мне нравится, что я (не) больна тобой

      На улице до удивительного тихо. Идет снег. Тоже тихо. Небо тяжелеет серыми блеклыми облаками, готовыми вот-вот обрушится на землю новым Апокалипсисом. Снег под ногами едва слышно скрипит. Тусклые огни фонарей жидкими разводами озаряют дорогу. В этом районе всегда тихо и всегда темно. Свет из окон многоэтажек и от фар машин до этого места все никак не может добраться — гаснет на полпути. То же самое — со звуками. Далекий шум машин заглушает изнеможенное шептание ветра.        Изо рта вырывается пар. Все от холода, укутавшего Токио в кокон изо льда и колкого инея.        Этот холод смог добраться даже до Риндо. Трескающейся коркой покрыл все внутренности, въелся в них до заледеневших жил.        Во все, кроме — конечно же, — сердца.        Это из-за него он сейчас здесь.        Риндо шагает в сторону тусклой грязно-белой многоэтажки. Она слабо горит молочным светом от ламп. Это как спасительный огонек маяка. Но его состояние далеко от состояния капитана, отчаявшегося выйти из моря живым. Потому что вместо облегчения он чувствует на языке горечь боли, перемешавшейся с волнением; сочетание отвратительное — хочется смачно схаркнуть на землю и, даже не размазав на асфальту плевок, уйти прочь из этого места.        Хочется так голове, которая умеет думать и анализировать действия окружающего мира.        Но разум над сердцем не властен.        Поэтому Риндо из раза в раз приходит, после выслушивает скомканные извинения и плач. Или злые слова. Затем прощает; после прощения целует, прижимает к себе, шепчет что-то сбивчивое на ухо, порой абсолютно бессвязное — и наутро снова оказывается за дверью.        Тогда он уходит. Без слов, без громкого крика и стука в дверь. А потом, после очередного ночного звонка вскакивает, одевается и едет в это место. По пути думает о том, что отсюда лучше уйти, но…       Все равно продолжает идти вперед.        Читай — замкнутый круг.        Но сердце почему-то каждый раз колотится как в первый.        И становится страшно-страшно.       Небо снова падает к земле.        И становится трудно дышать.        Снег когтями лезет за воротник.        Ему становится дурно.        Ведь он уже стоит перед дверью квартиры.        Ее. Чертовой. Квартиры.        Из-за нее доносится приглушенная мелодия какой-то песни. Слова в ней есть, но их едва ли можно разобрать. Риндо, честно, и не пытается. Просто надавливает на кнопку звонка и прикусывает изнанку щеки.        Ожидание — самое скотское испытание, которое придумал Бог. Если посмотреть шире, то вся человеческая жизнь, сплошь состоящая из ожиданий — тоже так себе испытание.        Испытание, полное преград. И Риндо, спотыкаясь, пока успешно преодолевает их.        Сегодня — наверное, снова сможет.        Замок двери звонко щелкает. В груди вспыхивает трескучим костром неожиданный жар — настолько сильный, что приходится приоткрыть пересохшие губы и скользнуть по ним кончиком языка, а кожа, стесненная плотной тканью пуловера, начинает неприятно нагреваться.        Он приходит сюда немыслимое количество раз. Настолько часто, что и сосчитать невозможно. Да никто и не пытался этого сделать.        И каждый раз Риндо волнуется так, будто бы приходит в самый первый.        — Ты пришел.        Ее глаза горят. Алые губы приоткрыты. Тоже пылают. Щеки подернуты румянцем. В наклоне головы прослеживается смазанное, неуклюжее кокетство. Волосы свободно струятся по спине.        Но взгляд, интонация и поза — заряженный револьвер, приставленный к его виску холодным дулом.        Она смотрит на него как-то уж слишком обреченно. Отчаянно. Лишь где-то в глубине плещется мольба: либо уйди, либо останься.        