зависимость.

Утро Мицуи начинается не с кофе. Оно начинается с теплых объятий в уютной постели и теплого дыхания опаляющего голую шею. С теплой улыбки, легкой усмешки, аккуратного поцелуя в висок и нежного шепота: – Доброе утро. Ран для Мицуи всё. Всё и, возможно, даже больше. Ни один день не обходится без утреннего поцелуя, крепкого кофе, бережно затянутого галстука на шее Хайтани и лёгкого, почти невесомого поцелуя в щеку, пока тот не ушел на работу. Не обходится без искреннего «я тебя люблю» из уст Такаши, что в ответ получает лишь теплую улыбку и скромное «и я тебя». Утро Рана начинается в точности так же. Так же, но все усмешки, поцелуи, чувства, эмоции и прикосновения остаются в пределах небольшой квартиры, где, после ухода возлюбленного, Мицуя ещё пару минут стоит у двери с дурацкой улыбкой и чувством порхающих в животе бабочек. Лицо Хайтани же не отображает ни одной эмоции, когда он переступает порог. Нет той нежности и трепетности, нет абсолютно ни-че-го. Ран лицемер. Второсортный актёр одной роли, хорошо умеющий играть с чувствами, а Такаши, сам того не зная, просто стал участником очередной постановки. И, к сожалению, не он один. Спускаясь ниже по лестнице и доходя почти до выхода из темного подъезда, Хайтани достает из кармана черного пальто мятую пачку мальборо. Вздыхает, на время останавливаясь перед дверью, смотря на последнюю сигарету в ней. Ран достает её и сразу же зажимает между губами, попутно быстро открывая дверь и наконец выходя на улицу. Он делает шаг вперед вглядываясь в пасмурное небо, абсолютно не обращая внимания на того, кто ждёт его здесь не меньше получаса. Соя, если быть точным, стоит здесь уже тридцать четыре минуты. Но вместо того чтобы что-то говорить, возмущаться или негодовать, он лишь подходит к Рану, протягивает руку и шустро чиркает зажигалкой, подпаливая сигарету. Табак начинает тлеть медленно тлеть, Хайтани блаженно затягивается, а самому Кавате от этого запаха тошно. Однако, он молчит. И по поводу никотина, и по поводу другой не менее раздражающей проблемы. Кавата и сам прекрасно знает, что сказать ему, в принципе, уже нечего. Его никто не заставляет стоять здесь и ждать кого-то, он, вроде как, сам так захотел. Только чего ждет — не понятно. – Давно тут стоишь? – без особого интереса и энтузиазма интересуется Ран, выпуская изо рта облако белого дыма. – Минут десять, – лжет Соя, наблюдая за тем как изящно Хайтани стряхивает с сигареты пепел, а затем усмехается. – Уверен, что не меньше получаса, – спокойно отмечает он. Врать Кавата умеет искусно, но с таким же успехом Ран каждый раз раскусывает его ложь, словно видит его насквозь. Соя мнется на месте и оглядывается, явно не зная с чего начать. Хотя скорее, пытается набраться смелости, ведь и так ясно, о чём именно он хочет спросить. Но произносить эти слова так сложно, словно сигнал от мозга к языку теряется где-то по пути и застревает в горле комом, от которого не получается выдавить из себя ни слова. – Спрашивай, – лишь произносит Ран, поворачивая голову и пристально глядя в голубые глаза напротив. Бездонные, словно бескрайние синие моря и такие же безутешные, как высокие солёные волны в буре. – Ты ему не сказал? – наконец спрашивает Соя неуверенным тоном, наверняка зная, какой ответ услышит. - Нет, – резкое, четкое и такое предсказуемое слышится из уст Хайтани. – А собираешься? Пауза, а в ответ — тишина. Кавата разочарованно вздыхает, отводит глаза и поправляет съехавшую с плеча лямку рюкзака, с которого слышится звон нескольких брелоков. Это все раздражает, бесит и злит до такой степени, что от отчаяния хочется бессильно упасть на колени и бесконтрольно разрыдаться. Сою бесит собственная беспомощность. Бесит дурацкая влюбленность, похожая на какую-то нездоровую зависимость, бесит неопределенность Рана, бесит его обаятельный парень, бесит тошнотворный дым от сигареты, бесит съехавший рюкзак и звенящие на нем побрякушки, бесит хмурое серое небо, бесит даже пролетающая мимо птица и любое лишнее дуновение ветра. Бесит, бесит, бесит... – Тогда я пойду, – наконец решительно говорит Соя, крепко сжимая рукой лямку рюкзака, но не успевает сделать и шага, как слышит ненавистное: – Нет, подожди. Кавата замирает на месте, словно послушный пёс по команде хозяина, и, честно говоря, сам не понимает почему не может позволить себе уйти. Хайтани же даже не докуривет, но бросает тлеющую сигарету на землю и быстро топчет её туфлем. Он разворачивается и смотрит на Сою, мягко улыбаясь, а тот в момент словно вовсе забывает про все те многочисленные "бесит". Перед глазами только ласковый взгляд Хайтани и его тонкие губы, изящно изогнутые в невесомой улыбке. Перед глазами только тот, из за кого у Сои возникает вполне оправданная ненависть, и тот, из-за кого от этого чувства не остается ничего, кроме ослепляющей влюбленности. Самое страшное — это то, что два этих совершенно не похожих друг на друга чувства, вызывает один человек. Тот самый, что сейчас смотрит на Кавату заботливым взглядом, подходя ближе. Тот самый, что через мгновение наклоняется и мягко целует его в губы. Тот самый, что заставляет что-то часто-часто биться в груди Сои. От этого возникает дежавю. Это продолжается уже так долго, по одному и тому же сценарию, с одними и теми же актёрами, с теми же декорациями, словами, чувствами. Словно клише из глупого бульварного романа. Достаточно долго, чтобы Мицуя понял, почему на пиджаке Хайтани он так часто находит кудрявые голубые волосы, почему от Рана кроме сигаретного дыма пахнет еще и чем-то приторно сладким, заставляющим Такаши стиснуть зубы от обиды, что мертвым грузом ложится на его плечи. Достаточно долго, чтобы Соя понял, что кроме страданий, чувства опустошения и одиночества эти «отношения» ему ничего не принесут. Достаточно долго, чтобы Ран понял, что не может бросить. Ни сигареты, как свою главную вредную привычку, ни Такаши с Соей, как манящую зависимость. Слишком долго для того, чтобы кто-то из трех мог что-то изменить.

Кто из них живет счастливо?

Счастье? Нет, чертовски лживо.

Первый — любит (жить во лжи).

Второй — лжет,

чтоб жить в любви.

Третий — лжет, живет и любит.

Говорят, любовь погубит.