Снег

      Снежинки медленно кружат в морозном воздухе, постепенно опускаясь и укрывая землю плотным бархатным одеялом. В предпраздничные выходные люди, как и полагается, суетятся, докупая подарки и вкусности к новогоднему столу; дети веселятся в снегу, делая забавных ангелов и закидывая друг друга снежками. К сожалению, этой зимой снег слишком рассыпчатый, и его маловато для полноценного снеговика. Впрочем, дети довольствуются, чем могут. Из всех магазинов наперебой играет соответствующая грядущему празднику музыка, гирлянды бросаются в глаза, а из кофеен то и дело выходят парочки со стаканчиками горячего шоколада с зефирками, оставляя за собой имбирно-коричный флёр.       Всё такое яркое, радостное, предвкушающее… Идёшь по площади и думаешь, что навсегда остался бы в этом моменте, что аккомпанемент из смеха, звона колокольчиков и музыки вовсе не раздражает, а наоборот — убаюкивает… А ещё с тобой под руку идёт лучшая девушка на всём земном шаре, грея свою ладонь в твоём кармане. И никакой минус на градуснике не заставит почувствовать холод. Здесь тебя согреет любовь.       Прошло почти три месяца с момента, как Мизуки решил передать свой секрет кому-то ещё. Кому-то очень близкому, доброму, любимому. Кому-то на пару сантиметров ниже, что сейчас умильно жмётся к его руке и тихо возмущается, когда в лицо прилетают частицы разбившихся снежков, забиваются за ворот и холодят нежную, тонкую кожу.       Этот кто-то для Мизуки не просто кто-то. Это Эна Шинономе. Ученица старшей школы Камияма, той же, что посещает и Акияма. А ещё коллега по группе. Их многое связывало, наверное, ещё с самого начала. Хотя найти общий язык при знакомстве и было трудновато. Так или иначе, она — первый человек, которому Мизуки решился доверить этот секрет спустя столь долгое время.       И ни в коем разе не ошибся в своём выборе. В конце концов, далеко не каждый из тех, кого Мизуки считает друзьями, не только принял бы этот секрет с такой лёгкостью, но и сидел бы потом на пыльной лестнице до самых сумерек, помогая самому обладателю этого секрета принять себя же заново. Позже Акияма ещё сотни раз извинился за тот случай, но Эна отмахивалась и говорила, что будет счастлива ровно столько, сколько счастлив он, и ей этот сеанс в роли психолога никак не досадил.       …Мизуки ещё задолго до этого дня понял, что видит в Эне не подругу. С первых месяцев общения он относился к ней иначе, чем даже к самым близким людям из своего окружения. И только при ней дыхание часто перехватывало, внезапно бросало то в жар, то в холод, а пальцы дрожали гораздо больше обычного. Да, много слёз он пролил, раздумывая, каким же в итоге будет его признание, а в итоге выпалил это прямо в тот же день, после фестиваля. Забавно, но, казалось, Шинономе было принять тяжелее этот факт, чем то, что её давняя подруга оказалась вовсе-то и не подругой.       Однако и взаимностью девушка не ответила, к чему, собственно, Мизуки морально подготовился. Он вообще втайне ждал, что на него обрушится шквал непонимания, а не поддержка. Соответственно, большего требовать и не стоит. Какое-то время после в душе было тоскливо, одиноко, опустошённо, а каждая встреча с Эной сопровождалась изредка прекращающимся неловким молчанием.       «Какое счастье, что этот этап уже позади!» — думалось Мизуки после каждой их новой прогулки. Потихоньку созвоны группы и вынужденная совместная деятельность рассеяли повисшую между ними преграду молчаливого смущения. Другие участницы, казалось, даже легче приняли секрет Акиямы. Обе заметно удивились, но успокоили Мизуки и были предельно осторожны ровно до тех пор, пока он не начал снова чувствовать себя благополучно. Хоть парень и видел метания участниц, всё равно продолжал заверять себя, что всё хорошо. Упорно отгонял страх, что к нему начнут относиться иначе, хоть и видел, что это уже происходит наяву. Вскоре всё действительно наладилось, и он вновь почувствовал тепло, а не тревогу в их окружении…       Но это не отменяло факта того, что Мизуки совершенно не понимал чувства Эны! Если покопаться в воспоминаниях, можно смело сказать — она переменилась. Но в чём — совершенно другой вопрос. И на него так запросто не ответишь.       