Tears Are No Servant / слезы — не слуги

      У него болело в груди. Уже наступило утро. На самом деле, утро наступило довольно давно. Но боль не утихала. Утихнет ли она когда-нибудь? Логика подсказывала, что в какой-то момент она должна утихнуть, но в тот момент ему было трудно доверять логике. Казалось, что боль никогда не утихнет. Может ли человек умереть от печали? Может быть, он станет первым. Это чувство не было чем-то чуждым. Иногда единственным способом, которым он мог выразить свои эмоции, была боль. Их нельзя было увидеть на его лице, их нельзя было услышать в его голосе. Неудивительно, что люди поверили, что у него их нет. А когда весь мир в чём-то убеждён, нет смысла разубеждать его, поэтому он подыгрывал. Резкая боль в груди отвлекла его от мыслей. Почему его тело так себя ведёт? Он не понаслышке знал, что такое боль, на самом деле он считал себя вполне знакомым с ней, но это была не царапина и не укус, которые он мог бы вылечить зельями. Он не мог определить источник своей боли, но она не проходила. Сильная и непреклонная. Почему так сильно болит? Старик когда-нибудь должен был умереть. Что ж, похоже, он оказался не так готов, как думал. Внезапно мир, каким он его знал, исчез, и он снова стал ребёнком. Напуганным, растерянным, потерянным и совсем одиноким. Брошенным. Для этого ребёнка Весемир стал воплощением безопасности, и он так и не стал полностью человеком. Мальчик повзрослел, набрался смелости, встал на путь и сам столкнулся с большим и страшным миром. Но как бы плохо ни было, у него всегда был кто-то, к кому он мог обратиться, если всё становилось слишком плохо, кто-то, кто мог всё исправить. Даже если бы он этого не сделал, он знал, что может, и это было всё, что имело значение. Теперь его чувство защищённости исчезло, и он стал более уязвимым, чем когда-либо. Внезапный стук в дверь напугал его. Нет. Пожалуйста, не сейчас. Он ещё не был готов встретиться с кем-либо лицом к лицу. До сих пор он хорошо держался ради Цири, но сейчас не мог собраться с мыслями. Внезапно почувствовав себя бодрее, он огляделся. Кажется, он сидел на полу, а справа от него стоял старый письменный стол. Чёрт. Комната Весемира. Как он вообще сюда попал? Дверная ручка шевельнулась, и он поспешно вскочил на ноги. Каким-то чудом, благодаря мутациям, он успел добраться до кровати к тому моменту, когда звук открывающейся двери стих. Он рухнул на матрас и окунулся в знакомый запах сырого дерева и розмарина. Весемир. Запах был всё ещё свежим, резким, как будто старший ведьмак был прямо рядом с ним. Но его там не было. Не могло быть. Отогнав эту мысль, он поднял взгляд от пола, как ему казалось, совершенно естественным образом, и встретился взглядом с парой фиолетовых глаз. Он невольно вздохнул с облегчением и тут же почувствовал себя ужасно из-за этого. Нет. Он просто пытался позаботиться о Цири, он не мог позволить ей увидеть его таким. Он не был плохим отцом. По крайней мере, ему нравилось так думать, но хороший отец должен был бы проведать свою дочь, а не пытаться избегать её. — Как Цири? — его голос охрип от долгого молчания. Йен вошла в комнату и закрыла за собой дверь. Она уже должна быть в Новиграде, почему она всё ещё здесь? — Аваллак’х не даёт ей скучать. Полагаю, это к лучшему. Ей сейчас не стоит падать в обморок. — Ей нужно дать время погоревать, — неожиданно для себя возразил он. На мгновение в комнате воцарилась тишина. — Я знаю, — сказала она. — И она будет. Просто не сейчас. Многое должно произойти, Геральт. Как будто он не знал. Она, казалось, поняла, что зашла слишком далеко, и замолчала, виновато глядя на него и ставя миску с супом на прикроватную тумбочку. Он