Killing butterflies

У Гермионы круги под глазами, и знакомым она смутно напоминает вампира. Бывшая пай-девочка делает одну затяжку за другой и прижимается спиной к холодной обшарпанной стене у входа с неоновой вывеской, на которой переливается всеми цветами радуги название очередного маггловского клуба. Рядом так же заполошно курит присевший на корточки Гарри. Они торопятся. Тишина гнетёт, возвращает гадостливые картинки, болезненные мысли, душные воспоминания, и от этого в груди протяжно ноет. Надо заглушить. Гермиона тушит недокуренную сигарету, бросает бычок в темноту подворотни и смотрит на Гарри, проворачивающего то же самое. После протягивает ему руку, помогая подняться, и они, не отпуская друг дружку, заходят обратно в подвальное помещение, протискиваются сквозь толпу прямо к барной стойке, не думая, выпивают по паре стопок и идут на танцпол. Музыка долбит так, что мысли притупляются, разбегаются, испуганные светом софитов и дрожанием басов, резонирующим по таким же дрожащим, дергающимся в отчаянном приступе исступлённого упоения жизнью телам. Гарри и Гермиона дёргаются с ними, путают свои и чужие руки и ноги, то прижимаются спинами, то сплетаются причудливо, глядя друг другу в затуманенные глаза. Они не целуются, но целуют: лоб, волосы, шею, – в сущности, куда дотянутся мажущие, ищущие человеческого тепла губы, пока тела не прерывают безудержного танца. Гермиону дома ждёт Рон – милый, домашний Рон, который справляется со стрессом семейными ужинами и работой. Чёрт возьми, хотела бы Гермиона, чтобы ей тоже этого хватало. Но ей не хватает: маггловский психолог на первом же сеансе ставит ПТСР, а потом Гермиона стирает ему память, потому что всё равно рассказала больше, чем следовало, и вряд ли когда-нибудь ещё к нему придёт. Она бы и к Рону больше не пришла: устала видеть, что ему досталось меньше, чем ей или Гарри. Конечно, условно, ведь похороны Фреда всё ещё не стёрлись из памяти всех членов семейства, но Уизли дружны, и горе тоже преодолевают сообща, что выглядит манной небесной на фоне удушающего одиночества и пустоты внутри у Гарри и Гермионы: первый сходит с ума в особняке на Гриммо, где витает дух Сириуса, но не существует его самого, а у второй родители в Австралии без шансов вспомнить, что они – её родители. О, Мерлин, до чего она докатилась, что злится на когда-то любимого человека из-за того, что тот не мучится от кошмаров и панических атак! Но не приходить не может, ведь Рон её любит, правда любит, хоть и не понимает, что у неё пустота там, где должны были быть чувства. Как и у Гарри, впрочем, но тому повезло не обнадёжить Джинни возобновлением отношений. В доме на Гриммо стол завален её конвертами, но Гарри не читает писем. Мысли слишком громкие в тишине. Гермиона тоже не читает, что откровенно пугает Рона, но нисколько не удивляет Гарри. Рон встречает её по утрам, хмуро смотрит, как та глотает Бодрящее зелье и убегает на работу, чтобы вечером снова пропасть на всю ночь. Он злится на Гарри, закатывает истерики и пытается начать драку, но у Гарри глаза пустые-пустые, и Рон опускает палочку. Он не может ничем помочь, а потому просто держит Гермионе волосы, пока ту рвёт от количества выпитых зелий. У Гермионы РПП, и она частенько неправильно тушит окурки. У Гермионы бессонница и панические атаки. У Гермионы такая жуткая пустота внутри, что ей абсолютно всё равно, что она плачет, танцуя, ведь у Гарри тоже РПП, порезы на руках, синяки под глазами от отсутствия сна и слёзы, блестящие в свете софитов. Клуб намекает о скором закрытии, по животам Гарри и Гермионы от этой новости расползаются привычные бабочки страха, и они убивают их побегом: выходят на улицу и немедленно аппарируют домой к Гермионе и Рону. Тот стоит на пороге, рядом с ним сумки и чемоданы. Им не нужно ничего обсуждать, хватает усталого: «Я так больше не могу». Гермиона, не меняясь в лице, быстро, торопясь, подхватывает сумки, Гарри помогает ей с чемоданами. Девушка бормочет хриплое «Прости», пока они исчезают в вихре перемещения, но голос какой-то механический, неживой. В доме на Гриммо много комнат, но они несут вещи Гермионы в комнату Гарри и включают старый патефон на максимум. Музыка убивает тишину, пока девушка раскладывает свои вещи по полкам в старом платяном шкафу. Они действуют как роботы: заканчивают с вещами, переносят патефон в ванную, залазят вместе в горячую воду, отмокая после клуба и игнорируя наготу друг друга. Потом выпивают по зелью, запихивают в рот сэндвичи – ладно, сэндвич, всего один на двоих, ведь от большего тошнит, – и ползут к камину, чтобы улететь на работу. Проходит почти месяц, прежде чем Гарри понимает, что стало немного легче. Гермиона недоумённо хмурит брови, когда панических атак не случается почти четыре недели, то есть ни разу с начала её проживания в новом доме. «Может, потому что теперь мы не сталкиваемся с одиночеством?», – предполагает девушка, когда Гарри спрашивает, одному ли ему полегчало. Шестерёнки щёлкают, и грустные улыбки на краткий миг выползают на лица. Не то, чтобы переезд исцелил их обоих, но Гермиона, как всегда, права, и привычные бабочки страха стали реже объявляться в их животах. От осознания этого Гермиона ловит себя на мысли, что в груди уже не настолько пусто. Кажется, бабочек эффективней убивать сообща.