Чувство во мне

      То чувство, которое он испытывал, было сильнее здравого смысла. Это либо должно привести к величайшему счастью, либо разрушить всю его жизнь. И все же, как не противился Гермес так называемому падению в пропасть, он уже летел туда и совершенно не старался хоть как-то затормозить по пути и воззвать к здравому смыслу. А стоило, поскольку — в общем и целом — то, что можно было окрестить отношениями, на деле было тайной за семью печатями, пробиться за которую разрешалось лишь избранным. Их оказалось трое: Виктор, Анастасия и Анонимус, ибо от этих дивов скрыть такое не получится ни разу. Все остальные должны были видеть исключительно благопристойную картину, созданную для публики и соотествующую общим нормам, пускай даже любая сцена совместного появления на публике была обговорена и отрепетирована как на подмостках лучшего театра столицы. Теперь, когда представленный к награде граф и его — о чудо-чудное! — див, который не ест людей, стали знамениты, приходилось больше заботиться о своем имидже, а заодно отказаться от идеи прогуляться за ручку по набережной, как некогда в романтическом порыве предложил сам Аверин. Начать официально сожительствовать было равносильно снятию штанов посреди императорского дворца, а после — дефиле с голым задом мимо членов августейшей семьи с лицом конченного сумасшедшего. Во-первых, они оба мужчины. Ходить по борделям и снимать там миленьких мальчиков можно хоть до икоты, но именно стать парой — нет, это чересчур. Во-вторых, один из них див, а общество еще не так толерантно, чтобы принять этих существ в социум со всеми вытекающими. Поэтому на публике приходилось играть в особую игру, правила которой Кузя если не отвергал, то ворчал на них регулярно. — Почему мы не можем просто пообниматься хотя бы здесь? — Потому что. Кузя, убери ладонь с моего бедра. — Вам не нравится, Гермес Аркадьевич? Пальцы слегка сжались, прошлись по внутренней стороне ноги до колена, а потом шустрая ручонка хотела махнуть выше, но Аверин перехватил ее, серьезно взглянув в чужие глаза. — Хватит. — Но приятно же. — Во-первых, я хожу с тростью и едва шевелю пальцами правой руки, — имей совесть. А во-вторых… Кузя состроил самую невинную гримасу на свете, взглянув так, что сил сердиться совсем не осталось. — Мы на людях. И уж коли ты соблюдаешь правила приличия и выкаешь мне, то будь добр убрать руку с моего бедра. Ответом графу было недовольное сопение. Стоило признать, что отсутствие прикосновений к себе досаждало Аверину едва ли не больше, чем откровенные провокации со стороны Кузи. Хитрый жук не переходил черту, даже когда они остались наедине в номере, стараясь держаться нарочито отстраненно и почти официально; по-дьявольски подначивающий взгляд и благочестивая сдержанность абсолютно точно проверяли колдуна на прочность, а он, в свою очередь, сгорая от нервозности перед грядущим награждением, думал почему-то не о том, как пройдет встреча с императором, а о вещах совершенно не касающихся дела. Например, как им жить вместе с Кузей дальше, поскольку их отношения усложняли все, абсолютно все. Рано или поздно люди начнут спрашивать, почему добропорядочный Гермес Аркадьевич не женится и не заводит детей. Почему так тепло и нежно относится к своему теперь уже почти фамильяру, — можно списать это на гуманность, однако кто-то может заметить нечто большее, и тогда уже есть вероятность прослыть на всю столицу. Колдуна все больше заботила жестокость людей по отношению к дивам, хотя ситуация в каком-то плане и улучшалась, двигаясь шагами черепахи к определенному принятию этого вида и пониманию того, что дивы — как и люди — все разные. Как объяснить Кузе то, что они не смогут, возможно никогда, придать огласке их отношения? Как весь остаток жизни противиться собственному желанию спокойно гулять вместе по улицам города, не стесняясь прохожих, и зажить открыто без утайки? Кузя чужое настроение будто бы считывал как открытую книгу, становясь каким-то задумчивым и молчаливым. Только раз, глядя на дорогущий и пышный костюм Аверина, парень восторженно-щенячьим взглядом глазел на чужое добро, пролепетав что-то про красотищу, которую он сам бы носил с великой радостью. Гермес представил своего дива в таком наряде и не сдержал смешка. — Кузь? — Что? — Потрешь мне спину? — А ты сам не можешь? — Раз прошу, значит не могу. — А как же прикосновения? Я же не могу тебя касаться просто так. — Кузя. Оторвавшись от просмотра телека, Кузя подошел к ванне, лукаво взглянув