Любовь моя

В такой жуткий холод, какой сейчас стоял на дворе, ему стоило выйти из общежития. Тишина вокруг мертвая, ни гудения автомобилей, ни звуков поезда, ни даже переговоров где-то внутри двора-колодца. Ничего. Мороз трещит на стеклах, пар вырывается изо рта клубами, в общежитии горит свет, а на душе такая непроглядная темнота, словно в самых страшных фильмах ужасов. Ни единого убеждения в том, что все это закончится хорошо, если когда-нибудь вообще закончится. Он выскакивает следом, бежит за Чанбином и обнимает со спины, в своей привычной манере, растягивает уголки губ в улыбке, Чанбин засматривается на прелестнейшие ямочки на щеках, хоть и убеждал себя, что больше не будет смотреть на него так. — Чанбин, я же говорил одеться теплее, ты как вышел-то? – Брови хмурятся, взгляд становится суровым, но Чанбин знает, это он для вида. Для образа. Чан застегивает его куртку до верху, шуршит замок, следом пуховик Криса и замерзшую руку донсэна уверенно обхватывают две ладони хёна. – Пойдем быстрее, Хан позже подключится. Они так и бредут, Чан держит руку Чанбина в своем кармане, нежно обвивает и гладит большим пальцем костяшки, а у Чанбина дыхание спирает, сердце так тихонько начинает свою мелодию тук-тук, тук-тук. Нежно. Снег под ногами хрустит, Чан смеется громко, а Чанбин через раз удары пересчитывает. Чан. За руку. Держит и не отпускает. Гладит там, нежничает, еще немного и поцелует совсем как принц! Тепло так становится, что ноги косит, коленки потряхивать начинат, в голове рой пчел, под сердцем бабочки. А что рассказывает Чан, Бин слушал в полуха, больше сердечный ритм отсчитывал и боялся. По-настоящему, по-детски боялся своих глупых чувств. Он всегда так, все привыкли к постоянной тишине, если камер рядом нет, если никто не наблюдает. Такой он сразу молчаливый, стеснительный, глупенький и забавный. Хороший очень, нежный. — Чан? – Чанбин останавливается, весь поток мыслей в голове смывает волной, он видит глаза в глаза, переживание и немой вопрос. – Что не так? — Ты чего? Что произошло? – способностью к чтению чужих мыслей Чан не обладал, но эмпатии и чувственности в нем было достаточно, чтобы искренне удивиться не самому стандартному поведению. — В смысле «Что произошло»? Ничего не происходило. – Чанбин носом кутается в ворот куртки, моргает часто, ресницы замерзают. А руку в кармане отпускают и внимательным взглядом по лицу пробегаются. — Когда ничего не происходит и ты действительно просто молчишь ты совсем другой. А сейчас что-то случилось. – Чан снова попадает в точку. Случилось то, о чем говорить между мемберами не принято. Ребята давно заподозрили между собой кто и к кому какие чувства испытывает. Один раз между трейни признание в любви привело к тому, что оба оказались на улице и с большим долгом перед компанией. Директора дивизионов всегда по максимуму старались избегать конфликтов и скандалов. — Даже если произошло, наше главное правило - о таком не говорить. – Чанбин не намекает, он говорит прямо. Главным правилом для всех групп компании стало - никому не рассказывать не то что об отношениях, даже о чувствах. К кому бы то ни было. — Вон оно что... – Чан замолкает, руки повисают вдоль плеч и по привычке закусывается губа. Чанбин выдыхает, становясь по другую сторону, чтобы Чан мог взять его за другую руку, но Чан не делает ничего. – Ничего никому не рассказывай. Никогда. Правая рука так и не оказывается в кармане Чана, не гладится и не греется. От мороза не только рука краснеет и покрывается цыпками, вместе с ней леденеет и без того ноющее сердце. «Ничего и никому не рассказывай. Никогда». В студии подтягивается Джисон, замечает холодную и колючую как ночной дубак