не заметил этого, когда она вошла. Как он мог не заметить? — Я не голоден, — проворчал он, смущаясь от того, как по-детски это прозвучало. Он знал, что протестовать бесполезно, но всё равно жаловался. Это всегда привлекало к нему немного больше внимания, хотя он и не слишком явно этого добивался. Йен снисходительно улыбнулась и протянула ему ложку. Он почувствовал, как уголки его губ дрогнули, и поспешно взял ложку в рот, чтобы скрыть собственную улыбку. Суп был далеко не вкусным, приготовленным из того, что у них было под рукой, но он был тёплым, это была еда, а он был холоден и голоден. Он не заметил, как доел, и, хотя внезапное чувство сытости было немного неприятным, ему стало немного лучше. Йен с довольным видом убрала пустую миску. — Тебе нужно принять ванну, от тебя воняет, — слова были резкими, но её мягкий тон и ободряющая улыбка говорили о том, что она не осуждает его. — Подожди секунду. — Не уходи, — он так крепко схватил её за запястье, что она поморщилась. Немедленно отпустив её, он уставился на свои колени. — Я не буду, — заверила она его. Он мельком взглянул на неё и увидел, что она массирует пострадавшее запястье другой рукой. Он причинил ей боль. Конечно, причинил. Чувствовать себя монстром для него не было чем-то новым, но каждый раз это всё равно причиняло боль. Краем глаза он увидел, как в центре комнаты появилась ванна, уже наполненная водой. Йен окунула в неё руку, и вскоре комната наполнилась паром. — Всё готово, — сказала она, подходя к нему и беря его за руки. — Пойдём наверх. Его внезапно подняли на ноги. Голова закружилась, и тело, продолжая двигаться, врезалось в стоящее перед ним существо поменьше. Они повалились на землю, и он попытался их удержать, но не смог, и они уже точно должны были упасть, когда внезапно остановились. Он обнаружил, что опирается на Йен, а его медальон успокаивается после резкого приступа. — Хорошо, — она слегка запыхалась, но в целом была довольно спокойна для человека, которого чуть не обезглавила ванна. — Сейчас я сниму с тебя одежду, не волнуйся. Он уже собирался сказать, что это было не что иное, как досадное недоразумение, когда его одежда внезапно исчезла. О. Вот так. Внезапно почувствовав себя странно уязвимым, он быстро забрался в ванну. Вода была почти обжигающе горячей, как он и любил. Он почувствовал, как его мышцы поддаются и расслабляются впервые за несколько дней, даже недель. Это было чертовски приятно. С его губ сорвался протяжный стон. Что-то щекотало его кожу. Он опустил взгляд и увидел, что на поверхности воды образуются пузырьки. Они сверкали и лопались, появляясь всё в большем количестве, и вскоре покрыли воду толстым слоем льда. В нос ему ударил запах мыла, гораздо более приятный, чем тот, который он обычно мог себе позволить. Он взял пену в руку, чтобы рассмотреть её из чистого любопытства, и услышал тихий смешок. Йен смотрела на него с улыбкой, в которой проглядывало лёгкое смущение. Она по-прежнему выглядела слишком довольной, как будто пузыри были его идеей, а она лишь любезно согласилась. Он бросил горсть пузырей ей в лицо, но они не попали в цель, а рассеялись в воздухе. Едва сдерживая глупую улыбку, он откинул голову назад и закрыл глаза. Казалось, усталость наконец-то настигла его, и ему становилось всё труднее и труднее не спать. Он ахнул, почувствовав, как мокрая губка ласкает его тело, но не смог открыть глаза. Через секунду его голова была запрокинута ещё сильнее, и вода стекала по его волосам. Затем появились пальцы. Они гладили его кожу головы, скользили по волосам, распутывая узлы. Это должно было причинять боль, но не причиняло, только покалывало. Он почувствовал, как