Дурак, поцелуй её

Услышав за спиной отзвуки последних аккордов и шум аплодисментов, Антон поворачивает голову влево и едва успевает зацепить взглядом Асю, когда она уже убегает в коридоры моспродюсера. Поз запрокидывает голову, пытаясь рукой размять шею, Серёжа промаргивается и трясёт рукой. Зрители толпятся возле всех дверей, благо дальние перекрыли, а то опять бы пришлось сорок минут тусоваться в кулисах и ждать пока все разойдутся. Хотя было смешно, особенно когда Ася с Серёгой переругивались путём складывания этих огромных штор в хуёвые фигуры. — Пацаны, до завтра. — Антон поочерёдно жмёт руки Серёже и Диме, похлопывая другой ладонью по спине. — Не уверен, что на разборку останусь, покеда. — Давай, Антох. — Ага, чао. Не забудь разветвитель скинуть, по-братски. Коротко угукнув, Антон идёт сквозь служебников к дальней гримёрке. Это, по сути, просто комната с одним офисным креслом и серый столом, но нет, Шаст, — звучит в голове чужим голосом, — это гРиМёРкА. Он наспех прощается со Стасом, бросает “да, пока, спасибо” очередному встречному и подходит, наконец, к нужному проёму. Он топчется на месте, занося руку для стука, но так себя и не обозначив. Антон заходит, медленно прикрывая за собой дверь. — Ась… — он говорит тихо, уже предугадывая усталый выдох. — Чего? — Звучит задушено и в противовес нарочито резко. Антон понимает, сразу понимает, но проигнорировать не может. Собственная навязчивость встает комом в горле и ни сглотнуть, ни выплюнуть. — Ну чего ты хочешь? Каких признаний? Нет их у меня. — Д… — а-а-а нормально все, ответить уже не получается, не успевается. Ему хотелось сказать какая она замечательная, какая красивая, сильная, умная и трогательная. Ей это уже говорили, наверное, сотни тысяч раз. Антон не знает какими словами передать всю накопившуюся нежность, чтобы она поверила, а не начала отыгрывать. — Ничего нет, пусто. У меня на себя признаний нет, куда там до других. Ася закрывает глаза и со вздохом откидывает голову назад, заставляя невидимые пузырьки в шее лопаться. В своем летучем платье она напоминает шарнирную куклу, которую даже трогать нельзя, а то Антон своими неуклюжими руками разобьет. Хотя потрогать, вообще-то, хочется. Особенно эту щиколотку, скрытую черной кожей, которая очень не к месту лежит на столе. Гораздо лучше она смотрелась бы на его плече. И без обуви. — И ничего не пустая, — Антон, очевидно, сдаваться не собирается. Пусть она думает о нем, что хочет, эта Ася. Хотя нет, лучше пусть думает какой он молодец и как ей подходит. — Ты просто выгорела, такое случается. Это же не значит, что там ничего не было. — Ну да, конечно, — зло и язвительно. Ася открывает глаза и приподнимает голову. — Просто выгорела и не добила сцену, просто выгорела и не дала эмоцию, просто выгорела и не догнала сюжет, прост… — Чш-чш-чш, ну ты чего? — У Антона голос скачет вниз. Рука тянется погладить чужое плечо, но на деле только бестолково дергается. Волоски поднимаются на всем теле (даже там, где их не должно быть), мышцы готовы то ли к побегу, то ли к нападению, а сам он стоит не понимает что делать. Дрочить? Смеяться? Плакать? Покакать? Что? — Да что ты мне тут чи-чи-чи, Шаст? — Слегка визгливо спрашивает Ася и резко поднимается с кресла. Пока она ходит туда-сюда, пытаясь успокоить подкатывающую нервозность, Антон смотрит на заплетающийся в ногах подол. Платье липнет к колготкам, облепляя силуэт, на мгновение затачивая фигуру в скульптуру прямиком из средних веков. Кажется, так высекали ангелов из мраморных камней для уже умерших людей. А вот этот беснующийся явно хочет стать исключением и быть причиной преждевременной шастовой кончины, не иначе. Хотя, Антон и не против, особенно если он сможет и дальше смотреть на эти ноги. Серьезно, таких он в жизни не видел до этого. Осталось только вспомнить как кладут покойников: головой к надгробию или нет. — Я могла бы не придавать этому большого значения, если бы это был один раз, но это даже не третий. Ася садится обратно, сгорбив спину и уронив голову на свои подставленные ладони, отвернувшись от стола. И что ей сказать? Забей хуй, ты молодец? Н-да, поддержка на уровне “не грусти”. Он продолжает стоять неловкой колонной, бестолково подпирающей потолок. Остается надеяться, что это имеет смысл, позволяющий Асе уцелеть, пока на нее сыпется