В плену грёз

      Старинное поместье, возле которого остановился экипаж, окутывала студеная, осеняя мгла, и всё оно, облачённое туманным флёром, как скелет мертвеца саваном, казалось давно оставленным. Сетки паутины на окнах, пошедшая трещинами кровля высоких шпилей, распахнутые настежь скрипучие ворота, внутренний дворик, утопленный в море разноцветной листвы — всё это говорило о крайней запущенности, присущей покинутым местам, где когда-то теплилась жизнь, а отныне хозяйничают призраки.       Эола не верила, что внутри могли обитать люди, тем более, высокого сословия. Адрес, безусловно, был верен. Поместье «Сельберли», родовое гнездо семьи Лувель.       В далёком прошлом, род Лувель заклеймили еретиками за сношение с тёмными силами, и по приказу Великого магистра Ордо Фавониус, приговорили к смерти. Приказ вступил в силу незамедлительно, но его исполнение, рыцари ордена, отложили на канун праздника, когда все члены семьи, следуя вековой традиции, должны собраться в родовом поместье. Тогда и случилась резня, унёсшая жизни сотни человек. Так записано в хронике. Доподлинно известно, что ни один член семьи не избежал печальной участи, а значит, никто не мог написать письмо, лежащее в кармане Эолы, подписываясь именем графа Лувеля фон Сельберли, и оставляя родовую печать. Всё указывало на мистификацию, но анализ печати, отданный на проверку в отдел исследований, выявил полную идентичность оригиналу, который и по сей день находится под надёжной защитой в хранилище ордена.       Аналогичные письма, подписанные якобы или взаправду, графом Лувелем фон Сельберли, получали представительницы августейших семей Мондштата. Некоторые из них игнорировали приглашения, считая их неудачной попыткой розыгрыша, другие, напротив, откликались и бесследно исчезали. Последней пропала фрау М., известная столичная модистка, и высокое общество немедленно задало вопрос о её исчезновении Великому магистру Ордо Фавониус, требуя начать расследование, и отыскать любимицу светских салонов.       Эту нелёгкую задачу, возложили на плечи рыцаря Эолы, руководствуясь при выборе не столько её былыми заслугами, делающими ей честь в ордене, сколько высоким происхождением. Она одна из немногих рыцарей Ордо Фавониус, принадлежала к семье аристократов, и если представиться случай, могла блеснуть светским лоском, не стёртым за долгие годы службы.       Последнее письмо, получила фрау Д.; его и имела при себе Эола. Приглашение не адресовалось точному получателю, поэтому любой желающий, имел возможность испробовать графское гостеприимство.       Покинув нанятый в столице экипаж, Эола подняла полы элегантного бирюзового платья, со скрытым в белом поясе кармашком для миниатюрного серебряного стилета — смехотворного оружия, способного, однако, выручить в случае непредвидимых опасностей, и чинно прошествовала до порога тёмной обители.       Опережая удар молоточка, дверь распахнулась перед Эолой. За порогом показался тёмный сгорбленный силуэт, и замогильный голос, тихий как сквозняк, просил приглашение — пропуск в царство теней. Получив желаемое, и не утруждаясь проверить хозяйскую печать, — впрочем, учитывая царящую внутри непроглядную темноту, едва ли это становилось возможным, — он повернулся, и поманил за собой.       — Просим прощения, дорогая фрау, — мямлил беззубый проводник, — здесь несколько темно, но завтра всё будет иначе.       — А что же завтра? — Озадаченно вопросила Эола.       — Как же! Завтра Луди Гарпастум, особенный день для всех нас.       Эола хотела спросить обо «всех нас», но всё её внимание занимали попытки не пропасть каблуком в провалах скрипучих половиц. В пустой прихожей не горело ни одной свечи, и не виделось ни одного, даже самого маленького подсвечника. Природный свет, робко заглядывающий внутрь через разбитые стёкла, давал слабое освещение, и чем дальше, они проходили, тем больше и неестественней сгущался мрак.       