Ночная свеча

Это похоже на танец. Белое небо со светлыми, едва заметными разводами синего и серого. Оно взлетает ввысь и тянется к горизонту, словно полотно тонкой мягкой ткани. Мир будто горит в этой белизне прозрачным пламенем, застыв в своей смерти. Молчат сосны с чёрными стволами и тёмно-зелёной хвоей. Обычно воздушные и приветливые, сейчас же они напоминают равнодушных стражников, замерших на своих постах, пустых. Белизна медленно подбирает их под себя, заточая хвоинки в тонкий, будто стеклянный, ледяной покров и укутывая колючим снегом. Мир — стеклянный, с подложкой из белого фарфора. Только снег идёт. Крупинки снежинок медленно падают, ослепительно-белые, такие яркие, что на их фоне небо кажется мрачным и серым. Они планируют, словно пёрышки пуха, в тишине, не нарушаемой ветром, и наконец достигают земли — или сосен, или крыши, или тонкой корочки льда на прудике, — сливаясь с прозрачно-белым полотном. На этот танец можно смотреть вечно, настолько он умиротворяющий и родной, словно сон, который мы видели в утробе, был об этом: размеренный снегопад в белом-белом мире. Но Дазай, вяло наблюдая за снежинками пустым взглядом, лишь недовольно морщится. Холодно. Кончики его тонких длинных пальцев покалывает, мелкая дрожь прошивает руки, а на бледном лице отпечаток мороза — бледно-розовые поцелуи на щеках и кончике носа. Но Дазай упорно сидит на энгава, не прячется от холода в большой комнате, наполненной теплом очага и тонким запахом татами, а подставляет своё бледное, почти белое осунувшееся лицо с грязными тёмными разводами синяков под глазами, отчего те кажутся ещё больше — две чёрные луны, спрятавшиеся на лице одной из звёзд. Дазай лишь изредка греет руки о чашечку с зелёным чаем или о свой собственный хвост с серебристо-чёрным мехом. Крупно вздрогнув, он очередной раз тянется к дымящейся чашке. Небольшой глоток, сначала чувствуется жжение, лизнувшее потрескавшиеся бледные губы и нежные нёба, и лишь потом — вкус, терпкий и вяжущий. Дазай чуть морщится, сглатывает и… резко давится чаем, когда его тело сотрясает пинок. Узкая ладонь инстинктивно ложится на округлый живот, поглаживая его через одежду в судорожной попытке успокоить. Дазай рвано дышит через нос, лихорадочно пытаясь проглотить кашель, но тот рвёт его горло когтями зверя и в конце концов прорывается наружу. На руке, нервно прижавшейся к губам, ощущается горячая влага. — Дазай-сан! Ацуши, тревожно дёрнув кончиками острых белых ушей, кидает тряпку и бежит к нему через всю комнату, но Дазай останавливает его одним резким взмахом ладони и снова заходится в кашле, содрогаясь, склонившись к земле. Обмакнув губы, вниз тянется тонкая ниточка тёмно-красной крови и, обрываясь, падает вниз. Кап-кап. На снегу, растапливая его, расцветают всё новые и новые капли, будто кровавые бутоны. Боль сковывает тело, расползаясь от грудной клетки. Раздирая своими мягкими лепестками нежные стенки горла, вместе с кашлем и кровью на снег падают испачканные красным цветы с четырьмя лепестками-сердечками светло-розового, как рассветное небо, цвета и жёлтой сердцевиной, обрамлённой белым. — Дазай-сан… — испуганно зовёт его Ацуши, застыв за его спиной, рассеянно-нервно мнёт свой хвост в руках, пропуская сквозь когти длинный белый мех. — Ваше лекарство… — Оно мне не поможет! — рыкает Дазай, зло смотря на окровавленные цветки на снегу. Ханахаки. Проклятая болезнь, которая постепенно душит его. Она сильная. Дазай чувствует, как болезнь медленно разъедает его изнутри. Внутри него живёт плод невзаимной любви, который, вероятно, родится с корнями цветов в венах вместо крови. Болезнь запустила корни в его ребёнка и растёт вместе с ним. За спиной тихо шуршит отодвигаемая в сторону фусума, и Дазай торопливо поддевает ногой в таби снег, припорашивая им пятна крови и злополучные цветки, и прикрывает ладонью рот. — Уходи, — коротко