обрушивающийся небосвод. Антон подходит ближе и садится перед ней на корточки. Пальцы подрагивают в попытке прикоснуться к щеке, и по ощущениям проходит, по меньшей мере, минут семь, прежде чем он касается чужого лица и заправляет пряди за ухо. Ася подняла взгляд с пола на него, так что теперь Антон может заметить и воспаленные веки, и подрагивающую бровь, и поджатые губы. В глазах напротив он находит… что? Надежду? Разочарование? Наёбку для уёбка? Он ждал, он так ждал этого момента, когда Вселенная ему скажет “дурак, поцелуй её” и это будет тот-самый-момент, но всякий раз видя её так близко, думал о мокрых ладонях и нелепо отставленной нижней губе. Про выпученные глаза и обрюзгшее после целого съемочного дня лицо даже говорить нечего. Нет-нет, сначала Антон должен выспаться, помыть жопу (по возможности), сбрить щетину, можно зайти к гримёрам и стилисту. И корни подкрасить, но это лучше сделать заранее, чтобы не светить розовым черепом и не чесаться, как вшивая собака. Точно не сегодня. Так, тогда нужно послезавтра перед офисом (нет, вечером) заскочить к красильщику голов (напиши ему прямо сейчас), в четверг ТОЧНО не забыть пойти в душ, но до этого купить новый гель (по дороге домой заедь в магаз), еще предложить довезти Асю до вокзала, взять какие-нибудь пионы по дороге и… стоп. А когда она уезжает-то? — Ты когда обратно поедешь? — Попытка сделать голос менее отчаянным выходит так себе. Антон все еще сидит перед Асей, руки лежат по бокам от её тела и, Господи, если ты есть, дай ему либо силы сдержаться, либо возможность оказаться между её бёдер. Он почти дотрагивается пальцами до платья, но останавливается в сантиметре. Антон бы пошёл дальше, уронил голову ей на колени и замер в этом мгновении на всю жизнь. Его место в жизни здесь, в полутемной комнате рядом с женщиной, к которой он даже не прикасается. — Не знаю, — её голос тихий, почти не слышимый. — Хочу телепортироваться в отдохнувшее завтрашнее состояние, сегодня даже поездку домой не вывезу. — Классно было бы так уметь. — Хуясно. — Вот она и никто больше. Из коридора слышен шум чужих голосов. Слов разобрать не получается, но это и не нужно: главное, чтобы никто сюда не зашёл. Не потому что они здесь делают что-то не то, нет. Они сидят вдвоём, в тишине, под тёплым светом тусклой лампочки и этот момент Антон будет вспоминать если не как самый счастливый, то точно как очень значимый. Вообще-то, у него собралась целая копилка из таких воспоминаний — одно из них тоже связано с Асей, темным пространством тамбура где-то посреди технической стоянки и косяком. Диман ещё ему весь мозг вытрахал проблемами с ментовкой, знакомыми прокурорами и сомнительными затеями. Тогда он впервые, кажется, заговорил с Асей не о работе: они разгоняли какую-то безумную идею, где Бог-из-Машины постоянно юзает кокаин и поэтому весь мир абсолютно сумасшедший. В эту ночь Антон узнал о ней больше, чем за несколько лет до, и спроси кто-либо его о дне, перевернувшим его жизнь — он бы ответил. Они уже не ездят в таких количествах на поездах, но в тот момент он был готов зациклить маршрут Москва-Владивосток, лишь бы не терять эту точку в своём таймлайне. В самом деле, он был укуренный, сентиментальный и разомлевший, а время было небом, в котором они выжигали созвездия бычками-воспоминаниями. Задумавшись и проникшись своим состоянием, он с лёгких поглаживаний кресла перешёл на поглаживания слегка поживее и погорячее. Антон обхватил рукой чужую ногу чуть выше края сапога — под ладонью чувствуется тепло тела, но ткань колготок становится заслоном от переполняющей пылкости и не даёт обжечь обнаженную кожу. Ася следит нахмурив брови, как он перекладывает её ногу на своё бедро, полностью садясь на пол перед ней. — Давай я тебя к себе отвезу? — “дАвАй К сЕбЕ оТвЕзУ” пискляво вторит ему внутренний голос. Да ты серьёзно что ли? Антон не думал ничего такого, когда предлагал, но стоило ему только произнести… Господи, как плохо, он почти предложил ей переспать, чтобы утешить. — Серьёзно? — Ася смотрит, поджимая губы. — Поехали ко мне? Ты вот так хочешь? Он перехватывает её руки свободной ладонью, сминает пальцы, чувствует, как те подрагивают. Второй оставшейся продолжает гладить голень и в этот момент прошибает током. И непонятно, то ли это сердце даёт сбой, то ли статика. — Не хочу, — поясняет