Риндо всегда остается. Ведь уйти хотя бы однажды значит отказаться от нее навсегда. Но в обратную сторону это правило не работает. Он остается с ней из раза в раз — но она все равно не его.        Это душит. Снедает. Бьет наомашь.        Но то, что не убивает, делает сильнее, верно?        Силы за собой Риндо не чувствует. Лишь жалкую, нелепую, иррациональную слабость — с ней внутри у него подрагивают колени, пальцы, ресницы, сердце. С ней внутри у него не остается сил на борьбу, резкие слова, крик.        Перед Нэтсуми он обезоружен. Бессилен. Никчемен до безобразия.        Ран поэтому говорил ему: не влюбляйся, Риндо. Не смей этого делать.        Потому что он знал этот путь, уходящий в никуда. Но любовь для Рана была не дорогой. Он называл ее бесконечным падением.        В темноту? Или в бездну? Или во что-то более страшное? — но, увы, Риндо этого у него так и не спросил.        Иначе бы Ран все понял. А если бы понял, то… вряд ли бы Нэтсуми так с ним игралась.       — Ты пила? — хрипло спрашивает Риндо, слегка наклоняясь над ней. Пахнет от нее всегда одинаково: жженый зефир, слива, теплая ваниль, нежное пудровое дерево. И лишь слегка отсвечивает дешевым клубничным наполнителем.        Аромат, от которого Риндо всегда без ума, сейчас отягощает неприятный запах алкоголя.        — Зачем ты пришел? — шепчет хрипло, морщась собственным мыслям. Все еще не пускает, держит на пороге, как нашкодившего пса. Риндо правда считает, что не слишком от него отличается. Прибежавший по первому зову того, кто буквально утром вышвырнул тебя из дома чуть ли не за шкирку — кто он, если не верный, влюбленный по уши никчемный пес? — Зачем ты пришел, Риндо?        Ее голос сыпучий, едва слышный, переливающийся отчаянием. В нем сквозит непонимание, изумление, недоверие к нему и его действиям.        В отличие от него, Нэтсуми искренне не понимает, почему он продолжает отзываться на ее мольбы и принимать все грубости. Она не хочет принимать то, что кто-то ради нее готов идти на жертвы, готов примчаться с другого конца города или сделать еще что-то безрассудное лишь потому, что она попросила об этом.        Не хочет понимать любовь. Принимать ее. Отвечать ей взаимностью.        Не хочется — но это всегда неважно, ведь человек, — сплошь лезвия и жала из противоречий, — чаще всего делает то, что ему не вызывает у него восторга.        — Ты ведь просила меня зайти, разве нет? — Риндо смотрит на нее внимательно, не желая упускать даже самые слабые проблески эмоций. — Поэтому… Я приехал.        — Но я прошу тебя об этом каждый день, — пальцами она стискивает ручку двери сильнее. Та под давлением жалобно скрипит. — И ты приезжаешь ко мне каждый день. А если не можешь сам, присылаешь других. Зачем… Почему ты это делаешь? Для чего?        — Потому что мне хочется, — кривит душой Риндо.        Его любовь — редко в словах, но всегда — в поступках. Ему не хочется, чтобы она ее слышала. Это будет слишком несправедливо по отношению к нему.        Ему хочется, чтобы она сама поняла ее. И приняла — тоже.        — А почему… хочется? — не сдается на полпути Нэтсуми. Теперь смотрит на него бездоньем синих глаз. Не отводит их, — разбитых и переливающихся, — когда ее ладонь смыкается на холодной влажной ткани пуловера, выглядывающего из-под расстегнутой куртки. — Скажи мне, Риндо.        Но человек всегда делает то, что ему не хочется, верно?        — Потому что я люблю…       Она закрывает его рот ладонью, давит, зажимая губы. Остаток фразы — «тебя», — тонет, растворяется слабой влагой на его коже.        — Молчи! — она мотает головой. В этом движении слишком много отчаяния. Риндо оно коробит до самой глубины сердца. — Молчи, иначе я больше никогда не подпущу тебя к себе.        — Ты сама мучаешь себя, Нэтсуми, — он кладет ладонь ей на макушку. Ее плечи ссутуливаюся, она вся сжимается, выцветает, как заставший первые заморозки цветок. Так, будто совсем скоро начнет гнить. Его подрагивающие от волнения пальцы осторожно перебирают молочные пряди. — Ты… снова пила? Откуда у тебя деньги на пойло?        Нэтсуми не отвечает. Она молча отходит на несколько шагов, пропуская его в квартиру, и бесцветным взглядом смотрит перед собой. Риндо сдерживает в себе порыв обнять ее, приласкать поцелуем. Это ведь не поможет, только умаслит ее на время.        На время — это до пробуждения.        В квартире гуляет сквозняк. Слабо пахнет ванильным освежителем воздуха. В гостиной проигрыватель поет какой-то неизвестной ему песней.        Риндо прикрывает глаза, чтобы не встречать ими пустой взгляд Нэтсуми. Он снимает с себя куртку, скидывает ботинки, отряхивает джинсы и только потом переступает маленький порожек.        — У тебя холодно, — Риндо находит руку Нэтсуми и тянет ее за собой. Ладонь у нее горячая, маленькая, мягкая. — Нужно закрыть окно.        В гостиной горит свет. В ней относительный порядок. Только перед дверью в спальню раскиданы вещи. Пальто, брюки, кофта, даже белье невинно белого цвета. Риндо, скользнув по ним взглядом, тяжело вздыхает. Нэтсуми раскидывает вещи лишь тогда, когда сильно на что-то злится. Удивительно даже, что на ней сейчас сорочка и мягкий короткий кардиган — все в привычных пудровых оттенках. Темное она не носит.        Никогда, даже в виде исключения.        — Садись на диван, — кидает ей короткое и высвобождает свою ладонь. — Я закрою окно.        Нэтсуми послушно опускается на указанное им место. Поджимает под себя ноги, ладонями обнимает поникшие плечи. Глаз из-за прикрытых век ему не видно — но их и не нужно, чтобы понять ее состояние.         Риндо со вздохом закрывает окно. В комнате едва ли теплее, чем на улице. По-хорошему, стоило бы отчитать ее за такую беспечность, но он понимает: бесполезно. Она продолжит делать то, что ей вздумается.        Поэтому Риндо хочет, чтобы Нэтсуми жила с ним. Так будет безопаснее. Лучше для них обоих.        Но она, как всегда, предпочитает зарываться с головой в собственные мысли о невозможности любить и быть любимой им, — поэтому отказывается, отбрыкивается от него как может. А может она только злыми словами и безобразным поведением. Иногда после ее криков бывает больно, горько до невозможности — но Риндо стоически переносит каждое сказанное ею слово.        Слова ничего не значат, пусть и имеют огромный вес и умеют кусаться.        Слова ничего не значат.        Только поступки. Лишь они.        — Так откуда у тебя деньги на… серьезно, текила? Ты хочешь сдохнуть? — Риндо, схватив с журнального столика открытую бутылку с алкоголем, подносит ее к носу. Пахнет отвратительно. Марка на этикетке тоже ни о чем не говорит, — значит, купила по дешевке. — Только не говори, что снова приняла клиента?        — Тебя это не касается, — огрызается Нэтсуми. Ее ном все еще сморщен, брови нахмурены. Она злится. Один только вопрос: на кого? — У меня достаточно денег на алкоголь и без подачек мужчин. Меня от вас тошнит.        — Тогда перестань спать с ними за деньги, — Риндо опускается на другую сторону дивана, чтобы не тревожить покой Нэтсуми — пружины внутри жалобно лязгают, — и устраивает голову на спинке. Слегка приподнимает ее, чтобы видно было только потолок. Когда смотришь в одну точку белой поверхности, думается гораздо легче. — И звонить мне. Если так ненавидишь всех нас.        — Ненавижу, — повторяет Нэтсуми снова, но без особого энтузиазма. Звуки скалываются, выдают ее внутреннюю разбитость.        