дрожит его губа, и прикусил её, надеясь, что Йен не заметит. Это было так невероятно приятно. Если бы только он мог оставаться в таком положении вечно. Вода снова стекала по его волосам, на этот раз дольше, и пальцы продолжали свою работу. Когда они наконец остановились, он услышал свой тихий стон. Что это вообще было? По его лицу осторожно провели кусочком влажной ткани, а затем погладили по щеке. — Пора выбираться, Геральт. Прошло три часа. Как? Было бы неловко, если бы ты превратился в утопленника. Ха-ха. Он заставил себя открыть глаза и увидел, что Йен смотрит на него. У него сдавило грудь. Это было неправильно. Она смотрела на него так, будто он был чем-то прекрасным и драгоценным, а он знал, что это не так. Он понятия не имел, почему обычно прямолинейная и грубоватая Йеннифэр устроила такое представление ради него. Может, так ведут себя люди в отношениях? Были ли они вообще в отношениях? Должно быть, она в какой-то момент сняла куртку и осталась в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Её волосы были собраны в свободную косу. Было несправедливо, что она выглядела такой красивой, когда он изо всех сил старался не заплакать. — Держись за меня, — сказала она, наклоняясь над ванной. Слишком уставший, чтобы спорить, он позволил ей поднять себя, чувствуя, как дрожит его медальон. В другой ситуации это насторожило бы его, но сейчас это странным образом успокаивало. Он вышел из ванны и тут же был закутан в халат. Конечно, у неё должен был быть халат. Но этот, кажется, был ему впору? И теперь он был сухим? Когда? Он почувствовал себя значительно лучше и, вероятно, мог бы сам дойти до кровати, но решил ничего не говорить. Не то чтобы она когда-нибудь узнала об этом. Геральт обнял её за плечи, она обняла его за талию, и они вернулись в постель. Он ожидал, что она сменит простыни, но, когда он сел на кровать, его снова окутал запах старшего ведьмака, запах, который скоро должен был исчезнуть. От этой мысли у него защипало в глазах. Он подтянул ноги и прислонился к стене. Йен села рядом с ним, вытянув ноги и поставив каблуки на край. — Почему ты солгал?, — тихо спросила она. — Когда? — — Цири. Ты сказала, что не умеешь плакать. Я точно знаю, что это неправда, — её голос был чуть громче шёпота, как будто она пыталась говорить мягко, но на самом деле она любопытничала, и он хотел, чтобы она просто заткнулась. Просто прекрати. — Всё не так просто, — сказал он. — Думаешь, я бы не хотел просто выплакаться и почувствовать себя лучше? Я пытался, правда. Ничего не помогает, так что, пожалуйста, оставь это. До сих пор ничего не работало. Он чувствовал, что его голос слегка дрожит. — Может быть, — она снова погладила его по волосам, — ты не можешь упасть, потому что не веришь, что кто-то тебя поймает. Ты можешь доверять мне. — Я тебе доверяю. — Это было заманчиво, чертовски заманчиво, как та запретная баночка с мёдом, которую Веземир любил прятать для особых случаев. Но он не мог. Он не хотел, чтобы Йен увидела, каким жалким он был на самом деле. И уж точно он не хотел, чтобы она испачкалась в его соплях. От одной этой мысли его так передернуло, что он отпрянул от её прикосновения. — Я просто боюсь. — Это была не ложь. — Мы едва спаслись, а Цири всё ещё в опасности. — Я тоже боюсь. Но мы справимся. Мы защитим её. Вместе. Он её не тронет. — Ты не можешь этого знать. Он сильнее нас. Что, если он… Он увидел, как на её лице вспыхнула чистая и беспощадная ненависть. — Нет. Нет, это невозможно. Он не тронет ни волоска на её голове. Скорее я умру, чем… — Не говори так! — он едва узнавал свой голос. — Не говори так, чёрт возьми! Он выпрямился и внезапно задрожал, тыча