спешно, аж голос скакнул обратно в допубертат. — Так, не хочу. Она берёт его ладонь в свои, крутит кольцо на среднем пальце, прикусывая нижнюю губу и мотая головой из стороны в сторону, словно не соглашаясь с чем-то в своей голове. Её руки тёплые, мягкие с аккуратным маникюром. Конечно здесь не будет никаких откушенных заусенцев и обгрызенных до фаланг ногтей. Ася долго водит взглядом где-то в вырезе футболки и Антону резко захотелось сглотнуть ком. — Как ты хочешь? Отношений? — Антон кивает. — Дурак совсем, какие отношения. Это вообще не тот-самый-момент: нет ни цветов, ни красивого костюма, ни даже красивого Антона. Ну хоть утром в душ ходил, и на этом спасибо. Ещё и мысли почему-то не хотят складываться сами собой в поэтичные слова любви, покоряющие сразу и без остатка, как на то был расчёт. Над этим приходится думать, что неприкольно, потому что Антон запросто может сказать хуйню, которую Асю точно от него отстранит, а времени у него в обрез вообще-то. Какая поэзия, в самом деле, у него только две извилины, и те — переругивающиеся между собой коты со смешными выражениями морд. Мяу-мяу, блять. — А это проблема? — Да ну ёпта, хочется простого человеческого жить, разговаривать и трахаться с любовью его последних нескольких лет, и заниматься чем нравится. — Нет же такого, что это единственный кейс за всю историю шоубиза. — Конечно проблема. — Ася гладит большим пальцем его костяшки рук. — Сейчас я актриса шоу импровизации, театра, да даже кино, хрен бы с ним. Но стоит заявить нам с тобой об отношениях — и я перестану принадлежать самой себе, стану просто безликой подружкой в постели Антона Шастуна. Ещё и за развитием отношений можно смотреть в режиме рилтайм. Об обилии шуток про Пугачёву даже говорить не хочу. — Мы никому не скажем. И никакая ты не Пугачёва, она же, ну… в годах уже. — Будем жить, прячась ото всех как в школе? — интересно, с кем это она пряталась в школе? Наверняка это был какой-нибудь популярный старшеклассник, по которому сохли все девчонки. Будь они в одно время в одной школе — запала бы она на Антона? А будь он старше? — Бога ради, Шастун, мне сорок лет, я если захочу от тебя резко отстраниться у меня сустав где-нибудь вылетит. А про Аллу Борисовну зря ты так, она была символом новой жизни в своё время, а теперь — да, её упоминают либо как бабку в эстраде, либо как возрастную любовницу Галкина, и вот себе этой судьбы я не пожелаю. И так уже близко к помешательству на своей внешности живу. На секунду стало стыдно, что про Пугачёву в голове нет ни единого факта. Хотя Антон, между прочим, и сам не так прост: про Фифти-Сента тоже не каждый знает, что он перевернул целый жанр. А уж про то, что альбом Get Rich or Die Tryin’ стал рубежом новой эры? А? А? Как вам такое? А How We Do? Особенно та часть, где он ламбу ставит на крышу эскалейда, она же вообще разъёбная. — Да о чём ты, ты прекрасна, ты себя видела? — он аж воздухом давится, Ася не может не знать как действует на всех мужиков, хоть раз её видевших. Да и на женщин, чего уж там. — Видела и прекрасно знаю этому цену. Сколько ты думаешь я буду хотя бы на этом же уровне? Год? Лет пять? В какой момент моя тревога перейдёт за рамки нормальности? Где будет эта граница? Вот она сидит, печально пряча свой взгляд где-то в его руках. Антон это замечает и слегка напрягает мышцы, чтобы вены вздулись и смотрелись более соблазнительно. Да, он знает как его увешанные ювелиркой руки действует на девушек, и на Асю в том числе. Что ж, в целом, можно подарить ей любое из его колец, но каким способом оно у неё окажется… — Ась. — осторожно начинает Антон. Она не реагирует, продолжая смотреть на его кисти. Дышать становится труднее, как будто он рис полил соусом из толчёного киви, а запил вискарём из продуктов-24. — Что? — Я тоже боюсь — Антон говорит это шёпотом, стараясь не спугнуть неожиданное признание. — Знаешь как говорят? Нежные чувства могут отогнать темень в сердце. — Это кто так говорит? — Это я так говорю. — Антон не выдерживает градус серьёзности и тихо смешливо фыркает. — Ладно, спиздил у кого-то, не помню уже у кого. Ася улыбается и Антон видит в ней злополучную Катерину из тёмного царства. Режиссёр гений, абсолютно точно, раз поставил её на эту роль. Но желание стать кучевым облаком и спрятать этот луч омрачает всю