атмосферу между своими старшими, но сказать что-то не решается. Все их общение сводится к простой просьбе сходить кому-то за кофе из автомата в коридоре. На месте усидеть Хану сложно, он закрывает свой ноутбук, вешает наушники на стойку и складывает руки на коленях. Кудри Чана спрятаны под зимней шапкой, которую он привык носить в любую погоду, взгляд такой серьезный и строгий, но что-то в нем плещется такое странное и знакомое, словно он видит это далеко не первый раз. — Что между вами уже случилось? Я с самого начала заметил, но спрашивать не стал, а теперь атмосфера похлеще чем на зоне. –Джисон шутит, чтобы не испортить момента, но никто из двоих не снимает наушники. Хотя в изолированной комнате не слышно ни звука. Оба слышали вопрос и оба проигнорировали. – Я понял. Увидимся дома. Джисон забирает сумку, встает и уходит. Вместе с ним уходит маленький очажок света и тепла, который до последнего грел две холодные фигуры, между которыми напряжение тянулось хлеще проволоки на железнодорожных станциях. Словно облака сгустились над туманным непроходимым лесом самоубийц. — Чан? – Чанбин начинает тихо, знает, что хён сейчас не занят, но в глубинах своих мыслей. — М? – слышится такое же тихое, незаинтересованное в ответ. Бин вздыхает. — Прости. Прости что сказал тебе, я не хотел грузить тебя и тем более не думал, что ты так отреагируешь. Я думал мы семья. – Чанбин тоже закрывает ноутбук, вешает наушники и натягивает на голову шапку, прячет кудри и неловко мнется пару секунд, надеясь, что Чан что-нибудь скажет. Хоть что-нибудь. — Мы действительно семья. Погоди немного, дай мне время подумать. Просто не говори никому об этом, хорошо? – Чанбин кивает, тянется обнять, но Чан, как повернулся, так и отвернулся на кресле вновь к своему столу. Кажется, сегодня ждать его дома не стоит.

***

В общежитии шумно, Феликса смех слышен при входе, низкий и такой заразительный. Хенджин на кухне сидит на подоконнике, свесил ногу одну и двумя руками чашку держит с горячим чаем. — Ой, привет, ты сегодня быстро. – Он спрыгивает и подходит к Чанбину, приобнимает и тут же чувствует, что случилось что-то нехорошее. – Так. Рассказывай. Голоса в гостиной стихли, шум обогревателя не шуршит на фоне, а Чанбин молчит. Что он скажет? Чан же ясно дал понять, никому и никогда не говорить. А если все же не скажет, то Хенджин и сам поймет, ведь у них одно единственное правило. — Скажем так, с Чаном прогулись. – Жмет плечами, подбирает ноги на стуле и прижимается к стене ближе. Хенджин видит, поэтому дует губы как дитя, греет чайник и делает горячий чай. Отопления нет, а вместе с тем и горячей воды. Сынмин выглядывает сначала, заходить не решается, обычно старшие не говорят о таком с младшими, но ведь они семья. — Чего поссорились? Уходили вроде оба довольные. – Не верит в такое Сынмин, да и давно подозревает то, о чем Чан запретил говорить. — Кыш отсюда, взрослые говорят. — Иш ты взрослый, ты меня на полгода старше! – Сынмин вот этого не любил. Обижается и уходит, а Чанбин чай быстро допивает и идет за ним. Снова прячется за своей шторкой на кровати нижнего яруса. Чанбин ее рукой убирает и падает сверху, сжимает так в объятиях и вздыхает. — Ты же сам все понимаешь, что мне тебе объяснять. – Сынмин понимает. Он знает больше остальных. — И что ты сбежал тогда? Он может только это и хотел услышать. – Бурчит еще. Расстроен, что с ним так обращаться. — Он сам спросил, что произошло. Я сказал про первое правило и он больше со мной не говорил. — Конечно не говорил, дубина, он подумал что ты о другом. – Сынмин подушкой бьет Чанбина и переворачивает на кровати, садится рядом, пока Чанбин лежит и думает, встает и возвращается с