23 минуты

      

***

      Ноа думал, что июнь никогда не наступит. Казалось, теперь абсолютно всегда вокруг будет или холодная сибирская стужа, или же серая оксфордская слякоть. Опасения эти были далеко не беспочвенными: как-никак надломленную Луну из окон базы "Адам" по ночам было видно особенно хорошо. Из-за этого страх того, что жизнь всей планеты может оборваться в ближайший момент, засел прямо под ребрами, ожидая самого неудобного момента, чтобы сжать с силой сердце и начать садистски глумиться.              Время, однако, вопреки всему текло размеренно, без остановок и передышек. День за днем, час за часом лето по-хозяйски обосновывалось в Оксфорде, и никто в мире понятия не имел, хорошо это, или плохо. Мало ли, какие кошмары могут прийти следом за зноем: быть может, в этом году жара испепелит их всех к чертям собачьим или по всему миру внезапно прокатится еще одна волна цунами.              Точно этого не знал никто. Даже Грег лишь разводил руками в стороны, мол, сейчас планета в таких непредсказуемых условиях, что хрен его знает, что произойдет не то чтобы через месяц — а даже через пару часов. И хотя последние недели выдались относительно спокойными, — это, правда, если считать каждодневные стычки с мародерами и отродьями за идеал спокойствия — внутри у каждого человека на базе поселилось глухое предчувствие надвигающейся бури.              Ноа взглянул на свои наручные часы — стрелки на циферблате показывали 16:37.              — Эй, — он легонько дотронулся до плеча сидящего впереди Лестера. — Пойдем. Нам на обход пора.              Лестер недовольно скривился, тихо простонал что-то в ответ, но слова потонули в шуме реки. Его неестественно яркие, будто крашеные волосы перебирал в своих пальцах ветер, а чересчур горячее для мая солнце переливалось в них искрящей рыжиной.              Он повернулся к Ноа полубоком, и, щуря от солнечных лучей свой единственный здоровый глаз, спросил:              — Может, не пойдем никуда, а?              — Лестер…              — Ну, пожалуйста.              — Лестер.              Тон Ноа сделался тверже, непреклонней, а на лице промелькнула тень усталости — не то сейчас время, чтобы прохлаждаться. Нужно возвращаться к своим отрядным обязанностям, иначе нагоняй от Донован получат оба, а это так себе перспектива — особенно для Лестера, за которым после полученной травмы пристально следили.              Он скосил взгляд на часы Ноа. Цокнул языком, хитро ухмыльнувшись:              — Пиздун. У нас еще полчаса.              — Двадцать три минуты — это не полчаса.              — Да ладно тебе… — парень свел брови на переносице, по лицу пробежала шутливая мольба. — Давай хотя бы в тир заскочим. Я выстрелю пару раз и все. Тем более, нам по пути.              Ноа тяжело вздохнул, поджал губы, раздумывая. В его глазах мимолетно блеснуло сочувствие, но он тут же поспешил его сморгнуть: Лестеру подобная снисходительность не нравилась, и Ноа не собирался быть тем человеком, который будет относиться к нему хоть каплю жалостливо. Не тогда, когда он его почти что умолял об этом.              “Со мной все нормально — подумаешь, глаза нет. Мелочь.” — пронеслись в голове чужие слова.              А эта мелочь так и резала Ноа по живому. Потому что видел — Лестер врал. Себе и всем окружающим.              — Ладно, — сдавшись, Ноа закатил глаза. — Пошли в тир. Только ненадолго.              Лицо напротив засияло улыбкой, но у Ноа в груди все равно что-то тихонько заныло.              Они встали с деревянного пирса, подхватили сумки, и, в последний раз оглядев сверкающую водную гладь некогда бывшей Темзы, направились по намеченному маршруту.              Шли недолго, пять минут от силы, но заброшенные городские кварталы в какой-то момент успели резко смениться рощей. Вероятно, раньше это был городской парк — то тут, то там виднелись полуразрушенные будки магазинов, лавки с выцветшими вывесками «попкорн» и «мороженое», а еще детские качели, скрипящие ржавчиной от малейшего порыва ветра. Спустя три года без ухода вся территория поросла чертополохом, крапивой и колючими кустарниками малины, поэтому идти было трудновато: узкая тропинка виляла из стороны в сторону, а ноги вязли, путались в зелени, цепляя на штанины колючки и мелкие травинки.              — Твою мать!              Раздался грохот, и рыжая макушка Лестера вдруг потонула в кустах за очередным поворотом.              Испуг мгновенно сжал горло, и Ноа рванул следом:              — Лестер! Живой?              — Живой, живой… — тут же отозвался он, привстав на локтях: малина расцарапала ему предплечья, на коже тут же проступили капли крови. — Опять спуск не увидел.              — Говорил же, надо было мне идти впереди. Так бы хоть на меня оперся. — Ноа помог встать, придержал Лестера под локти, неосознанно скользнув взглядом по его татуировке на левой руке.              По татуировке — совершенно точно не по напряженному бицепсу.              — Ха-ха, смешно, — прокряхтел Лестер, поднимаясь с колен. — Я бы тебя нахер раздавил.              — Неправда, не такой уж ты и жирный.              Лестер тихонько усмехнулся.              От его глухого смеха сделалось как-то поспокойнее.              — Ну, ладно-ладно, нормально все со мной, — он стряхнул с футболки пару репьев, выпрямился, и, выпячивая вперед грудную клетку, поправил повязку на глазу. Улыбнулся широко, зубасто, и так легко произнес. — Одноногим Циклопом все же не стану. Не в этот раз точно, ха.              А Ноа аж в лице переменился — стоило только услышать это идиотское прозвище, которым Лестера наградили в отряде два месяца назад.              Циклоп звучало, как настоящий приговор. Как злющая насмешка и издевательство. Как перманентное напоминание о боли — поэтому Ноа терпеть его не мог. Не понимал, почему Лестеру самому было не просто не противно от него, а как раз наоборот, забавно и смешно. Причем настолько, что он сам активно использовал эту кличку и чуть ли не сделал ее своим позывным.              Ноа думалось, что будь он на месте Лестера, то точно не смог бы так. Он бы злился, орал, ругался, привычно ворчал и покрывал бы всех матом — да как угодно реагировал, но уж точно не смеялся бы над самим собой с каким-то непробиваемым ехидством и толикой мазохизма.              Тогда, в марте Ноа испугался за Лестера до смерти, но, если честно, он мало понимал, почему именно: кинувшись вслед за Лэйн из машины, он не думал ни о чем. Голова была абсолютно пустой, а тело действовало машинально, на совершенно необдуманных рефлексах, что совсем не было похоже на обычного Ноа: шаг, второй, третий, и он уже на всех скоростях бежал сквозь дождь, холод и зараженных, в панике выглядывая на разбитом асфальте кровавый след. Единственное, что тогда ощущалось физически — это адреналин, набатом рвущий виски, и где-то далеко-далеко, еще на задворках сознания — страх.              Ноа не понимал, откуда он. Не осознавал причин своего жуткого беспокойства, ведь, по сути, Лестер был для него лишь сослуживцем, волей-неволей оказавшимся в одном и том же отряде. Максимум, другом, да и то — по несчастью.              Они не были знакомы до катаклизмов. Не сразу начали общаться, оказавшись в отряде Дмитрия. Их практически ничего не связывало, кроме взаимных перебранок, бенгальского огня с прожженой курткой и выживания в новой суровой реальности.              Почти ни-че-го.              Однако, у Вселенной все-таки были свои планы.              Время в Роткове очень сблизило их. Особенно сильно после гибели Амира: Лестеру одному из немногих было не плевать на смерть товарища, поэтому он поддерживал Ноа, в свою очередь тоже ища в нем какой-то опоры, хотя и несколько своеобразными методами — он самодовольно щеголял прямо под носом, беззлобно подшучивал, втягивал в крошечные словесные перепалки, но все же, отвлекал от вечно гнетущих мыслей и просто… был рядом.              А у Ноа внутри от этого “рядом” то и дело сердце замирало: от до жути хитрого прищура, от понимающего взгляда, от звонкого заразительного смеха, и от волос неожиданно мягких и пахнущих чем-то родным, будто из прошлой жизни.              Он сначала не пытался найти названия своим чувствам. Как-то не задумывался над ними даже, да и не видел смысла. Время для такого совсем не подходящее — апокалипсис, знаете ли, не для признаний.               