Риндо чувствует, как вокруг горла затягивается невидимая удавка. Ему до одури хочется поймать ее в свои объятия, оставить на бледном лбу теплый поцелуй, приласкать, как кошку, чтобы больше никогда не говорила ему такого.        Чтобы приняла. Поверила. И себе, и ему.        Но если бы все было так просто, этот мир был бы совершенно другим.        — Правда?        Он медленно поворачивает к ней голову. Смотрит в упор, словно не замечая сжатости ее тела. Нэтсуми сейчас совсем крошечная, полупрозрачная, будто бы фарфоровая — расколется от одного неверного движения. С ней нужно осторожно, нежно, мягко, без резкости.        Так, как хочется Риндо.        — Ты ведь знаешь, Нэтсуми: стоит тебе только сказать, я сделаю все, о чем попросишь.        — Ну и зачем тебе это? — она прячет лицо в коленях. — Хочешь меня купить, чтобы я перестала тебя ненавидеть?       — А разве ты ненавидишь меня?        Нэтсуми еле слышно шепчет:       — Нет.        Риндо еле слышно хмыкает. Она сейчас гораздо мягче, чем в самом начале их знакомства. Более податливая, искренняя, чувствительная. Задай он ей этот вопрос полгода назад, она бы точно расцарапала ему лицо.        Сейчас же отвечает неохотно, но честно.        Не ненавидит. Уже что-то.        — И я не брала клиента, — добавляет она. — Уже… очень долго.        Рвущуюся наружу улыбку уже не сдержать. Нэтсуми бывает и забавной, если захочет. Она хочет она редко, поэтому моменты ее детской непосредственности он всегда хорошо запоминает.        Ее лицо, зарывшееся в колени и спутавшиеся пряди волос, поворачивается к нему. Глаза у Нэтсуми слегка влажные, нос и губы алые, — так и тянет поцеловать, — а лицо бледное, как у призрака.        Риндо одаривает ее слабой улыбкой. Нэтсуми дарит ему такую же в ответ.        Считай, призыв к действию.        — Может… сядешь ко мне поближе? Я чертовски соскучился по тебе, Нэтсуми.        Нэтсуми хмурится, но Риндо не обмануть таким глупым притворством. Ее щеки становятся такого же цвета, как нос — смущается.        И, конечно же, для вида сопротивляется, когда Риндо осторожно берет ее за запястье и тянет на себя. Спустя десять секунд сдается без боя — прижимается к его боку, кладет голову на плечо и переплетает пальцы ладоней.        Она теплая. Даже горячая. Греет лучше любых обогревателей и теплой одежды. Не зря же говорят, что человеческое тепло вряд ли можно заменить на что-то другое.        — Я сегодня в первый раз за несколько месяцев ездил на метро, — почесывая пальцами ее бок, начинает рассказывать Риндо. Непринужденно, чтобы расслабить ее, успокоить. — Там, кстати, вообще не было толкучки. Но людей все равно было много. Не люблю такие скопления. А вот Ран на моем месте был бы счастлив. Потому что все смотрели бы только на него одного.        Нэтсуми слушает его молча. Или не слушает вовсе. Но Риндо мало волнуют такие вещи. Ему просто нравится сидеть так: держать ее в своих объятиях, чувствовать сладковатый запах подпаленного зефира и приторной клубники, тепло ее тела, говорить обо всем на свете.        Для счастья так немного нужно.        Когда шеи касается первый поцелуй, Риндо рассказывает ей о своем желании открыть хост-клуб. Млеет на какую-то секунду, когда на коже остается невидимый отпечаток-ожог от ее раскаленных губ, но продолжает говорить. Знает, что если он слишком неожиданно отзовется, Нэтсуми разозлится. Ее повадки изучены, привычны, они чудоковаты — она как дикая кошка, прирученная лишь наполовину.        Осторожным должно быть каждое движение.        Ее губы горячие. Дыхание хриплое. Зубы, сомкнувшиеся на коже, острые. Они рвут капилляры под кожей, оставляют следы. Язык еле касается пылающей болью плоти, зализывает.        