Ну, как минимум — стала менее тактильна. Раньше она могла буквально виснуть на юноше без малейшего зазрения совести, а после признаний долгое время остерегалась, прежде чем вновь робко приобняла его спустя пару недель. Акияма с меланхоличной улыбкой вспоминал, как до того дня она несильно пинала его в плечо после неудачных подколов, строя обиженную гримасу.       Ещё… в общении что-то явно стало не так. Шинономе — девушка эмоциональная, вспыльчивая по природе своей. И контактирует она соответственно, но только с близкими. И уж очень непривычно было видеть в этой девушке сдержанность и аккуратность при личном контакте. Наверное, больше всего Мизуки огорчал именно этот факт. Он один говорил о столь многом.       И если так подумать, то ничего с тех пор в её поведении и не изменилось. Эна немного открылась, но всё ещё была предельно осторожна. И рассказывала теперь гораздо меньше; переживаниями делилась с Канаде и Мафую, но ему одному ничего не говорила, как это было ранее… Постепенно она научилась снова обнимать Акияму так, как обнимала ранее, но, опять же, делала это значительно реже, короче и только по поводу. Сейчас вот руки мёрзнут, и то — она просто не выдержала без перчаток. Потому Мизуки отдал одну свою, а оголённые руки предложил греть в кармане своего пуховика. Пальто Шинономе такого преимущества всё-таки не имело.       Да… он просто привык к такому отношению. От этого осознания ни горячо, ни холодно. Значит, такова плата за многолетнее молчание. Он давно ругал себя и объяснял всё с виду беспричинное этим фактором. Своим предательским молчанием.       Ну вот, снова с лица пропадает улыбка, снова Эна практически мгновенно замечает это и начинает явно суетиться, пытаясь как-то развлечь Мизуки. Ему эта фальшь не нравится, но он всё равно натягивает неловкую полуулыбку.       И оба знают, что ни её паника, ни его подыгрывание не исполняют своей изначальной роли. Театр для двоих. Оба знают, что смотрят дешёвые спектакли друг друга.       — …Смотри, Мизуки. Мы снова на набережной.       Акияма оторвал взгляд от заснеженной земли. И вправду. Они всё дальше уходили от оживлённого центра города, всё тише звучал резвый детский смех, а людей — по пальцам пересчитать. Ловить на набережной что-то зимой, да ещё в темноту — гиблое дело. В дневном свете она действительно красива: обледенелая река, вокруг которой раскидываются деревья, одетые в ледяные вычурные доспехи вместо привычной листвы. Они гнутся под их весом, сосульки иногда падают, разбиваясь с громким треском и изредка пробивая не слишком плотную корку на воде. С другого берега, бывает, рыбачат старики. А здесь слишком высоко для этого — удочка глубоко не достанет.       — Да… — меланхолично улыбнулся и вздохнул, снова поворачиваясь к девушке. Пора нарушить эту конкретно доконавшую их обоих тишину. — Помню, как весной сидел с тобой здесь до позднего вечера, пока ты пыталась нарисовать эскизы той вишни…       — Можно было и не напоминать! — наблюдая, как Эна хмурится и надувает щёки, Мизуки не сдержался от игривой ухмылки. — У меня тоже бывают неудачные дни!       — Эна-на-а-ан, я просто ностальгирую-ю… — с наигранной обидой протянул Акияма, еле успевая укрыться локтем от летящего в лоб снежка. — Так нечестно! Я не был готов! А ты знаешь, чем чревато нападать на лучшего метателя снежков в Японии. Не так ли, Э-на-нан?       Шинономе не сдержалась от смеха, мгновенно растеряв весь свой грозный вид, а в следующую секунду уже со звонкими криками убегала от злорадствующего Мизуки, формирующего ледяной комочек в руках.       