Но одно Ноа понял точно: этого глупого рыжего идиота, бахвалившегося, как минимум, раз двадцать на дню, и что-то постоянно задевающего у него внутри, он просто не мог позволить забрать.               Когда Лестера спасли, Ноа был готов чуть ли не расцеловать Лэйн за то, что она с одной только арматурой полезла на зараженного, но заметив суровый взгляд генерала, тут же поумерил свой пыл. Однако, без травм, естественно, не обошлось: пара сломанных ребер, очередное сотрясение, ушибы и синяки всех цветов и размеров, а самое страшное — бесповоротно изуродованный правый глаз. И если ребра со временем срослись, а синяки поблекли, то чуть ли не раздавленное глазное яблоко восстановить у адамовских врачей не вышло.              Ноа до сих пор помнил момент, когда Лестер очнулся и понял, что наполовину ослеп: дикий, животный страх вперемешку с тупой досадой исказил на какое-то время его лицо. Ужас, казалось, потушил вечно игривый, смеющийся взгляд, растоптал в пыль его самодовольную ухмылку и сделал таким до жути потерянным, что даже смотреть на его сгорбленный, уставший силуэт было физически больно: контраст между Лестером из прошлого — таким ярким, громким и поистине непоколебимым, — и Лестером из настоящего — поникшим и глотающим остроту несправедливости и злости на самого себя, — был убийственным.              Однако, стоило только оказаться в обществе кого-то еще, — кого-то кроме Ноа, — его лицо тут же перекрывала привычная маска ловеласа и шутника. Через пару часов после своего пробуждения, когда в палату завалился почти весь отряд, Лестер уж вовсю шутил, — что-то про пиратов, ром и крюк вместо руки, — смеялся громко, непринужденно, болтал со всеми так легко и естественно, словно ничего страшного и не произошло. Ноа в какой-то момент даже подумалось, что ему показалось — Лестер, так еще и в унынии? Звучало, как самый настоящий бред.              Но потухший взгляд то и дело пробивался наружу. Заволакивал зеленую радужку пеленой тоски и невысказанной печали, делая ее какой-то… серой.              Ноа видел эту правду. Задавался вопросом, зачем вообще ее нужно было скрывать, но все равно… был рядом.              Придерживал Лестера, когда он оступался на лестнице, менял повязку на глаз, мыл ему голову и приносил таблетки из соседнего крыла. Переехал к нему в комнату, не спал ночами, пока тот скулил от фантомной боли, сидел у его койки после панических атак и был готов вмазать каждому, кто даже в шутку называл его этим гадким прозвищем.              Лестера, правда, казалось, новая кличка никак не задевала. По крайней мере, вида он не подавал, но Ноа все равно не мог спокойно на это реагировать.              Он же видел, как каждую ночь в зрачке Лестера бликами отражались обида и страх. Видел, что он храбрился перед всеми, что натягивал на себя невозмутимый образ, а в одиночестве, или наедине с ним чуть ли не подыхал.              Не могло это слово оставлять в нем лишь гулкую тишину. Не могло не отзываться горечью где-то под ребрами. Ноа не верил в это.              А правда все же жглась на языке у обоих. И говорить о ней было страшнее, чем притворяться.              Один притворялся, что ему не было больно и трудно, другой — что он не понимал, что чувствовал.              Два дебила, ей-богу.              Ноа уже хотел было что-то ответить, съязвить или начать отчитывать, но ничего не вышло, — портить настроение ни себе, ни Лестеру, так ярко лыбящемуся во все тридцать два, не было никакого желания, — поэтому, лишь тактично закатив глаза, он вышел вперед и произнес:              — Ладно, идем. Я первым пойду.              — Раздавлю — сам будешь виноват.              — Да как скажешь.              Ноа коротко и едва заметно улыбнулся: он, казалось, в целом был бы и не против быть раздавленным. При условии, что это сделает Лестер — особенно.              Странно как-то. Ноа чувствовал, что между ними что-то было, видел, знал, что Лестеру он не чужой, но каждая подобная мысль заставляла его одернуться, усомниться, застыть. А вдруг он все не так понял, вдруг эта двусмысленность между ними — лишь его додумки?              Страшно. Страшнее, чем смерть в лапах отродий.              Он поправил лямку рюкзака. Кинув короткий взгляд через плечо, удостоверился, что Лестер стоит на ногах, и двинулся вперед.              