бросает Дазай Ацуши, отвернувшись и впившись взглядом в блестящий снегопад. Тот шумно сглатывает, нервно сжимая ткань простенького кимоно, но всё же сбегает, когда Мори переводит на него слегка заинтересованный взгляд. Ацуши сразу чувствует, как под ним на щеках вспыхивают красные пятна, а уши невольно прижимаются к голове. Благоговейный испуг рождается в глубине сердца под тёмными глазами старшего господина, и Ацуши, торопливо поклонившись, уходит, тем не менее, не сдержав разочарования и упрёка в последнем брошенном взгляде. Мори лишь удивлённо приподнимает тонкие брови, провожая его спину, пока та не скроется в темноте дома, и тихо вздыхает, поворачиваясь к Дазаю. Тот, сидя на энгава на фоне белого-белого застывшего мира напоминает лишь духа, а не демона. То, как горят в белом свете ореол его меха и волос, как равнодушно-болезненно сгорбилась спина, обтянутая белой плотной тканью. Грустного духа. Невольно задержав дыхание, Мори медленно подходит к нему, тихо шурша длинными полами кимоно и кончиками хвостов по татами, и плавно садится вниз, на энгава, даже если его тело тут же сковывает холод. — Не сиди на холоде, — тихо и хрипло говорит Мори, словно боясь нарушить то очарование, создаваемое снегопадом. — Иди в дом, к очагу. Бросив на него резкий усталый взгляд из-под чёлки, Дазай лишь слабо качает головой и снова переводит взгляд на сад, серо-синее небо в белой дымке и тёмные сосны, покрытые тонкой корочкой льда. Мори бесшумно выдыхает и, плавно протянув к нему руку, мягко обхватывает его тонкое запястье, отводя его руку ото рта. Дазай не сопротивляется, лишь опускает взгляд в пол, пряча кофейно-янтарные глаза, сейчас цветом напоминающие влажную холодную землю, за густыми ресницами. Пронзительный взгляд обводит кровавые разводы, особенно яркие на обесцвеченных губах. Мори плотно сжимает тонкие губы в узкую бледную полоску, его брови дрогают, но лицо, кажется, остаётся всё таким же хрустально-спокойным. — Настойки из шиповника тоже не помогают? Дазай не отвечает. Мори замирает в молчании — второй грустный дух. Его рука невольно остаётся на чужом запястье, подушечки пальцев машинально поглаживают горячую кожу с синими дорожками вен. — Я слышал, — тихо продолжает Мори после пары минут тишины, наполненной танцем снега и жаром в точке, где соприкасаются их руки, — Что также помогает тёплый климат. В Хиросиму в твоём положении я бы не стал тебя везти, но мы могли бы поехать в Осаку. Дазай, резко вскинув подбородок, мотает головой. — Я не хочу уезжать. Мори лишь склоняет голову к плечу. — Не сейчас. Скоро мне снова нужно будет отбыть в Токио. — Опять?! Тонкая рука легко выскользает из чужой хватки. Дазай машинально накрывает ею живот. Посветлевшие до мягкого янтарного оттенка глаза широко распахнуты. Кажется, что его лицо стало выглядеть ещё более нездорово: синяки под глазами подобны тёмной воде зимнего океана, резкие тени залегли под бровями, на губах так и остались потемневшие сухие пятна. Мори, засмотревшись на него настороженным взглядом, неловко царапает язык о клыки, ощущая во рту привкус крови. — Ты ведь знаешь, Дазай-кун, что я занимаю не последнее положение в обществе. Я высший демон, без меня не обойтись. Граница в последнее время нестабильна. Думаю, скоро меня вызовут и на Дальний берег. Дазай застывает, практически неотличимый от окружающего его мира. Он словно вобрал в себя все его части. Он состоит из чёрных сосен, бледного сине-серого неба и белого-белого снега. Сияют лишь глаза, напоминающие погасшее солнце — или лето, — и засохшие капли крови на губах. Мори невольно тянется к нему и осторожно, почти невесомо, чтобы не задеть когтями, прикасается подушечками пальцев к его животу. Дазай не вздрагивает и не отшатывается, поэтому Мори, получив разрешение, полностью укладывает широкие горячие ладони на его круглый живот. — Как ребёнок? Дазай, неопределённо