обогревателем. Поближе, чтобы теплее было. — Я никогда не давал поводов думать о другом. — Как и не давал поводов думать о нем единственном. – Бухается рядом, ложится вплотную. Греются. — Может и к лучшему. Он мечтал дебютировать, а если все выйдет вот так, то я просто сломаю ему жизнь. А скрываться не получится, Чан всегда такой открытый и любвеобильный, что я не смогу сдержаться. Лучше молчать и дальше, помиримся ведь? – Сынмин, конечно, понимает Чанбина прекрасно, понимает его чувства, но все равно что-то под ребром колит, будто неправильно это все. — А как ты вообще к этому пришел? Как ты понял, что именно он? — Если бы я только знал. Никогда не мог даже представить, что буду убиваться из-за такого. – Глаза слезятся. Так некстати, перед младшими только плакать не хватало. У Сынмина взгляд такой сочувственный, добрый, полный нежности. Никогда таким его никто не видел, кроме Чанбина разумеется. С ним все более искренние, чем с самыми близкими людьми на свете. А по-другому и не получается, сам Чанбин такой же. Настоящий, наивный и добрый. Будто живет свою первую жизнь. — Вы точно помиритесь, не расстраивайся ты так. Он ведь тебя тоже невероятно ценит, ты с ним дольше всех нас и больше времени проводишь, не может же это все измениться просто из-за того, что он себе что-то там выдумал и расстроился. – Сынмин обнимает, поддерживает, как может, а от такого плакать хочется только сильнее. Уже не холодно, жарко и в комнате становится теснее, вместе с поздним временем ребята приходят спать. И Хëнджин, что искренне не понимает сути проблемы, и все еще веселый и смеющийся Феликс, веселящий Чонина, а в темноте в глубине комнаты знакомым кошачьим блеском мелькнули глаза. Минхо все слышал. День, второй, третий. Настроение не меняется, на общих практиках Чан выглядит слишком серьезно настроенным, обычно такого не бывало, особенно в последний месяц, он расслабился, получив возможность дебютировать, но сейчас снова держался строго и следил за любым шагом каждого и указывал на ошибку прошлым серьезным тоном. Не объяснял, не исправлял, а просто указывал и говорил Минхо доработать с отдельными мемберами их проблемы в хореографиях. Но про Чанбина не говорил ни слова. Ни разу. Даже не смотрел в его сторону, поэтому та вина, которую ощущал Чанбин за свои слова и несдержанность стала еще больше, разрослась как сорняк, въелась в подкорку и проросла там, как ядовитый плющ. Было сложно, но Чан кажется не собирался решать ничего из того, что произошло между ними. А Сынмин привычно сопровождал Чанбина своим тяжелым взглядом, каждый раз умоляя просто поговорить. Ни объятий, ни прощаний, ни совместной работы больше не было. Все растворилось в том снежном и морозном вечере, как снежинки на ресницах Чанбина. — Поговорить нужно. Идем. – Чан за руку дергает и вытягивает из толпы ребят, выводит за дверь, а на лице Сынмина легко появляется улыбка. Значит надежда есть. Чан строг, смотрит серьезно, сердце колотится так быстро, тук-тук, тук-тук. Руки дрожат, колени подкашиваются. — О чем поговорить? – Такого страха перед родным человеком Чанбин не испытывал давно. Мурашки от самого затылка до пяток, холод табуном ходит по спине, взгляд вверх, в глаза друга. — Прости, что я так серьезно, что так жестоко может быть. Ты не волнуйся, не надо. Я долго думал, меня эти мысли сжирали. Не мог просто вообразить, что дальше делать. Не дай бог кто-нибудь узнает, что будет тогда? С нами и с группой? Такой конфликт компании не нужен, ты понимаешь. – Чанбин как дурачок кивал, смаргивал слезы от переживания, растирал кожу на кисти ногтями, хотя еще совсем недавно эту руку нежно гладил и грел в кармане тот, от чьего ответа сейчас зависит будущее