Через пару мгновений они уже были у тира, который, если честно, и тиром было сложно назвать: так, импровизированное стрельбище, где вместо адамовских мишеней с ярко красным центром то тут, то там виднелись простреленные жестяные банки, стеклянные бутылки и мешки с песком, а вместо крепких металлических стоек — трухлявые доски и ветки. Появилось это место совершенно спонтанно, когда кто-то в патруле заскучал и решил подобным образом скрасить свое дежурство. Остальные, судя по всему, инициативу поддержали, поэтому вскоре здесь появилось и какое-то подобие на стулья, и кострище, и даже общак с пневматическим пистолетом и пулями — тратить настоящие никто здесь не собирался, уж чересчур расточительно для нынешной реальности.              — Может тоже хочешь? — Лестер обогнул Ноа, буквально в два шага оказавшись у короба с пневматикой. Повертел в пальцах пару металлических шариков. — Как соревнование. По три попытки.              — Давай сам, — Ноа скривился, скрестил руки на груди. — У нас времени всего десять минут осталось.              Лестер вдруг сощурился, потянулся рукой к запястью Ноа.              Повернул его часы на себя, обжигая тонкую кожу мимолетным касанием. Заставляя дыхание предательски сбиться.              Твою мать.              — Двенадцать минут — не десять. — чуть наклонившись и сократив расстояние, произнес он в такой шутливо напыщенной манере, прямо светясь гордостью от того, что смог подловить.              А у Ноа из головы все мысли разом исчезли. Чужое лицо оказалось в какой-то непозволительной близости — настолько непозволительной, что дыхание Лестера прокатилось где-то в районе скул и лба, а в легких место заполнилось его по-странному притягательным ароматом: лосьоном для бритья, растворимым кофе из столовой и совсем немного медицинским спиртом.              Черт.              Ноа сглотнул — нервно, будто даже загнанно.              Зачем он снова так сделал? Зачем снова сокращал дистанцию? Давал какие-то полунамеки, которые не могли четко трактоваться?              В попытке скрыть собственный ступор, Ноа закатил глаза, дернул рукой, отмахиваясь от прикосновения, и отошел в сторону, пропуская Лестера ближе к позициям. Произнес твердо:              — Нет. Не хочу.              А Лестер в ответ лишь пожал плечами, хотя в чуть расширенном зрачке, казалось, сверкнуло разочарование.              — Ну… как хочешь. Я тогда шесть раз выстрелю.              Он встал за импровизированную линию, легко, будто на полном автомате, зарядил пистолет и вытянул руки вперед. Выпрямился, увереннее перехватил рукоять.              Глубоко вдохнул. Протяжно выдохнул.              Раз.              Два.              Три.              Раздался хлопок — не такой оглушительный, как от настоящего пистолета, но тем не менее, прорезающий воцарившуюся безмятежность. Вдалеке от звука встрепенулась какая-то птица, испуганно вскрикнув и захлопав крыльями.              А дальше тихо. Оглушающе тихо.              — Не попал. — через пару мгновений, бесцветно констатировал Лестер. Его плечи чуть опустились, по лицу едва заметно пробежало огорчение.              Ноа нахмурился. Показалось?              — У тебя еще пять попыток. И одиннадцать минут.              Лестер кивнул, поджав губы. Снова встал ровно, поднял пистолет, хотя на этот раз как-то тяжелее, словно руки вдруг налились сталью, а пистолет удвоился в весе.              Вдох.              Ноа от чего-то тоже задержал дыхание.              Солнце прорезало листву лучами, огладило обтянутые белой футболкой плечи Лестера и на несколько секунд подсветило его силуэт. Вены на предплечьях выделились ярко, мышцы перекатились под мягким светом.              Выдох.              Выстрел снова потянул за собой мерзкий шлейф тишины. Солнце ушло за облака.              — Снова. Мимо.              Лестер нахмурился сильнее, как-то чересчур резко опустив руки. Вгляделся вперед, в эти чертовы жестяные банки, которые, казалось, ржали во весь голос, ядовито насмехались над ним — мол, какой же глупостью ты страдаешь, знаешь же, что опять промажешь, а мы останемся стоять целые и невредимые.              