О любви и страхе

Темный небосвод над разрушенным городом пустоты был усеян рваными облаками, словно кто-то сквозь ярость прошелся по небу когтями. Звёзд почти не было видно, и только одинокий лунный свет пробивался сквозь разрывы, бросая мрачные отблески на старую церковь, ставшую убежищем для таких, как они — для тех, кто потерял почти все. Тереза сидела на ступенях церкви, скрестив пальцы и прикрыв глаза. Её облик казался чуждым этому месту, и, наверное, только она могла выглядеть здесь так спокойно. Белое платье с крестами и цепями было неуместно чистым, а белый платок на голове придавал ей почти ангельский вид среди заброшенности. Она, казалось, находилась в своей вселенной, недосягаемая, неподвластная окружающему хаосу. Её хладнокровие и невыразимая доброта были чем-то настолько парадоксальным, что Фантом терялся в своём сознании каждый раз, когда смотрел на неё. Фантом, впрочем, сидел рядом, прислонившись к стене. В одной руке он держал сигарету, дым которой лениво тянулся вверх, растворяясь в темноте. Он молча смотрел на небо, но взгляды иногда касались Терезы, задерживаясь на её лице, закрытых глазах, неуловимой улыбке. Она, как всегда, была далека, но Фантому казалось, что он близок к ней, как никто другой. Он тихо выругался про себя, наблюдая за ней. «Черт возьми, как же ты меня достала своим спокойствием», — думал он, проклиная её и одновременно восхищаясь. Он ненавидел её нейтралитет, её стремление к умиротворению, её веру в возможность мира, — ведь он сам не верил ни в одно из этого. Он потерял всё, что имел, и единственным, что двигало им, была месть. Он ненавидел эту страну, он ненавидел ГВАФ, но с этим, увы, ему приходилось мириться. Все его проклятия словно обжигали его сердце, но рядом с Терезой они вдруг гасли, как тлеющий пепел. — Ты не устала молиться за мёртвых, Тереза? — он нарушил тишину, прикуривая новую сигарету. Она открыла глаза, поглядела на него своим спокойным взглядом, будто слова его совершенно не задели её. На губах появилась мягкая полуулыбка, почти незаметная. — Ты знаешь, АФТ, для меня молитва — это не просто слова. Это связь. Связь с тем, что когда-то было живым и что когда-нибудь снова обретёт покой. Фантом фыркнул, выпускает струю дыма, и зашипел с сарказмом: — Звучит, конечно, красиво. Только ни хрена этого не произойдёт, Тереза. Мир давно стал таким адом, что, если бы ты знала правду, бросила бы эту церковь к чертовой матери. — Может, — её голос оставался тихим и ровным, — но кто-то должен верить. Даже если всё вокруг рушится. Не всё должно становиться разрушенным, Фантом. Он чувствовал, как подступила волна странной, болезненной нежности. Черт, как же она его выводила. Внутри что-то будто подсказывало ему, что он должен её ненавидеть, сжечь своей яростью. Но он не мог. Её тишина становилась его убежищем. — Знаешь, Тереза, — он усмехнулся, глядя на неё уголком глаз, — если бы ты знала, как мне хочется разнести все на куски, может, ты бы и не сидела тут со мной. Чёртова ты миротворка, будь ты проклята… Она только улыбнулась, наклонив голову. — И что тебе мешает сделать это прямо сейчас? Фантом вздохнул, отпустил голову на холодную каменную стену позади себя. Он чувствовал, что слова застревают где-то в горле, вызывая раздражение. Ведь всё, чего он хотел, это чтобы она узнала правду. Но как сказать ей? Как объяснить, что он, чудовище войны, влюбился в неё, женщину, которая верит в мир и спокойствие? — Меня держит лишь одна вещь, — он тихо произнес, затушив сигарету и глядя в её глаза. — Ты, Тереза. Тишина была полной и глубокой, её взгляд не дрогнул, но он почувствовал, что она поняла. — Мы все заслуживаем прощения, Фантом, — сказала она тихо, когда они встретились взглядами. — Даже ты.