из-под отросшей челки. Аверин жестом поманил его ближе. — Я не люблю воду. — А я хотел предложить тебе кое-что. — Помыться? Намекаешь, что я грязный? Мужчина рассмеялся, искренне и от души, велев диву снимать одежду. Тот послушно оголился, хотя все еще не понимал, зачем это все надо. — Залезай. — Тут тесно. — Для двоих место есть. — Но тебе же нельзя. Я же не дурак, это я так чисто… — Кузя, вода стынет. Залезай. И Кузя залез, ступая в ванну аккуратно, дабы не задеть Аверина и не причинить ему случайно боль. Ему велели сесть лицом к крану, что вообще поставило парня в тупик, но потом стало приятно и вроде как понятно — колдун обнял его поперек груди, притягивая ближе, и позволил умостить голову на своем плече. Было тепло и хорошо, а главное: они были вдвоем. — Кузь. — М-м-м? — Просто хочу, чтобы ты знал кое-что. — Замявшись, мужчина коснулся губами виска Кузи, обнимая еще крепче. — То, что между нами… Это важно для меня. И кто бы тебе что не говорил, хочу, чтобы ты знал… — Я знаю. — Знаешь? — Да. И для меня это тоже очень важно. Наверное, самое важное в жизни. Гермесу показалось, что парень покраснел, если это вообще возможно; сам он испытывал острое желание подарить побольше нежности прямо здесь и прямо сейчас, причем с — как называл это Кузьма — плотскими утехами это не было связано вообще никак. Просто показать, что ты любишь. Просто развеять страхи, которые царят как в своем, так и чужом сердце; Аверин знал, что его див испытывал их, что и подтвердил, заведя разговор совершенно не про утехи. — А вдруг ты когда-нибудь женишься? Ты ведь наверняка хочешь. И детей хочешь. Куда я тогда пойду? Быть фамильяром — круто, но я не смогу видеть… — Ну-ка, постой. С чего вдруг такие мысли? — Просто. Я не хочу, чтобы из-за меня… Но и без тебя я тоже не могу. Граф тяжело вздохнул. Обхватил Кузю за лицо, заставляя повернуть голову и взглянуть себе в глаза, а потом уверенно и твердо сказал: — Если бы то, из-за чего ты так переживаешь, было так важно для меня, я бы не стал начинать то, что начал. И это кольцо, — тут колдун коснулся украшения, которое носил на цепочке, бросив взгляд на точно такое же на пальце у дива, — тому подтверждение. Я никогда не причиню тебе боль. И не из жалости, понимаешь? Кузя молча кивнул, а потом точно также молча потянулся за поцелуем, мазнув языком по белоснежному ряду чужих зубов и вобрав верхнюю губу хозяина в рот. Аверин поцелуй углубил, вкладывая в него не столько страсть и желание, сколько нежность, сожалея, что именно сейчас он еще слишком недееспособен, чтобы даже обнять парня как следует. Вода остывала. Кузя воду не любил, но стойко терпел, не желая ускользать из чужих рук.       Виктор, будучи человеком добрым и понимающим, был одним из тех немногих, при ком можно было не таиться, пускай и не переходя границ. Маленький дракончик, которого именовали Дракулой, вызывал у мужчины особые приступы нежности, умиляя своим малым размером и обворожительной мордашкой; он смотрел на него не как на монстра, а как на причудливое создание, которое хотелось опекать и приручить добротой, — это нравилось Аверину. Еще больше это нравилось Кузе. — Он запрещает мне употреблять спиртное. — Жалуется колдун другу, глядя на своего дива с напускным недовольством. — Прикрывается предписаниями врача. — Спиртное — яд. А вы, люди, любите травить себя. — Угостив дракончика колбасой, Кузя сел на стул рядом с хозяином, придвинувшись близко. Очень близко. — Я же просто хочу, чтобы Гермес Аркадьевич жил как можно дольше. — Я и без услуг нянечки проживу достаточно. — Нет, Гермес Аркадьевич, за Вами нужен глаз да глаз. — Вы и в постели так друг друга? Гермес Аркадьевич, хозяин, на Вы? Или же это прикрытие для меня? — Не выдержал Виктор, обидчиво насупившись, и скрестил руки на груди. — Я, конечно, не желаю видеть, как вы лобзаетесь, ибо — уж простите — мне дамы милее, но может убавите градус официальности? Кузя тотчас довольно оскалился, положив ладонь Аверину на колено. Тот возражать не стал, накрыв чужую руку своей. Даже то, как обращался колдун со своим дивом, было как-то по-дружески, а то и по-домашнему: то в шутку волосы ему взлохматит, улыбаясь тепло и по-домашнему открыто, то ущипнет за бок с невозмутимым видом, или отвесит легкий подзатыльник; по факту, этого паренька действительно можно было принять за шкодливого племянника графа, если, конечно, не застать парочку врасплох. Тогда можно было стать свидетелем сцен куда более интимных и совершенно не родственных, пока