И он правда знал это. Знал, но упорно пытался обмануть себя, пытался доказать обратное.              Он же все еще тот, что раньше. Такой же сильный, такой же важный, такой же непоколебимый.              Такой же полезный, нужный.              "Подумаешь, глаза нет. Мелочь.”              Мелочь, а из-за нее Донован то и дело косилась на него, будто намекая, что место в отряде можно легко отобрать.              Мелочь, а Дмитрий все реже начинал брать его на какие-то особо важные задания, давая поручения лишь на уровне "принеси-отнеси-шуруй-в-патруль".              Мелочь, а каждый на базе смотрел на него так же, как на Ника — с жалостью и сквозящим отвращением, от которого самого Лестера почти физически воротило.              Он дернул головой, отмахиваясь от этих мыслей. Спросил, даже не поворачиваясь.              — Сколько у меня еще минут?              Ноа вздрогнул от неожиданности, спешно взглянул на часы:              — Э-э, девять. Девять минут.              Лестер кивнул, поджал губы и снова зарядил пистолет. До легкой дрожи сжал холодный металл в пальцах и выстрелил. Раз, второй, третий… Подряд выпустил все оставшиеся в карманах пули, но ни одна не попала в цель — лишь последняя едва ли царапнула большой мешок у ближайшего к Лестеру дерева.              — Да твою мать! — гаркнул он куда-то вперед и облокотился на сколоченный из необработанных досок стол. Уперся в него кулаками, опустив подбородок к груди.              Ноа не видел его лица, но от чего-то знал, взгляд у Лестера сейчас был до жути потерянным — он всегда делался таким, когда парень сталкивался с чем-то, что не мог более делать так, как раньше.              А не мог он сейчас многое, и с каждым днем этот список увеличивался, как минимум, на одну позицию: из-за того, что зрение постепенно смещало свой фокус, мир вокруг становился двухмерным, терял объемность, глубину. И хотя сначала все оставалось, как прежде, спустя пару месяцев Лестеру стало тяжело определять расстояние до и между предметами — он иногда банально не мог даже поставить чашку, то и дело роняя ее мимо стола.              Не мог налить себе воды — промазывал и разливал всю жидкость по полу.              Не мог нормально спускаться по лестнице — не видел начала и конца ступеней.              И каждый раз замирал от горечи и страха в сердце. Растерянно пялился на эту разбитую чашку, боялся отпустить перила. Падал, сдирал кожу на руках, случайно резал пальцы кухонным ножом.              Но все так же рвался на задания, ходил в этот чертов тир, пытаясь доказать всем вокруг и, самое главное, себе, что ничего не изменилось.              И помощи никогда не просил.              Потому что все было в порядке. Это мелочь.              А у Ноа внутри все от боли за этого идиота сжималось. Сжималось и делалось хрупким, будто фарфор, который осколками впивался в нутро и резал, резал, резал…              Хотелось оградить его от всей боли. Забрать куда подальше и скрыть от всего мира.              — Лестер… — он сделал шаг вперед. Хотел уже подойти вплотную, протянуть ладонь и дотронуться до напряженной, ссутулившейся спины, но в последний момент одернулся, остановился. Сглотнув, продолжил, — Пошли обратно. Пожалуйста.              — Нет, — Лестер резко повернулся; лицо его перекосило от отчаяния, — Пока не попаду хоть раз, не уйду.              И пропылив мимо Ноа, бросился обратно к коробу. Дрожащими пальцами схватил пару пуль, стал уже было заряжать ими пистолет, но уронил все на землю. Опускаясь вниз, громко выругался:              — Блять, да что ж такое-то!              — Перестань… — Ноа опустился рядом, попытался перехватить чужие ладони, но не сумел: Лестер лишь оттолкнул его.              В зелени его глаз глянцем засверкало от необдуманной и отчаянной злости. Вот только не по отношению к Ноа, так рьяно и чутко пытающемуся успокоить, а по отношению к себе.              — Ты ни черта не понимаешь.              — Нет, ты не…              — Да хватит! — Лестер дернулся, отпрянул резко, как от огня, и вскочил на ноги. Дыхание его сбилось, волосы упали на глаза. — Вы же все на меня… как на юродивого смотрите. Даже ты все жалеешь меня и жалеешь, будто я, блять, и правда инвалид, который, даже задницу подтереть себе не может.              — Неправда, — не поднимаясь с земли, Ноа посмотрел снизу, исподлобья; от сказанного внутри все сковало тревогой. — Я так никогда не считал.              — Да? Тогда, еб твою мать, Ноа, дай мне хотя бы себе доказать, что я еще стою чего-то. Что я не калека и не ебанный Циклоп, которым меня все называют. Что все и правда нормально, черт возьми!              Ноа будто ударили поддых — от этих слов его сердце, казалось, разорвало сожалением, причем тем самым, которое Лестер так ненавидел. Хотелось заверить, убедить в том, что все это неправда, жалкая ложь и тупые шутки сослуживцев, но горло саднило от донельзя ядовитой реальности. Реальности, где любая травма была фатальной, а любой неизлечимый недуг — все равно что смерть.              Ноа не собирался лгать. Лестеру уж точно.              Поэтому утешения, которые сдавили грудь, так и не сорвались с его губ. Встали поперек горла и остались там отравляющим комом.              — Сколько у меня еще времени? — Лестер провел рукой по волосам, задевая повязку и нервно снимая ее; белое глазное яблоко смотрелось почти по-кукольному неестественно, будто кто-то взял и вывернул его другой стороной наружу.              Ноа отвел взгляд, — не из отвращения, а больше из-за неимения возможности что-то исправить — и покачал головой:              — Лестер, ты…              — Сколько. У меня. Времени? — угрожающе нахмурившись, перебил он.              Ноа вздохнул, и, скривившись от боли, ответил:              — Пять минут. Даже меньше.              — Хорошо. Я успею, только… Дай мне пули. Пожалуйста.              Лестер замер на секунду, набрал в грудь воздуха. Посмотрел до ужаса разбито, горько, даже умоляюще, и на выдохе, совсем тихо добавил:              — Пожалуйста, Ноа. Пожалуйста.              И эта фраза резанула по самому животрепещущему. Перетерла в пыль весь фарфор внутри Ноа. Будто кислота, проела мысли, оставила после себя темно-красные ожоги и уродливые рубцы. Стала чем-то, что будет щипать солью глаза и отзываться внутри тупой, ноющей болью еще на протяжении очень долгого времени — на протяжении всей их опасной и до отвратительного ненормальной жизни.              Пожалуйста.              Пожалуйста.              Пожалуйста.              Впервые он произнес это так, напрямую. Впервые Ноа не должен был вглядываться в маску распиздяя на его лице, и впервые не нужно было осторожничать, бояться спугнуть такую хрупкую мольбу, ранее зарытую под могильной плитой его дурацкой и ненужной бравады.              Лестер просил не о пулях — он просил о помощи. Без юлений, без самообмана и непробиваемой самонадеянности.              И Ноа стал бы в собственных глазах самым конченым ублюдком, если бы не исполнил эту просьбу.              Он быстро облизал пересохшие губы, устало коснулся своего виска и зашарил по земле рукой. Отыскав под носком своего ботинка металлический шарик, он аккуратно, будто самое настоящее сокровище, поднял его на своей ладони и встал на ноги. Молча протянул Лестеру, смотря ему прямо в глаза, и попытался безмолвно передать то, что у него не выходило, — а может и то, что пока еще было боязно, — выразить в словами: поддержку, беспокойство, тоску, боль, страх…              И любовь. Такую одновременно простую и глубокую, всеобъемлющую, не зависящую ни от пола, ни от времени, ни от обстоятельств вокруг. Как связь — незримую, нерушимую, железную. Пришедшую к ним в такой совсем неподходящий момент и ударившую, будто обухом по затылку.              Лестер приоткрыл губы, хотел было что-то сказать, но тоже не сумел ничего произнести. Да и это, в целом, оказалось сейчас не нужно.              Его кожу обжег холод металла, но вместе с этим в руках осталось долгое, тягучее касание — Ноа, не отводя взгляда от лица Лестера, накрыл его ладонь своею и потянул вперед, к стрелковым позициям. Подведя к линии, легко забрал пистолет, зарядил его и отдал обратно, наконец отпуская.              — Держи. — коротко сказал он и зашел за спину.              