В общем, глупо было ставить на победу с такой физической формой, как у Эны. Она и по ровной площадке в спортивной одежде едва пару минут пробежит, а тут сугробы и тяжёлое пальто. Пару резких поворотов — и Акияма настигает девушку с победным кличем, ловко попадая снежком внушительных размеров по плечу. Вот только они не учли, что и снег есть далеко не везде. Зашатавшись от удара, Шинономе едва успевает судорожно ахнуть, втягивая воздух, и схватить бегущего совсем близко Мизуки за шиворот, прежде чем плашмя упадёт на голый лёд, утягивая за собой и виновника сего торжества.       — А-ау… ты как вообще это место среди таких сугробов нашла?! — прошипел Акияма, вцепившись в плечи Эны и пытаясь приподняться на коленях. Однако тщетные усилия совладать со скольжением кончились очень быстро, и Мизуки с побеждённым видом вновь упал на девушку, расставляя руки по обе стороны от неё.       — А вот нечего меня обижать! — пробурчала Шинономе, слушая тихий смех парня, уткнувшегося в изгиб её укутанной в шарф шеи. Розовые прядки, выбившиеся из высокого хвоста, легонько щекотали щёку, и Эна невольно расслаблялась, слабо обнимая Акияму за талию и расплываясь в улыбке, чувствуя, как он слабо вздрагивает и замолкает.       …Девушка много раз думала об их отношениях. О своих чувствах к нему. Что она ощутила, когда Мизуки признался ей не только о своём поле, но и… в любви? И то, и другое — шокирующие известия. Но окончательно сбить с ног смогло только второе.       Придя домой после их диалога и закрывшись в своей комнате, она почувствовала, что уже не может сдержать рыданий. Это слишком много, слишком неожиданно. Перерыв все свои мысли, воспоминания и чувства в сотый… нет, тысячный раз, Эна пришла к выводу, что Акияма ей… нравилась. Нравилась.       Это вовсе не было удивительным открытием. Она давно это осознала, просто теперь всё становилось вдвойне… втройне сложнее. Мизуки — не девушка. И он тоже её любит. Хоть Шинономе и казалось, что пол играет незначительную роль в чувствах (о практическом значении его в отношениях она и задумываться не хотела), а отношение ведь всё равно переменилось. Стало внутренне трудно накинуться на Акияму с обнимашками при встрече, улечься на его плечо, чтобы подремать в автобусе, да и просто… ну не вязался за ним мужской пол и его влюблённость в её голове!       Долгие месяцы прошли, прежде чем она вновь осмелела во взаимодействиях с ним, и то не окончательно. Что до тех чувств… они никуда не делись. Но остались теми же. Шинономе долго пыталась заставить себя "перелюбить" Акияму, принять, что он — парень, и это более чем естественно для девушки: любить парня. Но никак. Ничего не выходило.       Она чувствовала, что и Мизуки ждал её ответа. Он тоже стал относиться немного иначе. Аккуратнее и нежнее, первое время даже шутить и дразнить опасался, чем ещё больше пугал Эну: Мизуки… и без подколов?! Она прекрасно понимала, что он явно ждёт ответа, но не могла ничего с собой поделать.       Пора… сейчас точно пора расставить все точки над i. Хоть и не хочется портить этот чудесный момент. Не хочется, чтобы Акияма вновь впал в ужас, но уже от осознания причины невзаимности. Его можно лишь пожалеть.       — …Мизуки.       Названный мгновенно поднял голову, стараясь заглянуть в её лицо.       — Что такое, Энанан?       — Я… — и вот она снова терялась, поджимая губы. Сейчас она может свести всё это на «нет», сказать «забудь» или отшутиться, в конце концов опрокинуть его в снег, застав врасплох… Но она не хотела отступать. Она бегала слишком долго. Прямо, как и он. Всё и так запущено до предела.       — Я тоже… — вздох. «Давай!» — Я тоже тебя… люблю.       — А…?       С искренним шоком в глазах Акияма приподнялся на руках, нависая над красной то ли от холода, то ли от смущения, то ли от всего сразу девушкой. Эти зрачки сейчас выражали все эмоции: от радости до страха.       — Мизуки… Прошу, выслушай меня серьёзно и не пойми неправильно! Пожалуйста… — с дрожью в голосе. Эна зажмурилась, чувствуя, как Акияма перебирает её волосы холодными пальцами.       