радость. Тыщ-тыщ, пошла нахуй, ревность ебаная, Ася этого не заслуживает. — Ты же знаешь что это так не работает? — она ёжится, передёргивает плечами и Антону хочется в эту же секунду отдать ей свою куртку, чтобы она сидела в неё укрывшись. Не хочется людям показывать Асю такой разбитой, но продемонстрировать картину, где она сидит в его вещах — да. — Нет этой всемогущей силы любви, исцеляющей болезни и отгоняющей драконов. А уж красавчики-спасатели мне и подавно не нужны. — Знаю, конечно. Но я и готов, типо, к этому? — Уже подзаебала, если честно, всеобщая идея о собственной молодости, так-то во всех смыслах свою юность уже перерос. — Что я, не понимаю, что ли, что нам не по двадцать. Мне..Я.. Короче. Не увиливай. Ты мне нравишься, Ась. Очень. — Даже и не собиралась, — она улыбается мягко, ласково и сердце заходится орущей дурниной. В глазах уже нет безнадёжной тоски, от которой не знаешь куда деться. От Аси совсем не хочется бежать, но от этой невысказанной печали хотелось заслониться. Если так, то Антон - рыцарь, его любовь — шпага, а юмор — щит. Иногда shit. — Ты уже вырос, Шаст. Конечно вырос. Ася смотрит в глаза несколько секунд, слегка приподняв брови. Выражение её лица становится то ли печальным, то ли смущающимся, то ли растерянным. На последнюю фразу вовсе не отвечает. Ладони с каждой минутой становятся всё более влажными. Он всё испортил? Он всё испортил. Нельзя было ей этого говорить, ну нельзя было. Не тот момент, Антон, ты что — не видишь? — Да и не планировал я тебя спасать. — продолжает он, решив не заканчивать всё так глупо. — Впрягаться, помогать — да, а вот всё это насильное вытаскивание… Не моя история. Ася запускает руки в свои волосы, опустив локти на колени. Её макушка стала к нему ближе и Антону очень страшно потерять весь свой рассудок, вдохнув запах чужих волос. Они у неё очень вкусно пахнут, в любой игре он наклоняется поближе, лишь бы услышать этот запах снова. Это всегда разное, новое, необычное, но целиком её описывающее. Она утыкается головой в его грудь, сложившись почти пополам. Антону она кажется сейчас очень уязвимой, трепетной: хочется подхватить на руки и унести из этих сложных переживаний, слишком тяжёлых для неё одной. Собственное волнение ушло со сцены, передав ведущую роль какой-то теплоте что ли. Он тянет к Асе освободившуюся руку, обхватывая за талию и притягивая к себе ближе. Думается, что его признание добавило пару сотен грамм в её и без того весомое напряжение. Она цепляется в ответ своими, подтягивая себя совсем к краю кресла, не хватало ещё чтоб свалилась. Тишина между ними шёлковая почти, приятная, как ткань на чужом платье, её хочется сохранить где-то в закоулках памяти и возвращаться, когда покажется нелегко. Позади остались проваленные истории, выжатый Стас, разговор без начала, конца и ответа. Впереди лишние головные боли от собственных глупых решений и страхов, следы побеждённых колебаниями надежд без веры в воскрешение, но всё это потом. Сейчас есть размазанное сердце, желанная женщина, прячущаяся в объятьях от кошмаров и собственная сентиментальность. Он возмутительно разнежился и от своей любви почти умирает. — Да к хуям оно всё пошло, — резко говорит Ася. Она кладёт руку на его лицо, пару раз мазнув большим пальцем по щеке, утягивая в поцелуй. Какого ж хуя, это он должен был первым это сделать, всё пошло совсем не так. И щетина колется, и сам с душком. Антон плавится, сдаётся и тянет Асю к себе на колени, поудобнее перехватывая в талии. В этот момент всё проясняется. Пол холодный, ноги уже сто раз затечь успели и неприятно покалывают, колено вот-вот откажет (завтра стопудово вообще не разогнётся), но ничего правильнее в жизни не было, нет и не будет. Вес чужого тела размазывает по паркету, он себя не соберёт, да и не очень хочет, если честно. Это ужасно, просто отвратительно, они валятся на пол, так и не разлепившись друг от друга. Антон целует Асю, обхватывая её талию так, что между ними не остаётся пустых участков. Она вжимается всем телом, продолжая гладить его лицо, а второй рукой болезненно сжимая плечо. Воздуха снова не хватает, но оторваться сейчас — значит проебать все свои шансы. Вселенная дала ему намёк — здесь ничего не было идеально, но они сделали всё верно. — Поехали? — Поехали. — Но по дороге в магаз заедем, а то у меня гель кончился.