Лестер как-то удрученно кивнул, поднял руки с пистолетом, тяжело вздыхая и будто уже морально готовясь к очередному попаданию "в молоко", как вдруг по телу пробежала волна мурашек, от неожиданности заставившая вздрогнуть: где-то между лопаток зажгло еще одно касание. Мягкое, но вместе с этим требовательное, оно нажимало на спину, заставляя выпрямиться, встать ровнее, а тепло тела сзади вело куда-то левее, будто показывая правильное направление.              Зрение минус пять хотя и было очень далеко от идеала, но даже с ним Ноа мог повести в правильную сторону, мог помочь. Он стоял близко, практически вплотную к Лестеру, жал ему одной рукой на спину, а другой отводил татуированное предплечье вбок, и даже несмотря на крошечное расстояние, смущения не чувствовал от слова совсем. Так было нужно, так казалось правильно — смущаться, и уж тем более стыдиться тут смысла не было.              Когда он удостоверился, что траектория выстрела была более-менее верной, Ноа уверенно произнес с небывалой, и даже несколько несвойственной ему твердостью:              — Стреляй.              Они одновременно задержали дыхание.              Выстрел прогремел, как в замедленной съемке. Звук растянулся, сделался гулким, свистящим, настолько мучительно долгим, что пара секунд ощутилась настоящей вечностью.              На часах было 16:58, когда пуля, с дребезгом столкнувшаяся с зеленой бутылкой, разлетелась стеклянными осколками по утоптанной траве.              Ноа застыл на месте, до дикого ужаса боясь пошевелиться. Будто так он спугнет этот шаткий, ускользающий, словно солнечный луч, момент и навеки зависнет в этой липкой, неприятно звенящей в ушах тишине. Будто один вдох — и больше он никогда не коснется ладонями плеч Лестера, не почувствует его запах, тепло. Останется лишь с его призраком, эфемерно холодящим кончики пальцев. Будто все растворится прямо перед его глазами, а сам он проснется в своей по-одинокому холодной постели.              Однако, все вокруг было более чем реальным: и тяжело вздымающаяся грудь Лестера, и упавший на землю как-то чересчур тихо пистолет, и внезапно охватившая пальцы дрожь. А еще блестящий глянец в глазах от того, что все…              — Получилось… — повернувшись лицом, выдохнул Лестер. Расстояние между ними сократилось настолько, что тепло, исходящее друг от друга, они ощутили пожаром, плавно растекающимся по коже.              Ноа, казалось, только сейчас вспомнил, как дышать — в тот момент, когда почувствовал, что его приобняли за шею.              — Получилось. — повторил он следом. Замялся на мгновение, рассматривая лицо Лестера.              И потонул — в обезоруживающе нежном поцелуе, остающимся таким трепетно ласковым даже несмотря на уже колючую щетину под пальцами; в жарких прикосновениях на шее, талии, в крепких объятиях, сжимающих чуть ли не до хруста костей, в сбитом напрочь дыхании и, черт возьми, в таком шатком, минутном, но нужном им обоим спокойствии.              Лестер потянул Ноа на себя так, будто ждал этого момента вечность; мягко положил ладони ему на щеки, огладил кожу большими пальцами и все целовал, целовал и целовал…              Самозабвенно, полностью отдавая себя.              Недосказанности исчезли. Все стало так просто, очевидно, элементарно, как дважды два.              И хорошо. Определенно точно хорошо.              Часы на руке Ноа пропищали, неприятно резанув слух и заставив остановиться. Стрелки показывали ровно 17:00.              — Твою мать, — ругнулся Лестер, прямо в губы. — Что, уже пора?              Ноа кивнул, пытаясь отдышаться.              — Может пошлем их всех нахер, а? — Лестер блаженно закрыл глаза и прислонился лбом к плечу Ноа.              Тот улыбнулся, ответил тихо, при этом медленно проведя ладонью по рыжим волосам:              — Да, давай, иди это в лицо генералу скажи. А еще лучше Донован.              — О, нет, я же не самоубийца, — рокочуще хохотнул Лестер, сжав плечи Ноа чуть сильнее. — Пошлю ее нахер — и нахер полечу только я. Причем сразу прочь с базы.              Ноа улыбнулся — искренне и довольно.              — Идем уже. Полчаса вышло.              — "Полчаса"? А куда делся Мистер "Двадцать-три-минуты-это-не-полчаса"?              — Его один жирдяй по дороге сюда раздавил.                                                 

***