Маргариты не было дома или же Кузя уводил Аверина «рассказывать про географию», наглядно показывая, куда впадает та или иная река и насколько глубоко самое большое озеро империи. — Значит, тебе нравится, когда я показываю силу? — Аверин натягивает поводок чуть сильнее, хватая ртом тихие стоны дива. — Очень, — Кузя выгибается, как радуга, толкаясь в горячую руку мужчины. — Почаще бы… — Не знал, что тебе по душе такие игры. — А ты против? Глаза парня озорно блеснули, и он слегка сжался внутри, из-за чего Аверин неразборчиво выругался, прикусив подбородок Кузи, и тотчас принялся зализывать следы от зубов, покрывая бледную кожу поцелуями. Все еще не до конца восстановившись, колдун играл с огнем, поддавшись порыву, но просто так лежать в постели с этим дьяволенком и не прикоснуться к нему казалось наказанием слишком суровым. В одно мгновение Кузя поменял их местами, нависнув над мужчиной и лукаво усмехнувшись. — Но я и в такие игры люблю играть. — Давай, — Аверин облизнул губы и положил обе ладони парню на бедра, — покажи, что умеешь. Кузя если не умел, то быстро учился; двигался грациозно, плавно, — красивый, будто ожившая мраморная статуя. Комнату наполнили легкие шлепки и стоны, а потом глухой, хриплый стон Аверина, сжавшего пальцы на чужих бедрах почти до синяков. То, что было между ними, — безумно крепкая связь, понимание с полуслова, слаженность во время тренировок, — было поразительным, но понятным для остальных. А вот все остальное… Аверину начинало казаться, что их подозревают. Если уж еще в самом начале Анастасия почуяла запах Кузи на колдуне, то и остальные дивы могли распознать эту метку, помечающую собственность; пришлось прибегнуть к мерам отчаянным и категорически неприятным — Гермес Аркадьевич стал смердить благовониями и ароматическими маслами, как самый заядлый любитель восточной культуры. Кузя на это нос морщил, но ничего не говорил. — Наш император — человек доброй души. — Сказал как-то Виктор, с сочувствием глядя на обиженного Кузю. — Может когда и народ подтянется за ним. — Пока подтянется, он, — див кивнул на завяривающего кофе на кухне колдуна, — жениться успеет. И тогда я буду ему не нужен. — С чего ты это взял? Ты будешь его фамильяром, станешь защищать его род. — Это не тоже самое. — Буркнул парень, тряхнув челкой. — Я не хочу его делить. Виктор смолчал, переводя взгляд с друга на его дива. Мда, ситуация дрянь. Сам мужчина верил, что Аверин скорее просто состарится и отдаст себя на сожрание Кузе, чем женится да детей заведет, но всякое в жизни могло быть. Включая такую межвидовую любовь.       Расследование убитой дивы оказалось делом тяжелым, причем скорее эмоционально, нежели физически, — слишком гадко, слишком жестоко и слишком мерзко. Теперь, глядя на своих товарищей по цеху, Аверин думал: а сколько из них тех, кто хоть как-то сочувствует дивам? Сколько из них хотя бы простую жалость чувствует? Как могут те, для кого дивы еще хуже животных, понять чувство, полыхающее в чужой душе? Добрый и чистый сердцем человек даже зверю зла не пожелает, а тут… Дабы как-то снять напряжение Аверин утащил Кузю на тренировку. Они были на этот раз одни в почти пустом здании, а потому напряжение, создаваемое глазеющими на их тандем, исчезло, позволив как следует выпустить пар. И поговорить заодно. — Я знаю, что тому ублюдку, — пробормотал Кузя уворачиваясь от Плети, — ничего не будет. А может их вообще много и они богатые да влиятельные шишки? Кто-то посадит их за убийство дива? — Мы сделаем все, что в наших силах. — Этого недостаточно. — Оскалился по-звериному Кузя, на ходу меняя обличие. На усталый выдох хозяина он и бровью не повел. Уже потом, когда из дива удалось выбить тренировками лишнюю дурь и запал, граф объяснил ему все, как мог. Долго так, внимательно глядя в чужие глаза. Прижался лбом к чужому, обхватив лицо ладонями, и прошептал: — Я никогда не причиню тебе боль. — Я знаю это. — Мягко коснувшись губами губ мужчины, произнес Кузя. — Ты ведь знаешь, что и я… — Знаю. — Пойдем домой? Граф молча кивнул, напоследок чмокнув парня в висок. Они уже выходили из зала, как вдруг послышались голоса. Знакомые, мужские голоса. — Прости, пожалуйста. Сильно я задел? — Так, как надо. Хотя, я не буду против, если ты загладишь свою вину. — Что… Ты с ума сошел? А если увидят? — Увидят что? Как ты с каким-то мерзким дивом… — Замолчи, ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. — Нет. Не знаю. Аверин осторожно выглянул в темный коридор. Напряг