пожав плечами, отворачивается, снова подставляя лицо холоду и застывшей во времени белизне. — Толкается. Мори на пару секунд замирает, как хищник, готовящийся к прыжку. Его зрачки расширяются, и он резко наклоняется, прижимаясь щекой к чужому животу. Уши настороженно подёргиваются, Мори чуть хмурится, прикрыв веки, но… ничего. Лишь какие-то шорохи. — Я ничего не чувствую, — немного обиженно отзывается Мори, и губы Дазая растягиваются в призрачной улыбке. — Должно же быть хоть что-то благоприятное в том, что мне каждый день давят на мочевой пузырь. Я— — Господин? Из-за фусума раздаётся приглушённый голос Ацуши, прежде чем она отодвигается, и парень появляется в комнате, смущённо опустив уши. — М-Мори-сан? — Его голос невольно дрогает в робости перед Мори не только как его господином, но и ёкаем, жизнь которого исчисляется многими веками. — Что там, Ацуши-кун? — вяло спрашивает Мори, отстраняясь от живота Дазая и выпрямляясь. — Вам пришло письмо, господин. Посыльный попросил ответить немедля, чтобы он мог тут же доставить ответ. — Хорошо, я иду. Устало вздохнув, Мори плавно встаёт с татами и выходит из комнаты вместе с Ацуши. Дазай, резко повернувшийся в его сторону, видит лишь ореол его белых хвостов, пока и он не скрывается за молочно-жёлтой бумагой. Дазай, сдавленно выдохнув, осторожно подтягивает ноги к себе и утыкается лбом в колени. Крупная дрожь прошивает его тело. Холодно. Кашель, наполненный окровавленными цветками, разрывает горло, но Дазай сдерживается, судорожно проглатывая его обратно вместе с кислым привкусом тошноты. Боль невыносима.

***

Он бежит по лесу чёрной тенью, словно отражение тёмных образов, создающий лес. Дитя леса, ребёнок его мрачного отражения, создание природы. Крупинка вечности, подобная снежинке, которая мечтает растаять прежде, чем достигнет тёплой тёмной земли. Боль вновь прошивает тело, Дазай снова спотыкается, путаясь в ослабевших лапах, и падает в сугроб. Снег накрывает шубу, застревает между длинным мехом и блестит серебром на его черноте. Сдавленный лай разносится по пустынному лесу. Дазай вновь кашляет, кровь сгустками выходит из лёгких вместе с кусками корней и гноя, вместе с примятыми цветами. На их нежных мягких лепестках горят алые разводы. Желтоватые зубы окрашиваются кровью, скатывается в колтуны и слипается мех на морде. Лай обрывается сиплым хрипом, тающим до тонкого скулежа. Дазай, сдавшись, плюхается в снег, освежая холодом разгорячённое тело, содрогающееся от тяжёлого дыхания, холода и боли. Резь прошивает живот: толчок прилетает по кишечнику и через него — к лёгким, болезненно отзываясь в корнях, проросших на их изнанке. Дазай скрючивается, чтобы коснуться живота горячим языком. Он долго вылизывает его, словно гноящуюся рану, пока чёрная шерсть не становится мокрой. Холод обжигает, и Дазай торопливо вскакивает и вновь срывается на бег. Это подобно полёту. Его лапы едва касаются земли, когти вспахивают снег. Ему не нужно оглядываться, он смотрит только вперёд, и лес обретает угодные ему черты. Раз — и он мягко спрыгивает на дно оврага. Два — и он легко перемахивает через чёрный ствол поваленного дерева. Три — и он юрко ныряет под раскидистый куст. Это его родной лес, он бегает здесь десятилетиями, каждое дерево, каждый запах ему знакомы. Этот лес снится ему во снах, этот лес видится перед глазами, когда он смотрит на чёрное небо Дальнего берега, этот лес дышит вместе с ним. Этот лес — его жизнь и его могила. Резко остановившись, врываясь лапами в снег, Дазай замирает на скалистом обрыве. Воздух вокруг него передёргивает рябь, и силуэт зверя плавно обретает человеческие формы. Привычно остаются лишь уши и хвост. Обхватив руками свое худощавое тело в чёрном кимоно, Дазай чуть щурится, рассматривая расстилающееся перед собой чёрное полотно. Сосны, ели, голые деревья с раскидистыми угловатыми