В молчании, камергер провёл гостью на второй этаж, где находилась большая гостевая комната, в отличие от других частей поместья, наполовину освещённая горящий камином. Поленья трещали, занимался сильный огонь, но тепла от него не исходило. Внутри царил затхлый запах старины, и застоявшийся, пробирающий до костей холод, будто Эола неожиданно очутилась в глубоком склепе, таком же пыльном и сыром. Меблировка — пара поеденных термитами кресел, оттоманка и длинный книжный шкаф — несли следы ушедшей эпохи.       Осматриваясь, Эола ощутила на себе чужой взгляд, и поняла, что в неосвещённой части комнаты находится человек. Она не видела наблюдателя, но чувствовала улыбку с тенью надменного снисхождения, вполне подобающую аристократу. Фигура двинулась на свет камина, и перед гостьей предстал молодой, несколько худощавый мужчина во фраке, и белых, цвета самой чистоты, перчатках, облегающих красивые руки. Пальцы у него были длинные, какие встречаются у талантливых музыкантов, и профессиональных хирургов. Отсветы пламени окрашивали его волосы в бордо, отчего со стороны они казались кроваво-алыми. Болезненной бледностью, незнакомец вполне мог сойти за мертвеца, и только сияющие жадным любопытством глаза, выдавали в нём жизнь.       — Граф Лувель фон Сельберли, — представился незнакомец, принимая протянутую ладонь Эолы; этот ход этикета, ей надлежало сделать, — к вашим услугам.       Кончики его пальцев, принявшие протянутую ладонь, к большому удивлению Эолы, оказались тёплыми, и она несколько приободрилась, понимая, что это вовсе не бесплодный призрак, а вполне живой хозяин поместья, состоящий, насколько можно судить по первому впечатлению, из плоти и крови.       После обмена любезностями, какие обычно надлежало говорить в подобных случаях, (ещё один удачный ход этикета предпринятый Эолой), они заняли пару кресел подле камина, принимаясь за обыденную светскую беседу. Речи графа отдавали старинной манерностью, но в них не ощущалось наигранности. Говорил он, почти не открывая губ, застывших в располагающей неживой улыбке, идеально подходящей бездушной скульптуре. Повествуя о бытовых мелочах интимным полушёпотом, чем-то отдалённо напоминающим гипнотическое шипение змеи, и таким же завораживающим, он то и дело показывал кончик языка, будто облизывая произнесённое.       За разговором Эола заметила, что в комнате стало намного светлее. Тёплые солнечные лучи проникали сквозь распахнутые занавеси окон, стирая пыльный налёт древности. Теперь вещи не казались старыми, и прежний уют воцарился в гостевой комнате. На столе появилась инкрустированная лаликами пепельница с высокими ложами для сигар, и незаконченная партия в бостон, оставленная с двух противоположных сторон собранными колодами вниз; возле оттоманки стояла таз с остывшей водой, недавно принимающий чьи-то замёрзшие ноги; на подоконнике, проколотый спицами, лежал незаконченный шарф. Странные изменения коснулись и обитателя поместья. К графу вернулся здоровый цвет кожи, будто вся прежняя белизна, перешла в перчатки. От камина повеяло сильным жаром.       — Вы конечно не станете думать дурного, если я предложу провести ночь под сводами поместья. — Тепло улыбнулся граф. — Завтра здесь будет много народа, и возможности осмотреть картинную галерею, пофланировать по саду, — словом, я обязан показать вам фамильную статую, — и сделать визит старику Джулиану, моему старому псу, больше не представится. Ведь вы покинете меня вместе с мáма, верно?       — Оставаться дольше, — отвечала Эола, смутно припоминая мáма, которая должна забрать её вечером, после праздника, — означает дать повод новым слухам.       На мгновение, один пропущенный удар сердца, Эола усомнилась в своих словах, ведь она рыцарь Орда Фавониус, явилась, чтобы расследовать исчезновение августейших мондштатских особ, а не уезжать со своей мáма, которая и знать не знает, где она находится. Вдруг, закрались сомнения. А не выдумка ли это, не игра в которую они с милым (отчего-то в памяти всплыло именно это слово) Дилюком играли в детстве, когда встречались на ежегодном празднике Луди Гарпастум?       В гостевую комнату вошёл камергер, облачённый в изысканную алую ливрею с позолоченными пуговицами.       — Фрау, изволит?.. — Поклонился камергер, обращая взгляд на графа.       — Фрау изволит, — ответила за графа Эола, и неожиданно для себя, метнула на него кокетливый взгляд. — Но только, — вздохнула она с напускным расстройством, — только ради визита старичку Джулиану.       