пальцем в лицо своей второй половинке. Она в шоке посмотрела на него, но её взгляд быстро смягчился. Ему стало трудно дышать. Он почувствовал, как пальцы касаются его лица, вытирая глаза. Он что, плакал? Чёрт, чёрт, нет… — Всё в порядке, — услышал он её голос, — просто выпусти это наружу. Он не мог не подчиниться. Йеннифэр притянула его к себе, одной рукой обняв за плечи, а другой запустив пальцы в его волосы. Сначала он пытался сопротивляться, это было неловко и жалко, и ей не стоило с этим возиться, но вскоре он почувствовал, как падает в её объятия с тихим стоном. Он прикусил губу, стараясь не шуметь, потому что Цири могла услышать и прийти проверить, а этого никак нельзя было допустить. Судя по вкусу железа на языке, он, должно быть, слишком сильно прикусил губу. Он не разжимал зубов. Его тело тряслось всё сильнее, и сдерживать рыдания становилось всё труднее. Из носа потекло, и у него закружилась голова, поэтому он разжал зубы, чтобы сделать дрожащий вдох. Он чувствовал, как из раны на губе течёт кровь. Каждый вдох, который он пытался сделать, прерывался рыданиями, и он задыхался, он собирался умереть от грёбаных слёз и стать самым жалким ведьмаком в истории. — Всё в порядке, просто дыши, — если Йен и заметила кровь, то не подала виду, — вот так: — он слышал её медленные, глубокие вдохи. Он изо всех сил старался подражать ей, всхлипывая, и хотя в основном у него не получалось, по крайней мере, он больше не чувствовал, что задыхается. Всё его тело всё ещё дрожало от силы его криков, но теперь они причиняли меньше боли, и когда паника отступила, он наконец смог сосредоточиться на женщине, которая держала его на руках, слегка покачивая из стороны в сторону, гладя его по волосам и тихо напевая. Он крепко обхватил её за талию, пытаясь прижаться ближе, уткнувшись лицом в её рубашку. На самом деле он, как и боялся, испачкал её соплями, но ему было уже всё равно. Обычно обостренные чувства подводили его, мир казался таким размытым, словно находился далеко, и единственным, что казалось реальным, было тёплое тело, к которому он прижимался. Он не плакал так много лет. На самом деле, десятилетий. Ему больше не хотелось молчать, его не волновало ничего, кроме того, как хорошо было наконец-то выпустить свою боль наружу. Он рыдал как сумасшедший, но Йен, казалось, совсем не возражала, неустанно обнимая его, гладя по волосам и снова и снова повторяя «Я здесь», словно боялась, что он не услышит. Тяжёлое бремя, лежавшее у него на душе, наконец-то спало, уродливые, болезненные эмоции покинули его тело. Он плакал, пока не смог больше плакать, его рыдания затихли от полного изнеможения, оставив после себя странное чувство опустошённости, но ещё более странное чувство облегчения. Как только его разум прояснился, вернулся стыд. Сильный. — Я… — его голос звучал странно и хрипло, срываясь на середине слога, — я сожалею. — наконец выдавил он. — Чепуха, — оборвала она его. — Тебе позволено страдать, и тебе позволено выражать свои чувства. Ты всё ещё человек, понимаешь? Ему всегда было приятно, когда его называли человеком. Он с радостью заметил, что снова может дышать, а боль в груди утихла. Однако голова у него раскалывалась, как будто по ней ударили молотком, и он дрожал от усталости. Он почувствовал, что Йен отстраняется, и чуть не расплакался снова, но она мягко шикнула на него и приподняла его лицо, чтобы он посмотрел на неё. Он почувствовал, как на его губах появляется слабая улыбка, такая же, как у этой красивой, хоть и размытой женщины, которая вытирала ему слёзы. Она наклонилась, чтобы быстро поцеловать его в лоб, прежде чем заговорить. — Я считаю, что тебе, — она подчеркнула