ветвями-костями, тонкая речка, накрытая белёсым маревом, чёрная крыша, припорошенная снегом, дома Мори — и его, — одинаковые-разные дома, составляющие Иокогаму, и наконец, вдалеке, за городом, тёмно-синяя полоска океана. Дазай глубоко вдыхает свежий воздух со всеми его запахами и холодом, которым обжигает свои лёгкие — цветы. Знакомые ощущения покалывания горла и носа навевают воспоминания, и от них больно. Это было около века назад, когда он был ещё юн. Когда самураи ещё убивали ёкаев, и они прятались на Дальнем берегу, живя в грехе и пляске. Тогда тоже шёл снег, ярко кружась на ветру на фоне чёрного неба. Дазай развалился на энгава и старательно переписывал труды эпохи Кодай, часто отвлекаясь на этот блестящий причудливый танец. Мори стоял над ним, в чёрном кимоно, лениво накинутом на плечи, и курил трубку, выпуская сизый дым из приоткрытого рта. Он всегда говорил тихим бархатным голосом, и когда хвалил его за ровные красивые иероглифы, и когда журил за невнимательность, если тот пачкал рукава в чёрной туши. И Дазай, лёжа на гладких досках, смотрел на него снизу вверх, нежно влюблённый в своего наставника. И вот, где они сейчас. Дазай-Мори Осаму официально его супруг, муж одного из самых влиятельных и уважаемых ёкаев, гордо носившего девять белых хвостов. Вначале он был счастлив, что его наставник предложил брак по расчёту именно ему. Но его надежды рассыпались в прах, и всё, что он имеет, — это чужое дитя, которое он носит под сердцем, и болезнь, ханахаки, медленно убивающая его изо дня в день. Дазай подходит к самому краю обрыва. Внезапный порыв ледяного ветра рвёт его волосы и одежду, и Дазай инстинктивно накрывает ладонями живот. А, секунду спустя осознав это, разрывается тихим истеричным смехом. Ками… Насколько же он ещё юн и наивен. Холод бередит паразита на его лёгких, Дазай чувствует, как кончики лепестков невыносимо щекочут его горло, и резко разворачивается. Решение даётся легко, как дышать. Он решил ещё утром, на рассвете, который ничем не отличался от ночи, тёмный из-за белых туч, застилающих небо. Решил, когда смотрел в спину Мори, уходящего от него всё дальше и дальше, чтобы вновь покинуть. Тревожные мысли бились в голове, как бьётся в предсмертных муках зверёк, попавший в клыки к хищнику. С кривой усмешкой он не мог отогнать от себя размышления, от чего же он умрёт раньше. От родов ли, когда и боль, и кашель, и ребёнок будут разрывать его, и его сердце в конце концов разорвётся, от цветов ли, которые, выходя из лёгких с очередным кашлем, в конце концов засядут плотным кровавым комком в горле, и он наконец задохнётся. В одном он уверен наверняка: Мори рядом не будет. Он больше не нужен ему, Мори постоянно покидает его, бросая одного в большом доме, словно в большой клетке, и он появится вновь, лишь чтобы взглянуть на силу, сокрытую в его наследнике. Достаточно всего одно шага, чтобы упасть. Белый лис с девятью хвостами летит по лесу, подобно всполоху молнии, прозрачный, словно дух, на фоне белого покрывала снега. Даже если этот полёт и был лишь бегом, сейчас он и правда взлетает, резко прыгнув высоко вверх. В полёте он обращается в мужчину и выставляет вперёд руки, чтобы… Их тела соприкасаются слишком резко. Мори ловит его, но оскальзывается, приземлившись на снег, и они в переплетении тел скатываются со склона, оставляя за собой неровную полосу из промёрзлой серо-бурой земли. И в конце концов останавливаются, лежа на боках друг напротив друга. Мори резко вскакивает. — Что ты творишь?! Дазай, с тихим стоном сев на земле, подавляет в себе желание мрачно ухмыльнуться от вида ужаса в широко распахнутых глазах Мори. — Пытался покончить с собой, — спокойно отвечает он, медленно встав на подгибающихся ногах. Снег прилип к чёрной ткани. Мори резко хватает его за запястья и притягивает к себе. — …что? — переспрашивает он бесцветный голосом. Внутри