Когда разрешение было получено, камергер повёл гостью по длинному коридору, где всюду стучали каблучки прислуги, исполняющей бытовые обязанности, и показал будуар, достойный стать временным пристанищем для отдохновения молодой фрау. Трюмо для косметических процедур, чтобы пудрить носик, кровать с балдахином, чтобы укрыть невинный сон, шкаф с десятками платьев на каждый случай — все, что могло понадобиться во время квартирования в поместье. Стены были обиты голубой материей — любимым цветом Эолы, и она сразу поняла, что комната готовилась специально для неё.       Обычно в визиты Эолы герр Лувель старший приказывал подготовить одну из непримечательных гостевых комнат, но ни одна из них, не могла сравниться размерами с этим будуаром. Во всём здесь виделось проявление любви, и чуткой заботы об удобстве гостьи, рассчитанное на её длительное пребывание. Эола с удовольствием бы воспользовалась предложением Дилюка остаться на ночь, или погостить несколько дней, прежде чем вернутся далеко на юг Каэнри'аха, пропадая в бесконечной череде унылых серых будней. Они выполнили бы все те планы, какие с таким пылом строили в письмах, и другие, о которых смели лишь мечтать. Но едва ли, — понимала Эола, — это было возможно. Её мáма, как и чета Лувель, имеющие для своих детей иные партии, негативно смотрели на их дружбу, такую желанную для юных сердец, и терпели их общение, только потому что, верили в благоразумие обоих.       В памяти Эолы, всплыли обрывки детских воспоминаний, где они с милым (она продолжала его так называть) Дилюком играли в рыцарей; их великий поход за ватрушками, оконченный в углу, осада кухни и чаепитие у импровизированного костра. (Настоящий костёр им разводить запретили, поэтому приходилось довольствоваться камином). Они были знакомы с малых пелёнок, и специально подготовленная для неё комната, не становилась большой неожиданность, ни для камергера, которой подготавливал всё под чутким присмотром молодого хозяина, ни для неё.       Когда камергер удалился, Эола, оставшись наедине, снова попыталась ощутить себя настоящую, пришедшую в старинное поместье по заданию Великого магистра. Чем больше сил она прикладывала, тем темнее сгущался мрак в углах комнаты, и вскоре, сырость и холод, вновь воцарились в обители семьи Лувель.       Эола проверила серебряный стилет за пазухой. Грозное оружие оставалось на месте, но серебро его почернело. Наверное, подумала она, это ещё один трюк любезного графа. В том, что он повинен в пропаже женщин, и странных, необъяснимых наваждениях происходящих с ней, не оставалось сомнений.       — Что это у тебя, Эола?       Вопрос прозвучал у самого уха, обдав шею тёплым дыханием. Эола оглянулась через плечо, встречаясь взглядом с милым Дилюком, и всё вокруг, вновь обрело краски жизни, а серебро — утраченный цвет. Она что-то ответила, пытаясь сбивчиво оправдаться, и лицо её, сделалось краше волос притулившегося позади друга детства.       — Я задержался, а ты уже вовсю проказничаешь.       Дилюк попытался зажать нос Эолы, но она ловко вывернулась, перехватывая его ладонь. Завязалась шуточная борьба; пальцы их сплелись, лбы едва не столкнулись в ожесточённой попытке взять первенство. Дилюк оскалил зубы, карикатурой на вампира, и потянулся к шейке дорогой подруги — грязный трюк, не единожды приносивший ему победу, но совершено бездейственный, когда в пах впивается колено. Как гонг на ристалище, прозвучал громкий звон колокольчика — подавали обед. По обоюдному решению, было достигнуто временное перемирие, скреплённое бойцами поцелуем в щёку. Прежде чем спускаться к столу, обоим требовалось вернуть покрасневшим лицам прежний цвет, иначе фрау Лувель, особа очень внимательная, могла принять их опоздание за игры, более взрослого характера, каким, конечно, не следует предаваться воспитанным молодым людям.       