зрение, сощурился и обомлел, захлопнув рот с клацающим звуком. — Что? — Тихо бросил Кузя, подойдя к своему колдуну ближе. — Чего там? — Тихо. Он снова выглянул в коридор, где слышались звуки поцелуев. Потом сдавленный стон и отчаянный шепот: — Хочу любить тебя… — Прикажи, и я весь твой. — Не хочу приказывать… — Тогда дай добро любить тебя. Аверин снова спрятался, уволакивая за собой Кузю. — Придется подождать. Каким чудом они нас не услышали — непонятно, но надо затаиться ненадолго. Надеюсь. — Да в чем дело-то? — Непонимающе произнес див. — Это из-за Мончинского и Владимира что ли? Подумаешь какое дело! Мы занимаемся тем же самым и ничего же. Пройдем мимо, скажем здрасьте и все. Я так есть хочу… — Так, стоп. Ты что знаешь, что они… И давно, позволь узнать? — Да не особо. — Кузя оскалбился, довольный как сытый кот. — Когда ты стал мазаться вот этой всей вонью, а потом я почуял такое же от Сергея, тогда и догадался. Ну и от Владимира пахнет колдуном сильнее положенного. А еще их связь изменилась и… — Ладно, все, я понял. Давай тогда, пошли. Все равно сделаем вид, что ничего не видели, понял? Когда они вышли из зала, корридор уже опустел, — видимо, Владимир все-таки услышал чужое перешептывание и включил здравый смысл, уведя Мончинского куда подальше. Они рисковали, чертовски рисковали, причем поверить в чужую связь Аверину оказалось сложнее, чем в собственную: слишком уж хладнокровным и лишенным эмоций казался Владимир, чтобы потерять голову от страсти. Да и на Сергея он смотрел едва ли не с пренебрежением, явно ощущая в колдуне какую-то брешь и явную слабость. Не такому, как Мончинский, управлять дивом вроде этого, а уж тем более — влюбить в себя. Только кто может судить о любви? Аверин и сам не знал, что это такое, пока чуть не потерял Кузю в том бою с Цепешем. Теперь же им предстоял бой иного рода, в котором победителей могло и не быть, на стороне закона так точно. Те люди, которые торговали девушками и устраивали игрища с дивами, принадлежали не к тому кругу граждан, которых легко убрать с дороги; признавать это было тяжело, а объяснить это Кузе — еще сложнее. — Почему ты обратился за помощью именно к Анастасии? — Потому что она сильный див и сможет быть полезна. — Я тоже сильный. Неужели мы не можем справиться вдвоем? Аверин улыбнулся, глядя на парня с легким прищуром. — Да ты ревнуешь. — Что? — Ревнуешь. — Я не знаю, что это. Уши Кузи предательски запылали. Да, некоторым дивам было крайне сложно считывать человеческие эмоции, спектр которых был порой крайне разнообразен и непонятен для созданий из Пустоши, — некоторым, но не Кузе. Он «очеловечивался» крайне быстро, ему было интересно все, что касалось людей, а после того, как их связь изменилась, став куда сильнее и ярче, даже чем у хозяина и фамильяра, Кузьма считывал эмоции и настроение Аверина с той же легкостью и изяществом, с каким баллерина делает очередное па. Интересно, мог ли он читать мысли? Порой Гермес предпочел бы, чтобы ответ был положительным, потому как для него признаться полноценно в своих чувствах было куда проще мысленно, нежели сказать простое «я тебя люблю» вслух. — Это может быть опасно. Я не хочу рисковать, тем более тобой. — Тем более мной? Но я могу за себя постоять. И тебя если что спасу. — Кузь, перестань. Там, куда мы идем, нам понадобится помощь. Я не собираюсь иметь какие бы то ни было отношения с Анастасией, поверь. — То есть, она тебе не нравится? Аверин издал легкий смешок. — Нравится. Но не так как ты. — В смысле? В глазах дива всполыхнуло что-то странное, дикое; вряд ли когда-либо колдун видел его таким, а сейчас — воистину ревнивый любовник, заставший другого на горячем. Когда-то давно Аверин уже призвал бы Плеть, испугался за свою жизнь, — инстинкт самосохранения и без того до сих пор слабовато стучался в черпную коробку, призывая быть настороже, но мужчина и не думал к нему прислушиваться. Подойдя к диву ближе, он аккуратно, без какого-либо намека на резкость движений, положил руки на чужую талию и прижал к себе, коснувшись носом острой скулы Кузи. — Не знал, что ты такой собственник. Кузя слегка расслабился, но определенное недовольство все еще плескалось во взгляде дива. Его руки, точно плети, свисали по обе стороны тела, и он не предпринимал никаких попыток обнять колдуна в ответ. — Это не смешно. — А кто смеется? Ты даже не понял, о чем я. — Я не дурак, — тихо говорит Кузя, твердо взглянув Аверину в глаза. — Ради того, чтобы защитить тебя, я согласен идти туда