Девушка неуверенно открыла глаза, смотря на растерянного парня, судорожно прошептавшего «конечно». Аккуратно пнув его по руке и поднявшись со льда, Шинономе неуклюже отползла на снег. Мизуки последовал за ней.       И вот, она вновь на грани слёз. Он, судя по всему, тоже. Но пути назад уже нет. Эна слишком поздно (может, и слишком рано) пожалела.       Взгляд карих глаз упал на блестящие губы напротив. Пухлые, наверняка мягкие… Акияма тщательно ухаживал за ними. У него всегда под рукой был арсенал гигиеничек, блесков и тинтов.       …Шинономе понимала, что уже очень давно хотела поцеловать эти губы. Понимала, что уже совершила ошибку. Что терять нечего, да…? Может, поцеловав его, она пересмотрит свои чувства? Просто может быть… Надежда ещё не совсем истлела жалким угольком в её сердце.       Эна подалась вперёд прежде, чем голос разума очнулся и отговорил её. Почти полностью закрыв глаза, прикоснулась к его губам своими, чувствуя остатки блеска на них. Отдаёт чем-то сладким и в то же время терпким. Кажется, имбирный пряник. Они просто соприкасались губами, кажется, не совсем понимая, что происходит.       Осознание пришло, когда Мизуки спустя секунды ступора очнулся, слабо сминая её губы в ответ. Шинономе с зарождающейся паникой потянулась вверх, обвила его плечи, прижалась ближе, чувствуя, как у того перехватывает дыхание, как он робко обвивает её талию, словно боится спугнуть, сломать. Он ещё не знает, что ломают его. Хотя, будем честны: мир Эны ломается не меньше.       Спустя минуты девушка в опустошении осознала: она не почувствовала того, что ждала. Этот трепет в грудной клетке был скорее нарастающим страхом, чем возбуждением, смешанным со смущением и радостью. Сейчас она может дать себе ещё шанс. Солгать своему заплутавшему сердцу. Но кто обещает, что не будет больнее в разы? Да никто. Никто никогда не даёт ответы. Всё надо познавать на своём опыте.       Она отстранилась, глядя в блестящие глаза Акиямы, судорожно вдыхавшего ледяной воздух через нос и касавшегося то губ, то щёк, то лба закаменевшими пальцами. Его зрачки бегали всюду, лишь бы не встречаться с чужими глазами. Как будто смущение невольно берегло его от боли, о которой поведают глаза Шинономе.       Эна часто делала что-то импульсивно, но ведь не настолько… Что же, сама заварила — сама и расхлёбывай. Она положила ладони поверх рук Мизуки. Встретилась с надеждой, ошеломлением и радостью в его глазах.

Больно ломать всё по новой.

***

      Мирно падают хлопья снега. Людской шум почти полностью стихает, становится всё темнее и спокойнее. У всех них есть теплое место, куда можно пойти отогреться. Есть любящие люди, которые с радостью примут. Если так подумать — и у Мизуки есть. Но всё же между всеми ними и им есть большая пропасть, огромная разница. Они греют и принимают себя сами. Он так не может. Может лишь завистливо-разочарованно посматривать на их счастливые лица и сетовать о своей неполноценности. О своей отличности от большинства.       Тёплые слёзы почти успевали схватиться ледяной коркой на лице. Акияма шёл вдоль тёмных переулков домой. Его снова отвергли. Так это странно: оказываться предельно близко и неизмеримо далеко за столь короткий временной промежуток. Губы прямо жгло. Они уже обветрились, но Мизуки просто не мог их облизать или измазать бальзамом. Он боится так быстро потерять это драгоценное мгновение.       Винил ли он Эну? Нисколько. Винил только себя. Никто, кроме его глупых комплексов, не заставлял годами лгать даже самым близким. И вновь, лишь захлёбываясь от рыданий, он понимал настоящую цену своей слабости. И, конечно, завтра он вновь будет улыбаться, как ни в чём ни бывало. Эне, Канаде, Мафую, друзьям и родне… Тёплые штаны хорошо скроют порезы на бёдрах, которые он, вероятно, нанесёт в тщетных попытках прекратить многочасовую истерику. Снова пообещает себе, что больше никогда не солжёт, что пора всё поменять раз и навсегда, чтобы снова забыть об этой простой истине поутру.

Да. Всё же за каждый поступок нужно платить.

За молчание — тоже.