За трапезой Эола обратила внимание на чету Лувель и нескольких преждевременно прибывших гостей. От всех их разило холодом, и только от Дилюка, вместе с запахом партфюма, веяло согревающим теплом, едва-едва трогающим её кожу. Они сидели напротив, стуча под столом носками туфелек, и делая вид, будто заинтересовано слушают скучную болтовню взрослых. Эола честно пыталась понять суть беседы, но слова окружающих доносились до неё бессвязными обрывками. Яства поданные к столу, оставляли неприятное послевкусие, и откровенно говоря, она не могла понять, как этот полный герр, уплетает за обе щеки куриные крылышки, и отчего мадам оставляет самые хвалебные отзывы вишнёвому пудингу, от которого её несколько минут назад, едва не стошнило.       Заметив дурное самочувствие Эолы, герр Лувель, больше испуганный, что мáма гостьи будет гневаться, нежели взаправду беспокоясь о состоянии фрау, просил сына помочь ей вернуть присутствие духа, тем более, им куда интереснее стучать туфлями, чем принимать участие в беседах.       Оставив взрослых за столом, они вышли на крыльцо, заставленное багажом приезжих. Слуги неспешно вносили тяжёлые сундуки внутрь, пытаясь чертыхаться тише, чтобы не осквернять слух молодого господина, недостойными словами; впрочем, этими самыми словами, он характеризовал выпавший на этот день холод. Эола поежилась с новым дуновением ветра, принёсшим запах листвы, и невольно прижалась к плечу Дилюка, не потерявшего тепла даже на промозглой улице. Её бил озноб.       — Что вы, дорогая фрау, решили заболеть?       Нависая сверху, Дилюк поддерживал Эолу за талию, и тёплый шёпот согревал её макушку.       — Совсем нет, милый граф.       Он накинул на обнажённые девичьи плечи сюртук, застёгивая на средние пуговицы, и некоторое время, они стояли, читая в глазах то сокровенное, что не смели высказывать уста.       — Я буду сидеть с вами, если вы сляжете. — Шептал Дилюк. — Стану читать романы, и декламировать стихи. Приносить горячий чай с ватрушками; Альфонсо добавляет в них немного сгущённого молока, получается бесподобно.       — Милый граф, если я слягу, немедленно обращусь в страшное гневное существо, какое вы не пожелали бы увидеть, даже в кошмаре; буду капризничать, сопливить, и требовать горячий чай, по меньшей мере, раз в два часа. Словом, в ваших же интересах, этого избежать. А ватрушки, — добавила Эола, стрельнув из-под ресничек, — вредны для фигуры.       Остаток дня прошёл в приятном забытье. Если Эолу попросили бы поведать о тех разноцветных букетах, сплетённых под ивами, и чутких признаниях, сделанных стеснительным шёпотом; о тех согревающих сердце моментах, когда во время прогулки её пальцы, переплетались с пальцами Дилюка; встрече глаз, наполняющей обоюдным влечением, она ничего не сумела бы сказать. Это напоминало приятный сон, и только поздним вечером, когда часы пробили десять, а над поместьем занялись сумерки, наваждение чудесным образом развеялось.       Наверное, они делали визит старику Джулиану, возможно, им удалось посетить длинную картинную галерею, где с семейных портретов взирали одинаковые глаза на разных лицах, с тем же хищным выражением ненасытного любопытства. Эола не могла уверенно сказать об этом. Она знала лишь одно: уже вечер и вскоре состоится тяжёлый разговор с мáма.       Скинув сюртук Дилюка, Эола застыла на пороге своей комнаты, давая понять, что вовсе не из тех легкомысленных фрау, какие допускают юношей к наблюдению за сменой платьев. Тем более, ему так же следовало переменить наряд.       — А как же ваш корсет? — Притворно вздохнул Дилюк.       — Я справлюсь с ним сама.       — Этот узел не так-то просто развязать.       Дилюк настойчиво переступил порог, но Эола оставалась неприклонна. Пригрозив отнять право первого танца, она выставила милого графа за дверь.       Оставшись наедине, она ощутила тяжёлую слабость. Сил едва хватило, чтобы сделать пару шагов до кровати, и рухнуть подле. Лунный свет проникающий в окно, серебрил её кожу, ставшую бледнее графских перчаток. Снова Эолу посетило странное ощущение иррациональности происходящего, как у человека застывшего на границе сна, и ещё не осознавшего, своё пробуждение.       