хоть со всем Управлением, но дело не в этом. — А в чем? Думаешь, мне есть дело до того, что испытывает ко мне Анастасия? Плохого ты обо мне мнения, раз считаешь, будто я так легко отказываюсь от своих чувств и клятв. Кузя слегка смутился. Выглядело воистину смешно и нелепо, — граф даже не скрывал улыбки, — а с тем див осознал, четко и ясно, одну очень важную для себя вещь: он не будет делить хозяина ни с кем. Он не сможет видеть его счастливым в объятиях другой женщины, притворяясь, что все хорошо, не сумеет врать самому себе. Если Аверин решит остепениться, или же его чувства угаснут, Кузя не сможет причинить ему боль, но зато сделает все возможное, чтобы разорвать эту связь и покинуть его, а возможно и лишить себя жизни, лишь бы только не видеть, не знать… — Оценить чью-то красоту и полюбить — вещи разные, понимаешь? Я уже не в том возрасте, чтобы женская улыбка выбивала почву у меня под ногами, да и никогда, наверное, не был таким глупцом. Ты для меня куда больше, чем красота внешняя. И это тому доказательство. Аверин взял руку Кузи в свою. Поцеловал кольцо, которое парень носил не снимая, а потом увлек его в поцелуй, сам не представляя как оказавшись на полу ванной комнаты, будучи прижатым к полу крепким телом своего дива. Все-таки, Кузя отъелся за время их совместной жизни, пускай на внешней форме это никак не сказалось. А еще стал увереннее вести в паре, уже зная, как заставить любовника пойти на уступки. — Хитрый ты жук, Кузя. — Фыркнул Аверин, чувствуя, как сжались на его ягодице пальцы дива. — Давай хотя бы не здесь, я не в тех годах, чтобы протирать собой кафель. Кузя на это лишь улыбнулся, по-дьявольски сногшибательно.       Когда операция началась, он уже смирился с тем, что Анастасия покорно отирается возле его хозяина и украдкой бросает на него влюбленные взгляды; хотелось демонстративно усесться на чужие коленки, схватить за ворот этого дорогущего костюма и поцеловать так, чтобы у колдуна пальцы на ногах сжались в трубочку, но вместо этого Кузя просто исполнял приказ на совесть щепетильно. Он был немало удивлен, когда оказалось, что в этой операции замешаны еще двое — Мончинский и Владимир — и что эти двое, судя по всему, были готовы сотрудничать. Тот факт, что Сергея едва ли не выворачивало наизнанку от всей царящей кругом мерзости и жестокости, вызывало уважение. Еще большее уважение вызывало то, что свои чувства к диву колдун скрывал очень слабо. — Будь осторожен, слышишь? — Успокойся, — шепчет Владимир, едва заметно коснувшись чужого запястья пальцами, — все будет в порядке. Я же не человек. — Мне плевать. Просто… Черт. Мончинский не мог смотреть на ранения своего дива, не мог удержаться от прикосновения к чужому лицу, проведя по нему костяшками пальцев. Что-то кольнуло Кузю в самое сердце: а Гермес Аркадьевич стал бы также открыто проявлять свою заботу о нем? Когда-нибудь смеет ли он надееяться на то, чтобы получить ласку и нежность при посторонних? Как следует обдумать это у Кузи времени не было. Состязание должно было начаться в любую минуту, однако вопреки первоначальным договоренностям, произошло нечто весьма непредсказуемое: Рождественский настоял на том, чтобы первым дрался именно ягуар Аверина. — Мы договорились, что будет сражаться дива, а не он. — А что, этот мальчишка так слаб, что не может выстоять против одного единственного соперника? Обещаю, друг мой, особо он ему шкуры не испортит. — Этот див мне еще пригодится целым и невредимым. — Не сомневаюсь. Ведь, как ходят слухи, у вас такая сильная связь. Голос Аверина был ледяной, а взгляд тяжелый, пронизывающий до костей; слишком явно он демонстрировал свое недовольство, слишком откровенно выступал против. Последняя фраза, брошенная Рождественским, прозвучала с издевкой, а главное — сочилась чем-то ядовитым, каким бывает тайное знание в случае шантажа. Чужой взор граф выдержал, даже мускул не дрогнул на лице. А вот взгляд, брошенный на Кузю — предупреждающий об опасности и обеспокоенный — выдавал колдуна с потрохами. Кузя вышел на арену. Держался с упорством, достойным лучшего применения, — даже когда ему полоснули по спине когтистой лапой до самого позвоночника, он продолжил бой, почти физически ощущая волнение, волнами идущее от Аверина. Мысленно он мог настроиться на его волну, поймать посыл своего хозяина, но вместо этого, в пылу сражения и в галдеже, устроенном публикой, он услышал его голос: — Ты сможешь. Продержись еще немного, я прошу тебя. И Кузя сделал последний рывок.