Риндо беззвучно стонет от боли, возбуждения, злости. Его не хватает надолго — язык заплетается, немеет; слова теперь из него вырываются урывками, а не вязью смысловой цепочки. Виной, конечно же, не прикушенный Нэтсуми кадык.        Внутри все напрягается. Он заражается от нее жаром — и сдерживаться становится невыносимо.        Нервным движением пальцев он проскальзывает от талии до ягодицы, собирает в складки ткань сорочки, приподнимает. Кожа, слегка стесненная линией кружева, пылает. Внутренняя сторона бедер еще жарче — так и хочется стиснуть ладонями, развести их в стороны, прижаться к самому чувствительному месту языком, подарить удовольствие.        Но торопиться нельзя, иначе спугнет.        Чтобы избежать соблазна, Риндо быстро перебегает ладонью с ягодиц на талию, скользит наверх. Пальцы ложатся на шею тугим ожерельем — подушечками указательного и среднего он чувствует биение пульса под челюстью.        Слишком быстро.        Слишком.        — Ты слишком горячая, Нэтсуми, — шепчет он ей в ухо, потираясь кончиком носа об ее слегка взмокший висок. — У тебя нет температуры?        — Это твоя вина, — ее зубы с новой смыкаются на ушном хряще, резцы больно вдавливают острыми кончиками кожу, оставляют неровности. — Если бы не ты, я бы не была такой…       — Какой? — Риндо вряд ли напрягается, но все равно перехватывает одной ладонью ее лицо и поворачивает к себе.        Синие глаза, обрамленные черными штрихами черных, как ночь, ресниц, смотрят на него практически с ненавистью.        — Жалкой, — Нэтсуми смыкает пальцы вокруг его широкого запястья. С силой, с желанием причинить боль. — Разве я когда-нибудь вела себя так до встречи с тобой? Ты… во всем виноват.        — Виноват в том, что ты пьянствуешь и закатываешь истерики? — внутри все натягивается, трещит, готовое порваться. — Или в том, что ты наконец перестала продавать свое тело?        — В том, что я больна. Больна тобой, гребаный ты мудак, — шипит она сквозь зубы, слезы, хрипоту, припадая лбом к его лбу.        И, конечно же, все внутри рвется.        Наверное, выдержка.        Самообладание.        Стойкость.        Все идет к черту.        Поцелуй получается горьким, рваным, нетерпеливым. У Нэтсуми губы сладкие, мягкие, покрытые едкой пленкой алкоголя. Горячие. Ему хочется их смять, прикусить зубами, съесть. Выпить из них всю кровь, иссушить, обкусать омертвелую кожу.        Но хотеть — не значит сделать. Он уступает, прячет эти мысли, и теперь думает лишь об одном: как забрать ее себе.        Без остатка. Без глупого сопротивления. Без сожалений.        Так, чтобы она была этому рада.        Так, чтобы она поверила в него, в его чувства, в свои — тоже.        — Ты ведь знаешь, что я не отпущу тебя? — он сажает ее на себя, вмазывает в грудь, не давая и шанса на позорный побег. Одна рука крепко сжимает тонкую талию, другая скользит вниз, бесстыдно забирается под ткань белья. Ее самообладание слабеет с каждой секундой, упавшей на их тела, с каждым движением, вздохом, поцелуем, — сыпучий ток по телу от всего, — поэтому вероятность получить от нее желаемый ответ становится больше. — Тебе придется рано или поздно смириться с моим присутствием… принять меня. Зачем ты тянешь?       Внутри нее влажно, горячо, туго до невероятия. Пальцы движутся неторопливо, растягивая удовольствие, поддразнивая — ждет, когда капитулирует, сдастся ему, примет его. Риндо привык к ожиданию, несколько трескучих минут не смогут сломать его до самого конца.        Но Нэтсуми тоже не так проста.        Она скулит, всхлипывает жалобно, стонет. Дышит мокро в шею, скользя к щеке, приподнимает ягодицы, чтобы облегчить напор. Получается плохо, ведь концентрации сопротивления в ней меньше сотых процента — не сможет противостоять, как бы не хотела. Ее участь — оттягивать время, отводить тему, отвлекать его мокрыми неистовыми поцелуями.        