От кровати, у которой Эола опустилась, дышалось плесенью. Дурной запах вернул остроту чувств, лучше любой нюхательной соли. По привычке, она коснулась пазухи, где должно было что-то находится, что-то очень важное, но уже ничего не находилось, и под скрытым кармашком пояса нащупывалась пустота. Холод навис над ней плотным ощутимым покровом, впиваясь в кожу ледяными иглами. Каждый вздох морозил внутренности, выдох — оставлял боль в груди.       Сейчас, Эола думала лишь о милом Дилюке — средоточии её тепла, и объятьях, прогоняющих мороз. Хотелось снова очутиться под его плечом, приникнуть к торсу, как тогда у крыльца, согреваясь теплотой губ, шепчущих нежное заверение в верности.       Как по волшебству, желаемое сделалось явью. Дилюк оказался позади, бережно укрывая обнаженные девичьи плечи знакомым сюртуком. Весь он источал жар, и Эола потянулась к нему в попытке согреть окоченевшие члены.       — И вот, — заботливо улыбнулся Дилюк, — вы заболели.       С помощью милого Дилюка, Эола перебралась на ложе, очень твёрдое и неудобное. Перина холодила спину подобно твёрдому камню. Подушка колола затылок. На этот раз, темнота по углам комнаты, не развеялась, как это происходило прежде с появлением графа, и напротив, подбиралась с каждым ударом сердце всё ближе, распускаясь под сводами высокого балдахина, как летучая мышь готовая спикировать на жертву.       Эола утонула в беспокойной дрёме, но в тот же момент, как бы пробудила себя настоящую, пришедшую в старое поместье по приказу Великого магистра. Её тело, скованное холодом, застыло, но сознание продолжало бодрствовать бесплодным духом, проникая в непривычно низкие материи. Будто распыляясь по комнате. Намного позже, она осознала, что этот эффект вызвала клиническая смерть.       Граф склонился над Эолой, утратив всё дружелюбие; отныне на его лице царило нескрываемое возбуждение, и руки, застывшие над беспомощным девичьим телом, лихорадочно тряслись. Это уже не был милый Дилюк, и на Любезного графа, он походил лишь глазами — теми глазами, запечатлёнными в фамильной галерее старинного поместья, сменившими тысячи лиц, но не утратившими хищного любопытного взгляда.       Лунный свет развеял иллюзорные убранства, и перед Эолой открылась истинная картина реальности. Она лежала безвольной куклой на жертвенном алтаре, утратившая присутствие духа. В члены её крепкими тисками впивались когти уродливых каменных упырей, скалящих похотливые морды по четырём сторонам света. Над телом возвышалось необыкновенное устройство, отдалённо напоминающее перегонный куб подвешенный к потолку: книзу от него, сужаясь, опускалась тонкая стеклянная трубка, увенчанная острой иглой, направленной аккурат на её горло.       Просунув палец в открытую пасть каменного упыря, граф щелчком задействовал скрытый механизм. Послышался звук крутящихся шестерней, и игла пришла в движение.       В ожидании роковой секунды, граф принялся ходить перед большим разнообразием хирургических инструментов, висящих на стенах, будто пытаясь выбрать подходящий случаю. Собрание это, своей изощрённостью, могло удивить даже самого искушенного душегуба. Ощущая в новом состоянии, малейшее колебание чувств, Эола улавливала сладостное нетерпение наполнившее комнату, и что-то, что не успела прочувствовать, прежде чем игла коснулась её горла, и всё, как бы померкло на мгновение. Кровь, взбежала вверх по трубке, стекая в стеклянный, наполовину заполненный, сосуд.       Когда из образованной иглой ранки, занялся реденькой кровавый ручеёк, знакомый стилет в руках графа, распорол кожу корсета. Лёгким нажатием, лезвие прошлось по ткань лифа, прокладывая путь ручейку по ложбине, и задевая тыльной стороной мягкую плоть персов, двинулось дальше, намечая бордовыми бороздами на животе, аккуратные линии пентаграммы. Исполненный торжественным волнением творца, безумный гений наблюдал за кровавыми капельками, пятнающими нежную кожу, серебренную в бледном свете луны, будто изваяние на крыше саркофага. Кончиком языка, он облизал запачканное лезвие стилета, дрожа в блаженном экстазе.       Тем временем кровавый ручеёк сбежал на алтарь, образуя маленькую лужицу. Лужица забурлила, начала пенится под боком Эолы, и буйствующий вихрь чувств захлестнул всё её существо; она ощутила чужую волю, исходящую из наполовину заполненного сосуда. В неверном свете, алыми капельками на стекле, показались застывшие в немой угрозе рожицы. Таинственное зло обитающее в старом поместье, расправило над ними теневые крылья.              