***

— Болит? — Да нет, уже зажило все. — Еще следы видны. Вот тут, — холодные пальцы провели вдоль позвоночника, посылая по телу табун приятный мурашек, — сильно он тебя задел. — Зато я выиграл. — Ты мог пострадать. Это моя вина. — Ты тут не при чем, это все этот… Ай, щекотно! Кузя смеялся, как мальчишка. Заливисто так, растеряв всю свою натуру хищника; глядя на него в этот момент, даже не верилось, что парень лет шестнадцати-девятнадцати это на деле — опасное существо, способное на зверское убийство в пылу сражения. Хотя, стоило заметить, что даже в этом случае Кузя не был кровожаден и не стремился к жестоким развлечениям. А сейчас, лежа на кровати и смеясь до слез, он казался даже более уязвимым, чем нависший над ним Аверин. — Буду знать, что ты боишься щекотки. — Собираешься использовать это против меня? — Если это заставит тебя снова вот так смеятся, то да. Аверин склонился еще ниже. Мягко поцеловал Кузю в губы, скользнув рукой по груди дива. Там тоже были следы от когтей, но уже почти исчезнувшие. — Кузь? — М-м-м? — Прости меня. — За что? За что ты все извиняешься? — Ты знаешь за что. Я обещал, что никогда не причиню тебе боль, а на деле… — Перестань. Иначе я обижусь. Колдун хмыкнул, потерся носом о щеку Кузи, едва сам не заурчав точно кот, когда див запустил пальцы ему в волосы и стал слегка массажировать кожу головы. Вдруг стало интересно, а что сейчас делает Сергей Мончинский? Также рассматривает ранения Владимира или же это в их отношениях не в моде? — Как будем праздновать Рождество? — У тебя есть какие-то конкретные предложения? — Прошептал на ухо диву Аверин, положив ладонь ему на грудь. — Любой каприз в рамках разумного, конечно же. — Давай пригласим всех на ужин? — Всех? Это кого же? — Ну, Виктора, Сергея… Губы колдуна, прокладывающие дорожку из поцелуев от одного соска к другому, отвлекали. Когда мужчина вобрал нежную кожу в рот, обведя ореол кончиком языка, Кузя не выдержал и протяжно застонал. — И Владимира позовем? — И его тоже… — Я не против.       Рождество праздновали дружно, в приятной атмосфере, и Кузе на какой-то момент показалось, что в будущем все действительно может быть хорошо. Они будут вот так справлять праздники, — все вместе, как одна семья, — возможно когда-нибудь они с Гермесом смогут отправиться куда-то в далекие страны путешествовать, к дивам наладится отношение и они смогут стать полноценными членами общества, а когда Аверин состарится… А вдруг его колдун захочет, чтобы Кузя его сожрал? Нет, на такое он пойти не сможет. Но если и сможет, то следом добровольно отдаст себя на съедение Владимиру — ему не повредит заиметь кое-какие способности молодого дива. — Скажи, а дивы и люди когда-нибудь любили друг друга? — Ты про плотские утехи или же… — Аверин хмыкает, погладив Кузю по голому бедру. — Как у нас с тобой? — Да. Было такое? — Было. Я думаю, это происходит чаще, чем нам кажется, только не афишируется. Однако я знаю один случай, когда некая графиня влюбилась в фамильяра. — Это не очень хорошая история, да? — К сожалению. Ее муж узнал об этом и сначала убил графиню на глазах у дива, а потом и его самого. Кузя скривился. Ладонь колдуна успокаивающе погладила его по боку, а губы нежно коснулись лба, на что див заурчал почти как самый настоящий кот. — Я слышал, что женщинам запрещено иметь связь с дивами из-за каких-то там кровотечений. Это правда? Ну, что женщины постоянно получают ранения и потом у них долго идет кровь? — Это кое-что другое, Кузь. — Аверин усмехнулся, оголив в полуулыбке белоснежные зубы. — Но толика правды в этом есть. Это касается общих правил, по которым женщины в целом не взаимодействуют с дивами. Хотя, как по мне, правило глупое, поскольку в той истории, которую я тебе только что рассказал, фамильяр не просто взаимодействовал с женой хозяина, но находился рядом с ней почти постоянно. Это и выдало их. — А может женщины не могут иметь дело с дивами, потому что добрее и не станут жестоко с нами обращаться? — Не обобщай. Все люди разные и половая принадлежность не играет тут никакой роли. Вот я, — Аверин обхватил Кузю за подбородок, заглядывая ему в глаза, — разве был жесток с тобой? — Ну… — Что значит ну? Наглая ты морда, Кузя. — Только не… Щекотно! Перестань! Кузя заливисто расмеялся, пытаясь увернуться от ловких пальцев колдуна и сползти с кровати; когда же его губы накрыли чужие, увлекая в долгий, тягучий поцелуй, он не смог устоять.       С Авериным он чувствовал себя по-настоящему счастливым и свободным, — даже ошейник, на который див еще не так давно жаловался, как на символ угнетения собственной свободы, теперь казался почтенным знаком отличия. Лихача на дорогах, пытаясь обойти правила при любом удобном случае, Кузя, — к удивлению его колдуна, — задумывался о вещах серьезных и солидных, которые самому Гермесу и в голову не приходили. Например, пойти на службу, чтобы повысить статус и дабы все, так сказать, все было официально. Аверину эта идея не нравилась. А вот смотреть на меняющегося Кузю, который — как самый обыкновенный человеческий мальчишка — взрослел, набирался мудрости, выдержки и опыта, становилось занимательно. Интересно, какими будут их отношения, если вдруг из шкодливого шалопая этот див превратится в некое подобие Владимира? Хотя, проще поверить, что ежи умеют летать, да и вероятность этого куда выше. Однако на людях Кузя теперь все чаще был одно сплошное благоразумие и порядочность: никаких проказ, ровно как и желания припугнуть народ, не к месту оголив острые клыки. Он задумывался о репутации своего колдуна, а еще о том, насколько важно ему быть в чем-то похожим на него. Быть похожим на человека. Похожим он становился на хозяина и внешне, хотя именно хозяином не ощущал Аверина уже достаточно давно; окрепшая и изменившаяся связь стала крепкой и почти неразрывной, а вот подчинение основывалось совершенно на иных вещах. Когда дядя графа принимает Кузю за сына племянника, становится несколько некомфортно, а с тем лестно: значит, похож. Очень похож. А еще хочется узнать о Аверине больше, унять его боли и переживания, ведь они не