всей группы. – Тебе нужно уйти. Из группы. Из компании. Сердце застыло где-то в горле. Под ногти как будто загнали иголки. Чанбин поднимает голову и с таким неверием смотрит на Чана, словно он сказал что-то в духе "Земля плоская". — Скажи, что ты шутишь, пожалуйста. – Голос дрожит, очень сильно, холодом пробирает под ребра, бабочки умерли в этот момент. Вместо них розы, завявшие, не успевшие зацвести, сбросили лепестки и колкими шипами впились в то, что еще недавно называлось сердцем. — Я очень ценю в первую очередь тебя, я боюсь даже представить, что будет, если в компании узнают о твоих чувствах к кому-то. Мы все пострадаем. – Сынмин, нагло подслушивающий их, от такого удивления едва за дверь не выпал. Уйти? Чанбину нужно оставить мечту всей своей жизни, такую же, как мечту Чана, и просто уйти, потому что влюбился? — Ты уверен, что ценишь меня, а не дебют? – Чанбин расцарапанной рукой смахивает слезы с щек и уходит. Не оглядываясь, не прощаясь уходит и в тот же вечер собирает все свои вещи в общежитии. Каждую привезенную игрушку, с любовью вылаженную в изголовье, одежду, в которой снимались их первые клипы, все, что привез. Те вещи, что он купил из своего кармана для общего уюта оставил. Он делает это для группы.

***

Он ничего не обсуждал с компанией, Чан должен решить это сам. Ни с кем не прощался и никому не писал, взял билет на ближайший поезд и под тоскливую, как настроение, музыку стоял на пероне. Непонятно, кто виноват, кто прав во всем произошедшем. Непонятно ребятам, которым Чан пытался объяснить, в чем проблема, но Сынмин оказался быстрее. Смотрел с отвращением, обидой. Чан собственноручно убил мечту самого близкого человека из группы. И для Чана, и для Сынмина. Каждому Чанбин был ближе всех, огромным клубом поддержки, любви и заботы. Такой надежный и нежный хён, которого так ценили. Холода уже не было, не было чувств и самых стандартных эмоций. Что чувствовать Чанбин тоже не знал. Обида? Злость? Грусть? Не было ничего из этого. Его не поняли, его не услышали, или он сам не смог донести это так, чтобы его поняли и услышали. Ничего не произошло, каждый день случаются вещи и серьезнее, но пыль от растоптанной мечты о дебюте, о когда-то самой нежной любви и восхищении следовала за ним по пятам. Когда он собирал вещи, когда ехал в такси на вокзал, когда стоял в очереди за билетом, когда ждал прибывающий поезд и боролся с желанием шагнуть под него. Вагон качается от количества людей, садящихся в него, внимание заторможено, как способность мыслить, говорить, чувствовать. Осознание, что он действительно потерял все накрывает когда проводница объявляет отправление через пять минут. Последние секунды в Сеуле, последние мгновения, перед тем как пыль от растоптанной надежды перестанет преследовать его. Он смотрит в окно, не плачет и не грустит уже, это давно ушло. Улетело вперед поезда вместе с пылью. В окне провожающих он видит знакомую черную макушку, затем знакомое веснушчатое лицо, слышит крики, но все это кажется такой глупой игрой фантазии, что Чанбин натягивает шапку на глаза, пряча непрошенные слезы под ней. Его будто подхватывает, несет с течением, он надеется, что течение самостоятельно, ведь ноги не слушаются, ватные, дрожат, болят и замерзли. Некому ведь больше греть. Чужие руки поднимают шапку с глаз, убирают челку и нежно оглаживают щеку. Знакомый шлейф парфюма, знакомое теплое тело, знакомые объятия, все такое знакомое, болезненное. Глаза не решается открыть, так тепло стало и звуки вновь стихли, исчезли, ни гудка поезда, ни звука колес, ни криков провожающих. Только слезы застывшие на щеках, семь родных лиц, родные теплые руки и нежный поцелуй в макушку. — Чан?