Яблоки и апельсины

      Лежащий на столе телефон не гаснет даже спустя несколько минут бездействия. Минхо, растирая покрасневшие глаза, которые опухли от непрошеных слёз, смотрит на него в попытках сфокусировать взгляд на тексте с какого-то авторитетного сайта по готовке. Безуспешно.       В глазницах невообразимо сильно колет, словно химия, перманентно вливаемая в тело мужчины каждые несколько недель, периодически выпускает невидимые когти, царапающие всё подряд и нападающие на того, кого должны спасти. Крайний курс был всего несколько дней назад, поэтому неудивительно, что довольно агрессивный препарат, очевидно, до сих пор циркулирующий в его организме, вынуждает Минхо жмуриться, чтобы он вернул хотя бы минимальную чёткость зрения.       Чёрт бы побрал эту шарлотку! И почему раньше она готовилась так просто?       Года три назад здоровый Ли Минхо мог закинуть в одну тарелку все необходимые ингредиенты в количестве «наугад», просто потому что за несколько лет отношений приловчился печь любимый пирог Чана без использования кухонных весов и мерных стаканчиков. Руки ещё не тряслись, когда он отделял белки от желтков, просеивал муку, добавлял в цветную миску сахар и масло, а тёмно-карие глаза блестели так же ярко, как мерцали сверкающие точки белого света за окном. И пока звёзды любовно наблюдали за тем, как мужчина свободно курсировал по кухне под мировые хиты девяностых и неумело подпевал на английском, больше походившем на выдуманный им язык, шарлотка румянилась в духовке.       Но это было давно. Сейчас Минхо не способен прочитать с экрана телефона точные граммовки, потому что мир перед ним плывёт и двоится. Смешать всё на глаз — тоже. Рядом с раковиной стоят и весы, и мерные стаканчики, поселившиеся в квартире после того, как мужчина прошёл первый курс химиотерапии, и что-то не особо они помогают в процессе готовки.       Это не должно быть настолько сложно. Нужно лишь встать и приступить к делу. В конце концов, если мышечная память — не миф, Минхо справится. Осталось не так много времени, чтобы разбавить их с Чаном будни, наполненные горечью, чем-то хорошим. Чем-то, что заставит ямочки любимого показаться на его щеках впервые за долгое время. Минхо мог бы погрузить в них пальцы и рассмеяться от щемящего чувства нежности, разливающегося теплом в груди, а потом сладко поцеловать пухлые губы, слизав с них яблочный сок. Как раньше.       — Вставай, — шепчет себе он. — Вставай же, умоляю.       Однако руки безвольно свисают вдоль тела, и мужчина проваливается в темноту.