просто созависимы друг от друга в традиционном представлении этого слова, — ломка при разрыве связи между колдуном и дивом есть нечто, с трудом объяснимое, а с тем причиняющее обоюдный дискомфорт и даже боль, но это дело другое, о разрыве речь не идет. Просто важно быть рядом, узнать и помочь просто необходимо, ведь они теперь семья. Это слово, произнесенное от чистого сердца Кузей, поселило такую бурю эмоций в душе Аверина, что дотерпеть до окончания визита казалось делом невыполнимым. Хотелось сгрести в объятия, прижать крепко-крепко и по возможности вообще не отпускать, а еще объявить всему миру о том, что так оно и есть — они семья, самая что ни на есть крепкая и настоящая. А еще наконец нормально сказать то, что пылало в груди и просилось наружу, — просто и лаконичное «люблю», которое так пожигало сердце, словно предупреждало: не упусти шанс, он ждет этого; скажи сейчас, ведь потом может быть поздно.       Чем дольше велось расследование о пропаже императорского клинка, тем больше Аверин нервничал. Страх за Кузю, страх его потерять стал постоянным спутником колдуна, ведь теперь им руководила не жалость к диву, не какое-то там дружеское участие, похожее на сострадание и простую привычку, — хотя, и в таком случае мужчина не стал бы лишний рисковать тем, к кому испытывал столь теплые чувства, — а кое-что куда более сильное. Это была любовь; любовь столь глубокая, что щемило в груди от нежности и желания заботиться. Он должен признаться, должен сказать, только когда — Аверин не знал. — Я проверю быстро дом и вернусь. — Говорит Кузя, уже собираясь принять кошачью форму. — Я мигом. — Подожди. — Вдруг Аверин хватает его за руку, ласково проведя большим пальцем по тыльной стороны ладони, и нервно облизывает пересохшие губы. — Ты будь осторожен, хорошо? — Не переживай. — Кузя расплывается в улыбке и быстро чмокает колдуна в губы. — Я могу за себя постоять. — Если что, зови меня. И не ввязывайся в драку, понял? — Да понял я, не в первый раз. И Кузя ускользает, высвободив руку, почти тотчас скрывшись на территории дома. Сердце Аверина пропустило удар. Нехорошее предчувствие давило, заставляя нервничать. Вдруг с ним что-то случится? Вдруг там какая-то ловушка, и Кузя больше не вернется? А потом появляется он. Сильный, до такой степени, что стыла кровь в жилах, императорский див не нуждался в каких-то особых проявлениях своей мощи, чтобы внушать страх. Гермес боялся, но не за себя. — Оставьте его в покое! — Не выдерживает он, встав между дивом и Кузей. Он был готов рискнуть, рискнуть собой, лишь бы только защитить того, кого любил, и, судя по всему, императорский див это почувствовал. — Как же Вы мне нравитесь, — прошептал он, оголив зубы в улыбке, — чертовски нравитесь. Это был первый звоночек, первое предупреждение, и, в отличие от этого шалопая, который восторженно разглагольствовал о том, какая же бешеная энергетика у этого сильного существа, Аверин особой радости не испытывал.       Время шло, гнетущая и неумолимо надвигающаяся опасность напоминала о важности своевременных действий, только вот произошло все спонтанно, как обычно случаются все события подобного рода. Необходимость спасти семью, гнетущее ощущение собственной беспомощности било под дых Аверину, который ощущал себя марионеткой в чужих руках. Кузя рванул в самый центр опасности, почти не спрашивал разрешения, в то время как сердце колдуна пропускало удар за ударом. Ему все больше казалось, что он теряет свой шанс, что возможность полноценно признаться, сделать некий важный шаг утекает из его рук, ровно как и жизнь дорогого ему человека. Человека. Да, Кузя был для него человеком, даже кем-то лучшим. И вот сейчас он находился в опасности, несмотря на то, что вместе с Анонимусом и Анастасией у него было больше шансов выжить, чем в одиночку. Но Аверину это было мало. Даже когда все были в относительной безопасности и удалось успокоить Анонимуса, мужчина все равно чувствовал тревогу и надвигающуюся опасность. Только теперь он никак не мог понять, за кого ему больше переживать: за всю семью или же только за Кузю? — Завтра нам предстоит очень важное дело. Ты должен понимать, что недооценивать потенциал… Кузь, ты меня вообще слушаешь? Кузя вовсю уплетал котлеты, приготовленные Маргаритой, и казался по-идиотски беззаботным. Хотелось дать ему подзатыльник, чтобы мозги на место встали, или запереть где, чтобы вообще не смел браваду казать, но вместо этого Аверин подошел к диву ближе, отобрал уже пустую тарелку у слегка удивленного парня и крепко обнял. — Ты даже не представляешь, как я боюсь тебя потерять. Я даже представить не могу, что с тобой что-то может случиться. — Что со мной может случиться? И почему? — Кузя обнял своего колдуна в ответ, уткнувшись носом в изгиб чужой шеи. — Все будет хорошо, мы справимся. — Точно? — Да. С чего ты вдруг стал сомневаться? Мы же сильные, а с нами еще и подмога будет! Жалко, конечно, что Анастасия… Но мы все равно слишком обалденные, чтобы проиграть. Аверин хмыкнул, полной грудью вдыхая аромат, исходящий от волос дива. Действительно, почему все должно выйти из ряда вон плохо? Может все завершится даже лучше, чем предполагается, а он тут стоит, накачивает Кузю и сам изводится почем зря…       О том, каким наивным дураком он был, Гермес понял, когда императорский див прижал его к стене, едва ли не ломая ему все кости в теле по одной, не прилагая при этом никаких усилий. В этот момент, когда все идет совершенно не по плану и последняя надежда на нормальный исход тает на глазах, Аверин с отчетливой ясностью понимает лишь одно: он потерял свой шанс. Кузя, будто бы в страхе метнувшийся от врага, не слышит чужой мысленный призыв не высовываться, не чувствует — или же намеренно игнорирует — связь, которая гудела от волнения и страха, а потом и вовсе совершает то, что колдун не мог предугадать. Он слышит лишь боевой клич своего дива, видит яростный блеск в его глазах, а потом тишина. Тишина и темнота, плотным одеялом укутывающая Аверина с головой; не было уже ни тревоги, ни боли. Он не чувствовал уже ничего, больше ничего.