всё, пойдя частыми мелкими трещинками, падает. — Почему?! Высокий нервный крик громом раскатывается по лесу, отзываясь звериным плачем в самых тёмных его уголках и хриплым некрасивым карканьем потревоженной стаи ворон. Дазай чувствует, как внутри него, лавой пробегаясь по тонким корням, рождается гнев. И он не собирается его сдерживать. — «Почему?!» — не менее громко кричит Дазай в ответ, демонстрируя Мори яростный оскал с острыми клыками. — Да с чего бы вас вообще это волновало?! Разве вас когда-нибудь волновали мои чувства?! Разве вас когда-нибудь волновал я?! Вы волнуетесь только о ребёнке! Мори опешил, теряясь. — Что?.. Нет!.. Я… Я всегда беспокоюсь в первую очередь о тебе, Осаму… — Да?! Я— Судорожный загнанный крик сменяется на кашель. Сильный, подпитанный его яростью. Дазай, крупно содрогаясь всем телом, выталкивает из себя всё новые и новые розовые цветки, которые падают на снег вместе с каплями крови. Мори впивается в них потемневшими глазами. Лес застывает в насмешливой тишине, будто эта сцена похожа на тот умиротворённый родной снегопад. — Ханахаки. — Мори говорит резко, словно вынося смертный приговор. Он вскидывает на него резкий взгляд. — Почему ты мне не сказал? Дазай зло улыбается, демонстрируя окровавленные зубы. Голос всё ещё хриплый от кашля. — А говорить и не нужно было. Вы в курсе, что вы — единственный, кто не знал? Все знали. Даже ваши гости, что были у нас единожды. И даже они замечали. Вы — единственный, кто не замечал, не обращал внимания. Дазай пытается вырвать руки из чужой хватки, но Мори не отпускает. Сощурившись, он смотрит на него долгим взглядом и наконец мельком смотрит на цветки под ногами, уже подвявшие на холоде, уродливые в своей красоте. — Я вспомнил. Я уже видел эти цветы несколько месяцев назад. Тогда я рано проснулся, но не обнаружил тебя рядом с собой. Ты был на энгава и склонился над этими цветами. Тогда ты сказал мне, что матушка послала тебе корзинку твоих любимых энотер, только срезанных со стеблей, ещё сохранивших влагу росы, но ты нечаянно испачкал их кровавым кашлем. Дазай замирает, резко перестав сопротивляться. Сердце замирает. Мори пользуется этим, чтобы вернуть их домой. Он сжимает запястья Дазая чуть сильнее, и пейзаж вокруг расплывается от того, насколько быстро они мелькают мимо него. Чёрные и белые полосы рябят перед глазами, Дазай жмурится, внутренне сжавшись. Он совершенно не знает, чего ожидать. Ацуши удивлённо сдавленно охает, выпуская метёлку для снега из рук, когда они внезапно появляются перед домом, и Мори затаскивает Дазая туда. Он спешно забегает вслед за ними, но резко испуганно замирает между деревянными рамами, наткнувшись на пронзительный холодный взгляд Мори из-за плеча, спустившего кимоно вместе с нижним бельём до лопаток, открывая белые широкие плечи. Нервно поклонившись, Ацуши торопливо задвигает фусума и выбегает из дома, и Мори вновь возвращается к Дазаю перед собой. Он уложил Дазая на развороченный футон животом вниз и теперь видит перед собой его спину, обтянутую чёрной тканью, и длинный хвост с густым чёрным мехом. Дазай, очнувшись после слишком быстрой дороги назад и того, что его резко положили на футон, ёрзает, стараясь выбраться из-под Мори, но тот резко придавливает его всем телом и низко шепчет прямо в чувствительное ухо: — Ты же хотел бы избавиться от этих цветов, да? Мелкая дрожь прошивает его позвоночник, и он вновь оседает, размякая под чужим телом, чем пользуется Мори, стягивая с него хакама. Дазай видит перед собой на татами голубые отблески пламени, охватившем руку Мори, в которой секундой позже появляется маленький глиняный кувшинчик с пробкой. Тело сотрясает крупная дрожь, мурашки бегут по коже, когда Мори, оттягивая его ягодицу в сторону, тонкой струёй льёт масло прямо на его анус. — Эй! Дазай приподнимается на локтях, активно ёрзая, пытаясь скинуть Мори с