☆

      Вернуться к реальности у Минхо получается после того, как что-то железное и ледяное начинает упираться ему в рот. Тело по неизвестной причине ломит, а в том месте, к которому, как оказалось, Чан прижимает столовую ложку, по ощущениям расползается ожог. Очередной побочный эффект лечения, заключающийся в непереносимости всего холодного, будь то низкая температура в помещении или любой предмет, пробывший на сквозняке.       Мужчина лежит на полу в компании разбившихся яиц, случайно уроненных в момент падения, и заляпанного ими венчика. Пот крупными каплями скатывается с лица и впитывается в воротник шерстяного свитера, кусающего кожу. Чан, встретившись с Минхо взглядом, шумно и продолжительно выдыхает, откидывая орудие самого дьявола — ложку — подальше.       — Ты очнулся! Господи, Хо, ты здесь.       Чан выглядит не лучше: осунувшееся лицо, потерявшее в массе тело, потухший взгляд. Его руки тоже такие холодные, что на скулах Минхо от лёгких прикосновений кончиков пальцев остаются ужасные ожоги. Невидимые, но от этого не менее болезненные.       — Не трогай меня! — голос Ли дрожит. Достаточно громкий, чтобы оглушить, он заставляет Чана отпрянуть вмиг. — Я же просил не касаться меня, если ты не теплее льда.       — Но ты упал в обморок, — оправдывается растерянно, — что мне оставалось делать?       — Ждать! Может, это был мой шанс уйти без боли. Точно без неё.       Придя в себя окончательно, Минхо никогда не произнёс бы подобное вслух. Ли подумал бы, но промолчал, чтобы не расстраивать Чана, борящегося за его жизнь больше, чем он сам. Однако сказанного не воротить, и всё, что получает Минхо в ответ, — это услышанное будто сквозь толщу воды:       — Как же я устал.       Обижаться бессмысленно. Ли не может спокойно спать, есть, ходить, жить. Каждый день приходится доказывать ему, что лечение необходимо и что без него выход только один — к Богу. Он частенько язвит и ругается, да и вообще…       — На твоём месте я бы говорил это постоянно.       Чан даже не предпринимает попытки наладить контакт. Под звучание частого дыхания Минхо и дождя за окном он поднимается с места, тяжелой поступью добирается до вешалки и, накинув на плечи парадную кожанку и натянув на голову шапку-бини, куда-то уходит. Входная дверь хлопает так, словно дом оказался в зоне землетрясения.       Ли находит в себе силы встать. На ватных ногах он шагает к окну, чтобы тайно, из-за шторы, проследить, куда Чан отправился. Тот уже сидит в машине, готовясь к старту. Рванув с места, мужчина газует со всей силы, как в последний раз, и через минуту о его недавнем нахождении здесь напоминают лишь кружащие в воздухе листья — зелёные, жёлтые, оранжевые, красные — и следы от шин на мокрой от дождевой воды земле.       Права у Чана с собой — Минхо проверяет специально. Это главное.

☆

      Нельзя слишком долго держать в себе соль, которую можно выпустить со слезами. Вместе с ними уходят лишние мысли, которые обычно давят на мозг. Иногда нужно просто разрешить себе поплакать, когда запускается жизненно необходимый механизм саморегуляции по избавлению от печали.       Минхо себе это позволяет. Потому что слёзы дают знать, что он всё ещё жив, всё ещё испытывает эмоции, как и любой другой человек. До чёрной ленты на финише жизни осталось недолго, и пусть усталость неподъёмным грузом ложится на плечи, ему хочется ухватиться за чувства, как за последнюю соломинку, соединяющую его с миром.       Чан поступил правильно, дав волю нервам. Что грубо хлопнул дверью, что укутался в любимую чёрную кожанку, что вдавил педаль в пол и уехал, оставив Минхо одного. Ли больше не заставит своё чудо, держащее его здесь и только здесь последние несколько месяцев, терпеть и глотать нанесённые ему обиды.       Минхо до смерти желает уйти, но останется с ним ещё ненадолго.       Чан вернётся домой позднее обычного. Не позвонит дверь, зато откроет её своим ключом. Минхо заранее предусмотрительно уберёт осыпавшуюся со стен штукатурку, чтобы тот не знал, насколько ж яростно покидал квартиру. В руке у Чана будет упаковка апельсинов, которые он, разувшись, помоет и отнесёт Ли. Спросит как ни в чём не бывало: «Может, в машину?»       И так они и пролежат в пикапе до самой ночи. Под открытым небом, окруженные осенним лесом и тишиной.       Минхо позволит Чану замотать себя в дорогущий плед, накормить лучшим на свете фруктом и договориться о совместной готовке шарлотки. Потому что так лучше.       Потому что эти моменты — всё, что у них останется.       А ещё Минхо никогда не скажет откровенно: «Скоро я стану звездой, которая будет заботиться о тебе с небес. Или дождём, убаюкивающим перед сном. Или как эти листья, что приятно шуршат под подошвой ботинок». Но поцелует ямочки на щеках Чана и слижет с его губ апельсиновый сок. Свой любимый.       Рассыпанные на кухне яблоки будут собраны вновь.