Но Риндо привык ждать.        И своего он точно дождется.        — Нэт-су-ми, — проговаривает по слогам, почесывая кончиками пальцев шейные позвонки. Ее ведет от этого, она жмурится, дрожит, задыхается. — Ты плохо притворяешься.        — Я… не… притворяюсь, — говорит с трудом, едва сумев подобрать нужные слова. — Никогда… не притворялась.        Риндо хрипло смеется ей в щеку. Целует следом, умиляясь ее глупому ребячеству.        — Лжешь ведь, Нэтсуми.        Она, едва дыша, тянет его на себя и шепчет:       — Лгу.        Она в его руках — пушинка. Ничего не весит, никак его не притесняет. Он подхватывает ее под ягодицы, шагает практически вслепую в сторону вписанной в гостиную кухню, укладывает ее на стол — дойти до спальни он не в силах.        Или ждать хотя бы секунду.        Мучительное ожидание Риндо прерывает сам.        Нэтсуми, лихорадочно расстегивающая его ремень, верная в этом помощница.        В свитере Риндо смертельно жарко, но взгляд Нэтсуми не дает ему отвлечься на такую мелочь. Он не отводит от нее вожделеющих глаз — расстегивает ширинку и стаскивает с себя штаны с бельем наощупь, не глядя.        Все средоточие чувств всегда в глазах, чуть реже — в прикосновениях. Дальше этого слова, но с ее губ срываются только лживые, ядовитые, разящие.        Поэтому Риндо смотрит ей в глаза без единого слова, касается ее распростертого под ним тела без сбивчивого шепота, молча вжимается в мягкую кожу шею — дышит только хрипло, загнанно, размашисто двигая тазом. Внутри она жарче, влажнее, теснее. До невозможности, до белых искр в уголках глаз, до градин крови на губах и тихого стона из напряженного горла.        Нэтсуми подается ему навстречу, хнычет, царапая пальцами шею, спину и ягодицы. Сжимается вокруг его члена сильнее, остервенело обкусывает губы, мечется, стонет, закатывает глаза — царапается. От ее ногтей больно, так приятно-больно; Риндо никогда не считал, что боль может приятной. Но ту, которую она причиняет ему, практически желанна. Он ее глотает. Принимает. Впитывает в себя, ждет еще. Ласковые поцелуи, которыми Нэтсуми осыпает его спину, оборачиваются за миг острыми лезвиями, без труда вспарывающими плоть — но они такие же ласковые, как ее мягкие сливочные губы, желанные, незаменимые.        Любил ли он прежде кого-нибудь так же, как ее? — вряд ли.        Она единственная.        — Ты — единственная.       Шепчет ей на ухо, подкусывая мягкую мочку с полупрозрачной каплей-гвоздиком в виде розочки, — его подарок, сделанный ей просто так, без повода, — проводит по прохладному металлу крепления языком. На языке то ли сладость, то ли горечь — в агонии единения не различить. Послевкусие слов, стотысячного поцелуя, мягкой бархатной кожи за ушком — все вперемешку.        Горечь одновременно со сладостью — конечно же, это признаки болезни.        Он болен ею. Болен.        Лихорадит. От жара, стекающего по коже потом, от оргазма, яркой вспышкой пронзившего тело, от ее взгляда — затуманенного, усталого, но нежного до одури.        Раскаленным лезвием входящий поперек груди.        Сладко и больно одновременно.       Восхитительно и ужасно.        Желанно и ненавистно.        Риндо дрожит, укрывая ее своим телом, дрожит, обнимая ее лицо ладонями, дрожит, когда шепчет:       — Люблю.        Когда Нэтсуми, судорожно вздохнув, отвечает скомкано, не пряча взгляд:       — Я рада… что больна… тобой.        В голове громче набата раздаются ее слова, пока на улице все еще слишком тихо идет холодный февральский снег. 

***

правда ли, что слова ничего не значат?…