это слово, указав на него, — нужно хорошенько выспаться. — Сейчас день, — заметил он, просто чтобы позлить её. Он так сильно дрожал, что больше всего на свете хотел забраться под одеяло. И, может быть, его голова наконец перестанет болеть, если он немного поспит. Она несильно ударила его по руке, и он жалобно всхлипнул, чтобы подчеркнуть свою беспомощность. Его толкнули на кровать, и внезапно одеяло, на котором он лежал, накрыло его, а вскоре к нему добавились меха. Ему было не так уж холодно, но он решил, что лучше позволить Йен делать своё дело. Матрас прогнулся, и вскоре он почувствовал, как её тело прижимается к нему. Её коса распустилась, и отчётливый запах стал сильнее, смешиваясь с запахом Веземира. Это было приятное сочетание. Безопасное. Она не потянулась к нему, вместо этого дав ему возможность сделать первый шаг. Если бы он совсем её не знал, то подумал бы, что она сомневается. Но он знал её, а Йеннифэр из Венгерберга никогда не сомневалась. Она ждала, пока он найдёт достаточно удобное положение, и это было так невероятно мило, что он, наверное, снова заплакал бы, если бы не был настолько измотан. Милость никогда не была частью его жизни, но, чёрт возьми, он не мог к этому не привыкнуть. Особенно к Йен. К своей Йен. Его Йен. Было так приятно наконец-то называть её так. Он мог бы поцеловать эту Джин. Он так боялся снять чары. Часть его не верила, что она может по-настоящему любить его. Она не верила, что он вообще достоин любви, и уж точно не такой женщины, как Йеннифэр. Но даже самая жестокая правда лучше, чем ничего не знать. Желание, которое я прошептала, когда все это началось Породило ли это любовь, которую ты, возможно, никогда бы не нашел? Этот последний куплет преследовал его с Новиграда. Он не мог выбросить его из головы, как бы ни старался. Каждый раз, когда он ловил себя на мысли о Йен, этот куплет всплывал в памяти, насмехаясь над ним. Каждый раз, когда он смотрел на неё, каждый раз, когда он слышал её голос, каждый раз, когда он чувствовал её запах, каждый раз, когда она прикасалась к нему так, как будто действительно хотела этого. Каждый раз этот куплет всплывал в памяти, вызывая у него чувство опустошённости. Что ж, теперь он мог послать этот куплет куда подальше. Он повернулся на бок и обнаружил, что она всё это время наблюдала за ним. По собственной воле. С любящим выражением лица. Чувствуя, как его переполняет нежность, он бросился сокращать расстояние между ними, выбив из неё дух. — Прости. Я сожалею. — Он приподнялся, очень смущённый, и попытался слезть с неё, но его плечи были прижаты к кровати чьими-то руками. Нет, на сегодня хватит слёз. Он снова опустился на неё, на этот раз осторожно, прислонив голову к её плечу, обняв её за талию и переплетя ноги. Одна рука гладила его по волосам, а другая — по спине. Он закрыл глаза, и комната начала кружиться. Следующее, что он почувствовал, — это шорох соломенного матраса и исчезнувшее тепло рядом с ним. Он издал протестующий возглас, прежде чем понял, что происходит. — Ш-ш-ш, — раздался его любимый голос, — постарайся ещё немного поспать. На его губы лёг поцелуй. Нежный, бережный, учитывая его рану. Рану, которая уже не болела. Геральт заставил себя открыть глаза, которые, чёрт возьми, горели, и увидел силуэт Йен, сидящей на кровати и надевающей куртку. — Мне пора идти, дорогой. В Сторожку.— Верно. — Но я скоро снова увижу вас обоих. Хорошо позаботьтесь о нашей дочери. — Я поеду. — Он не хотел, чтобы она уезжала, но были вещи поважнее его желаний. В последний раз сжав его руку, Йен встала и направилась к двери. Он уткнулся головой в подушку Весемира и изо всех сил старался снова заснуть.