себя. От каждого движения прохладное масло размазывается по его кольцу мышц и затекает внутрь, вызывая табуны мурашек по телу. Но Мори нежно, но непривычно властно опускает его назад и, ложась на его спину своим горячим телом, внезапно касается губами задней стороны его шеи. Они мягкие, чуть влажные и горячие, нежно трутся о бледную кожу, шелковистый язык широко проезжается по шее, обдавая её густым жаром. И Дазай с шумным выдохом утыкается лицом в футон. Он плавится под движениями чужого языка, под зажмуренными веками пляшут разноцветные пятна, голова кружится, а в животе, где-то под ребёнком, рождается жар. Руки судорожно хватаются за футон, чтобы держаться хоть за что-то. Он совершенно не способен сопротивляться, и Мори, приспустив свои хакама и накрыв горячими ладонями его стиснутые в кулаки руки, медленно толкается в него. Дазай внутри безумно мягкий и открытый, гораздо свободнее, чем обычно, так что его член не причиняет боли, масло обеспечивает лёгкое скольжение. Крупная головка медленно проезжается по простате, и Дазай, резко вдохнув, тут же заходится в кашле. Он тут же отрывается от футона, приподняв голову, цветки рвутся из его рта, он выхаркивает один за другим, не в силах остановится. От кашля болят горло и голова, но цветки, внезапно хлынувшие из него, никак не заканчиваются, падая на футон вместе со сгустками крови. Внезапно одна из рук Мори касается передней стороны его шеи, мягко надавливая, и Дазай тут же давится. — Тш, Осаму, не забывай дышать, — бормочут в шею низким хриплым голосом. Дазай, замерев, делает пару судорожных вдохов-выдохов, пока с его губ капает слюна вперемешку с кровью, и снова кашляет, и стонет, когда Мори начинается медленно двигаться. Его стоны и кашель разносятся по комнате, смешиваясь в странную мелодию. Мори, придерживая его за шею, лижет горячим языком заднюю сторону его шеи и плавно двигается внутри него, мягко втрахивая его в футон, невыносимо медленно потираясь головкой о простату. Дазай стонет, его хвост подёргивается, щекоча живот и бёдра Мори, большие острые уши, содрогаясь, жмутся к голове. Его уже твёрдый член от чужих движений мелко трётся о футон, оставляя под собой влажное пятно. Кашель всё ещё разрывает его, по футону расползаются красно-бурые пятна от крови, капающей с цветов, которых перед ним уже целый букет. От смеси вязкого тягучего удовольствия и боли в груди кружится голова, перед глазами плывёт, и цветы расплываются в бледно-розовое пятно с красноватыми пятнами, но Дазай всё равно не видит ничего перед собой, погребённый в этих чувствах. Он не знает, сколько времени проходит, когда с особо большим тёмным сгустком из его горла выходит совсем маленький цветок со сморщенными ущербными лепестками. Секунду Дазай чувствует облегчение, потому что кашель в его лёгких закончился, а уже в другую вместе с судорогой его тело сотрясает наслаждение, которое становится концентрированным после исчезновения боли и дарует оргазм. Он тихо кончает, невольно сжимаясь, и Мори, погребённый во внезапной резкости ощущений, с крупной дрожью кончает внутрь него. Мори не даёт Дазаю упасть лицом в то месиво на футоне из цветов и крови и, пересилив собственную судорогу, берёт его на руки. Он плавно проносит его через весь дом в купальню и, мягко стянув с него оставшуюся одежду, осторожно сажает в большую лохань. Раздевшись сам, он садится напротив Дазай, и лохань наполняется тёплой водой для купания. Дазай едва заметно вздрагивает от внезапно окружившего его тепла. Размеренно намочив все хвосты и опустив их под воду, Мори набирает тёплую воду в ладонь и омывает тело Дазая, проходясь подушечками пальцев по его плечам и груди, осторожно промывая его промежность. Тёплая вода слабо колышется, от неё исходит тонкий пар, дрожащий в свете свечи. В очередной раз зачерпнув воды, Мори мягко стирает засохшую кровь с губ Дазая, заставляя