толкая его ближе к Юнги. Он чувствует прикосновения. В физической реальности их не существует, демон не трогает его под одеждой, не скользит кончиками пальцев по внутренней стороне мягких бедер, не сжимает аккуратный, налитый кровью член в своей ладони. Но на грани чувств, заполняющих голову фурии, — это происходит. Так ярко и жадно. И они оба ощущают это. Черт, Юнги не зря обречен гореть в аду. Не зря. То, на что он использует свои ценные силы, карается законом этой стороны. Но кто осмелится диктовать ему эти законы, когда не узнавшая всего спектра своих и чужих сил фурия так сладко течет от одних только внушенных ему в голову прикосновений. — Эт-то, — слова совсем не вяжутся, и Чимин вскидывает маленькие ладошки в воздухе, пытаясь схватиться хоть за что-то. В новых, неизведанных гранях удовольствия это выглядит так жалобно, что Юнги, не прилагая много усилий, продолжает дорожку своих прикосновений под одеждой фурии, настойчивую, властную, сжимает ладонь на члене крепче, делает несколько рваных движений вверх и вниз. Искрящиеся чистым светом глаза Чимина закатываются, и он так откровенно стонет и так громко думает о своих потребностях, что Юнги даже не нужно нагло лезть ему в голову, чтобы услышать их. — Ты такой жадный, — он шипит, игнорируя давящую тяжесть внизу живота. — Хочешь взять всё и сразу? И, кажется, кто-то очень хочет покарать Юнги за его грехи и на этой стороне мира. Кто-то, кто создал эту душу, наделил ее этим невероятным телом, дал верховному демону увидеть ее смерть и позволил ему влюбиться в нее. Кто-то, кто хотел удивить, потому что робкие, почти невесомые, невидимые прикосновения мягких пальчиков начинают свой путь снизу его живота, закручивая плотный узел. То, как быстро фурия учится, достойно награды. Обжигающей внутренности и привязывающей их друг к другу награды. — Вот так правильно? — и, черт, он снова делает такой невинный взгляд, будто не он продолжает течь под длинными, уверенными пальцами демона. Правильно. Это, блять, так правильно. Юнги не сдерживает низкий, грудной стон, ощущая невесомые прикосновения на своем ноющем под одеждой члене. Он задыхается в собственном рычании и хватает чужие темные пряди волос, оттягивая их назад до слабого поскуливания Чимина, собирает пальцем смазку с его головки и рассредотачивает ее по горячей плоти. Это ощущается так, будто они полностью захватывают друг друга. Настоящие ощущения прикосновений, перемешанные волны их темных сил, которыми они добавляют еще больше касаний, но не разрушают интимности, сохраняя одежду на своих телах. Это будто именно то, что должно было произойти между ними. Не простой быстрый и грязный секс, а что-то приносящее удовольствие на более высоком уровне. Что-то между фурией и верховным демоном. Их тела, отличные от человеческих, способны на многое, и со знанием этого, Юнги добавляет новую волну темной силы, вырывая из Чимина хриплый, протяжный стон. Его невидимые прикосновения движутся дальше, выпускают напряженный член из пальцев и погружаются глубже, плавно подбираясь к пульсирующему проходу. — Пожалуйста, — Чимин звонко растягивает губы, крепко сжимая веки. Его небольшие пальцы снова находят плечи Юнги и вцепляются в них так остервенело, что демону приходится напрячь мышцы, чтобы не чувствовать прошивающей боли от необузданных сил фурии. — Говори, Чимин, — он скалится, начиная поглаживать напряженное отверстие. — Говори вслух о том, что просишь. Фурия трепещет крыльями, пытаясь вырваться из его рук, распахивает переливающиеся краснотой глаза. Злится и урчит от своих собственных эмоций. И это выглядит так до боли мило, что Юнги хрипло посмеивается, слегка ослабляя давление своей силы. Ему приходится напомнить самому себе, что мальчишка неопытен, что ему достаточно совсем немного, чтобы подобраться к высшей точке удовольствия. И это странным образом подводит к краю и самого Юнги. — Почему? — Чимин срывается на высокое ноты. — Почему ты сделал это для меня? Его глаза затянуты мутной поволокой, мягкие щеки слепят жаркой краснотой, а брови заламываются от силы наслаждения, которое затапливает каждый сантиметр его тела. Почему? Ответить так просто. Ответ, кажется, нашел себя еще до того, как Юнги отправился в небольшое тридцати четырехлетнее путешествие. Он подходит к этому с особенными стараниями. С желанием передать всё с той искренностью, которая по сути своей не должна наполнять его сущность. Он замедляет движения и неторопливо возвращает прикосновения длинных пальцев на болезненно изнывающий член фурии, принимаясь мягко поглаживать. Во взаимном желании доставить удовольствие тот вторит, не убирая своей силы с крупного напряжения демона. И Юнги до безумия хочется довести его одними только словами, одними только чувствами, которые сжигают его изнутри. Он дает Чимину время немного прийти в себя, восстановить дыхание, распахнуть глаза и приблизиться, почти сталкиваясь в мягком поцелуе, но всё ещё не делая этого, сохраняя томное напряжение. — Потому что почувствовал то, о чем никогда даже не мог подумать, — Юнги темнеет глазами, распаляясь в выражении чистоты своих мыслей. Его голос становится тише, переходя на жгучий шепот. — Потому что твое беззащитное человеческое тело не заслуживало того, что с ним сотворили. Потому что между нами есть связь, место которой только с этой стороны, — пальцы верховного демона дрожат от того, с каким трепетом он касается лица мальчишки, пока тот в ответ с неменьшим трепетом прижимается теплой щекой к его ладони, сбиваясь на тяжелое дыхание. — Потому что за сотни лет я не встречал никого, кто обладал бы хотя бы частью твоего очарования, — откровенная похвала развозит не познавшего подобное Чимина, и он заламывает брови, выдыхая слабый стон. Касания их сил продолжают своё движение, и Юнги отчетливо чувствует, как близка его фурия к тому, чтобы догореть. — Ты был испачканным ангелом, а стал истинной темной фурией, — они плавятся в ярком оргазме одновременно, и демон хрипит в самые губы мальчишки: — Моей фурией. Сбитое дыхание оседает сладкой патокой на лицах. Чувство невесомости насыщает тела, и нега, ласково обнимающая плечи, приятно горячит кожу. Сытая полуулыбка Юнги и угольки глаз Чимина — откровение, точечно бьющее под ребрами. Жадная потребность целоваться, горячить воздух, быть ближе пульсирует в руках демона, и он, мягко очерчивая костяшками пальцев щеку мальчишки, на мгновение прикрывает глаза, находя его губы своими. Пылкое касание настолько пропитано нежностью, что заставляет их тела мягко содрогнуться и углубить поцелуй, сплетаясь языками. — Твоей фурией, — Чимин вторит шепотом. Уголки его зацелованных губ тянутся вверх, а тихое шуршание крыльев разгоняет по венам раскаленную кровь. Юнги безмолвно любит. До гулко бьющегося сердца в груди, до пульсирующей боли в висках и удивительно светлеющих собственных крыльев. На самых их кончиках появляется яркая белизна. Он чувствует физическое изменение, явное и точное, раскрывающее его сполна. — Только моей. Искаженная темнота поглощает их незаметно. Вечность объятий сплетенных в одно целое крыльев, — то, ради чего Юнги окрасил свою судьбу в кровавый красный. Лишь бы касаться своего падшего ангела. Своего Чимина. Своей маленькой фурии.