Когда игла вошла глубже, тело Эолы притянуло её душевную сущность, витающую по комнате. В это мгновение, послышался оглушающий треск стекла, громкий удар и грохот падающего тела. Ещё несколько секунд слышались звуки борьба, и истошный визг, прозвучащий будто из самих Преисподней. После наступила мёртвая тишина, и только ветер, колыхал обрывки занавесок на разбитом окне.                                                                    ***       Казалось, Эола проспала долгие часы, прежде чем разлепить сонные веки. Она обнаружила себя, лежащей на том же самом алтаре, но вместо галантного изувера, рядом стояла фрау Минчи, вместе с озадаченными рыцарями Ордо Фавониус. Они обсуждали устройство подвешенное к потолку, и иглу, которую ещё не успели изъять.       — Дорогуша, рада, что вы очнулись. — Заметила пробуждение Эолы фрау Минчи. — Главное не делайте резких движений. Смерть вам не грозит — очень занимательно, но каким-то неведомым образом, ваша кровь свернулась, и кровотечения удалось избежать — однако, — добавила она наставительно, — это не значит, что следует давать отчёт незамедлительно.       Даже пожелай Эола отчитаться перед первыми рыцарями ордена, едва ли сумела. Ей владели сильная слабость, и сонливость. Она лишь спросила, удалось ли найти фрау М., или других пропавших женщин.       — Удалось, — ответила фрау Минчи, и перевела взгляд на разбитый стеклянный сосуд.       Теперь, при свете дня, Эола заметила и другие аналогичные стеклянному, сосуды, заполненные различными разноцветными субстанциями. Возле каждого, висели иглы различной формы и размера. Немного дальше виделись присоски, связка окроплённых кровью пил и пыльные бутыли с жидкостями, о содержании которых, она могла лишь догадываться.       — Удалось, — тяжело вздохнув, повторила фрау Минчи, — но едва ли это обрадует их родных.       — Скажите, фрау Минчи, неужели зло не повержено?       — Отчего, не повержено? Повержено полностью и безапелляционно. И пожалуй, — добавила она торжественно, — получило по заслугам. От него, — кивнула она на пол, — осталось не больше чем от закланных жертв. Вы помните, что произошло?       — Не помню, — честно призналась Эола.       — Что бы ни произошло, оно спасло вам жизнь, и будьте так любезны, не утратить эту жизнь, когда мы будем доставить из вас иглу.       Изъятия иглы прошло без осложнений, и через два дня, Эолу доставили в столичную клинику. Выяснилось, что с момента её отбытия, прошло две недели, и всё это время, она, без здоровой пищи и воды, провела в старом поместье, околдованная чарами Любезного графа, блуждая по миру, созданных им красочных иллюзий. Неудивительно, что со временем силы окончательно покинули Эолу. Подлая тварь под личиной графа, только и ждала момента, когда заманенная в красочный мир жертва, окончательно выдохнется, утратив всякие силы к сопротивлению.       Несмотря на пережитую опасность, Эола с тоской вспоминала о Дилюке, продолжая именовать его милым, и отказывалась верить, что он, а не Любезный граф, — некая родовая сущность семьи Лувель, жаждущая мести за совершённую Ордо Фавониус резню, повинен в убийстве женщин. Дилюк с большой нежностью, относился к той, кому отправлял письма, и кому показывал старичка Джулиана, а она, Эола, лишь на некоторое время проникла в их воспоминания, перенимая роль влюблённой фрау, и теперь, возлежа в палате клиники, могла верно судить о произошедшим. Какие бы злодеяния не совершила семья Лувель, их младший отпрыск ни в чём не виноват.       Во время скучного реабилитационного периода, Эола неоднократно представляла себя на балу в поместье Сельберли. На большом празднике великих семей, рядом с галантным Дилюком, поддерживающим её за талию во время первого медленного танца, и оркестром, играющим нежную музыку их сердец. Этим счастливым минутам суждено сбыться только в мечтах, и Эола мечтает, проснутся однажды на просторном ложе в комнате обитой голубой материей, и неожиданно осознать, что всё происходящее с ней, лишь затянувшийся сон.