того поднять на себя взгляд. В тёплой желтоватой полутьме купальни его глаза кажутся чистым янтарём. — Почему ты не рассказал мне? — тихо спрашивает Мори, и Дазай тут же вскидывается, даже если это движение вызывает боль. — А что я мог сказать?! Вы точно обозначили, что это брак по расчёту! Да я боялся, что вы просто выгоните меня, если я расскажу! Но сейчас… Что это вообще… — Дазай растерянно замирает. Потому что он больше не ощущает в лёгких ни одного цветка. Мори шумно вздыхает. Его рука, мазнув по чужим, обрётшим цвет губам, плавно перетекает на тёплую щёку. — Я… сожалею. Да, это планировалось как брак по расчёту, но всё пошло не по плану с самого начала, когда я выбрал тебя. — Дазай удивлённо распахивает глаза. — Несмотря на то, что у меня много учеников, общество требует от меня прямого наследника. Это не должно было стать чем-то особенным, я должен был относиться к своему супругу и будущему ребёнку достаточно хладнокровно, чтобы не терять голову, если разразится новая война или что-то подобное. Но, осознавая, что я могу избрать чуть ли не любого ёкая, я поддался своим чувствам… И выбрал тебя. Дазай чувствует, как что-то клокочет в его груди, и сухо сглатывает. — Я пытался подавить эти чувства, — продолжает Мори. — Потому что, как мы договорились, это был брак по расчёту, и я не хотел связывать тебя обязательствами, тогда как ты получал от этой сделки особый статус. Что ж, точнее, я так думал… Видимо, изредка, но и я ошибаюсь в своих предположениях о чужих мыслях, — Мори невесело усмехается. — Мне жаль. Пойми я это раньше… ничего этого бы не было. Что-то вновь разрывает его горло, и глаза Дазая невольно наполняются слезами, потому что неужели опять— Но когда он раскатисто кашляет, из лёгких выходят не цветы, а комок из тонких окровавленных корней с иссохшимся голым стеблем. — Ох! Мори торопливо встаёт, вылезает из лохани и помогает вылезти Дазаю, чтобы не испачкаться в дрожащих разводах крови, расходящихся по воде от тёмного искорёженного комка. Дазай тут же вздрагивает от холода, и Мори торопливо укутывает его в полотенце и, прихватив ещё парочку, подхватывает его на руки. Они возвращаются в комнату, где Мори, мягко уложив Дазая на футон, заворачивая его в полотенца и накрывая его сверху одеялом. Дазай что-то бормочет, и Мори навостряет уши. — Что-что? Дазай морщится и отворачивается, прячась в одеяле, но взгляд Мори пронзительный, колющий затылок, и Дазай безвольно повторяет чуть громче: — …надеюсь, с ним всё… нормально. — С кем? — …с ребёнком. Дазай напряжённо замирает, ожидая… наверное, чего-то болезненного, каких-то резких слов от Мори или даже того, что он вернётся к его неудавшейся попытке… Но Мори лишь молча наклоняется, осторожно прижимая голову к его животу, погребённому под полотенцами и одеялом, и навострив уши. — Всё в порядке, не беспокойся. — Мори выпрямляется, одаривая Дазая короткой мягкой улыбкой, но выражение лица того не меняется, и Мори торопливо, чуть беспокойно добавляет: — Ещё что-то? — Почему… — сдавленно бормочет Дазай, — Это происходит именно со мной? И… ребёнок… и… ханахаки. Сердце Мори пропускает один удар. — О, Ками, Осаму! — Мори склоняется над ним и шепчет в самые губы: — Если бы был выбор, о, если бы я только мог выбирать, я бы хотел, чтобы это всё случилось со мной! И они наконец целуются, спустя долгое время. Но губы Мори всё такие же знакомые, тонкие и горячие, чувственные и нежные. Кончики губ Дазая дрогают в улыбке, пока он неторопливо отвечает на поцелуй, наконец полностью расслабляясь. Он забывает и о зимнем холоде, и настоях из шиповника, и о умиротворённом чувстве приближения смерти, и о своей неудавшейся попытке умереть. Цветы больше не терзают его лёгкие, он наконец может дышать полной грудью. Его сердце размеренно бьётся в груди, а под ним бьётся ещё одно, маленькое. И они оба безумно любимы Мори.