***

      Он слышит голоса. Знакомые, вроде как родные, которые должны были пробудить что-то в душе и заставить наконец выйти из странного анабиоза, но вместо этого им все больше завладевала пустота, зияющая, как дыра, доходившая до самого центра земли. Аверин помнил, как орал, как рвался куда-то, и его удерживали, пытались успокоить; помнил, как врезал кому-то, снова пытался высвободиться из чужого захвата, а потом… А что было потом? Ему принесли еду. Колдун поел, ответив что-то, вероятнее всего, даже не по теме. Сколько он слов сказал за это время? Наверное, хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать. Сухое горло исторгало нечто наподобие карканья, — Гермес отвык разговаривать и не очень-то хотел. О чем говорить да и смысл? Никто все равно его не поймет. Он видел жалость в чужих глазах, особенно тех, кто знал истинную причину чужих страданий. Это была не ломка, нет. А потому излечить это не под силу никому, как бы те не старались участием и заботой вернуть жизни прежние краски. Аверин не хотел вспоминать, не хотел ковыряться в собственной почти больной голове, дабы не видеть снова эти глаза, эту шкодливую ухмылку на таком невинном, а с тем по-дьявольски притягательном лице. Для него, Аверина, притягательном. Да и не только лицо, все в Кузе было не таким, как у других, особенным и неповторимым. Его мысли, способ выражения чувств и эмоций, самоотверженность, умение любить, — этого было слишком много в памяти колдуна, а вот вокруг — катастрофически мало. Все исчезло, оставив лишь след отчаяния и боли. Боль гудела, разжигалась, рвалась наружу и наконец настигла мужчину, выбив почву из-под ног. Граф Гермес Аркадьевич чувствовал, как слезы катятся из его глаз, но не хватало сил даже вытереть их. Просто влага, просто своего рода вода. А в груди все больше разверзалась пустота, которую заполняло что-то черное, болезненно-острое, — горечь утраты, только сильнее. Будто колдуну отрубили ногу или руку, так и оставив истекать кровью. А он ведь даже не признался, так и не сказал самого важного; не успел, упустил шанс, как всегда решив, что это все лишнее, ведь Кузя и без того все знает или чувствует. «За все время ты лишь раз ему сказал это, и то — в бреду. По-твоему он не заслужил слышать это чаще?» Кольцо, висящее на груди жгло огнем, но Аверин не снимал его, несмотря на то, что теперь оно тянуло к земле, напоминая о потере. Единственная память, оставшаяся от него. Не защитил, не помог, беспомощно наблюдал, как Кузя исчезает, подобно привидению, у него на глазах вместе с тем, кто уже наверняка сожрал его в Пустоши. Да, Кузя мертв, надо смириться с этим. Выбросить все его вещи, чтобы не напоминали об утрате, все его кошачьи костюмчики, все его книжки и… И прижать их к себе, любовно поглаживать маленькую мышку, с которой играл в облике кота этот шкодник, вспоминая о том, как все начиналось. Вновь погружаяясь в то, с чего начиналась их любовь. — Если ты меня слышишь, пожалуйста, дай знак. Скажи, что ты жив, помоги вернуть тебя… В темноте, когда Аверин не мог уснуть, сжимая в кулаке злосчастную мышь, которая еще будто бы пахла Кузей, он шептал это, крепко зажмурившись и пытаясь настроиться на связь — все еще крепкую, несмотря ни на что. И в тот момент, когда ему вновь казалось, что все безнадежно, что пора забыть и отпустить, он видел чужое лицо и яркую улыбку на нем, а в голове звучали тихие, едва слышимые слова: «я никогда не смогу причинить тебе боль».