Предвестник беды

Комната – узкая и глубокая коробка с единственным решетчатым окном на противоположной стене. Половину ее занимает самая настоящая клетка, будто Фрэнку представляли опасное животное. В самой клетке металлический стул, привинченный к полу. На стуле – человек. И в человеке этом трудно узнать того наглого и самоуверенного реформатора, каким Фрэнк знал его в министерстве. Вместо костюмов с иголочки на нем тюремная роба. Когда-то ухоженное лицо осунулось и постарело на несколько лет. Отросшие волосы растрепаны. Но сломленным он не выглядит: его поза расслабленная, почти скучающая, будто вся ситуация доставляет ему лишь легкие неудобства. В глазах же заключенного разгорается несколько безумный блеск, стоит ему увидеть бывшего подчиненного. – Какие люди! Фрэнк Шварц собственной персоной! – голос его грубый и охрипший, напоминающий наждачку. Видимо, ему редко удается поговорить. – Фрэнк, Фрэнк, Фрэнки, – Стивен несколько диковато улыбается, что вкупе с его новой внешностью создаёт зрелище не для слабонервных. – Стивен Хубертс, – говорит Фрэнк, кивая ему, как встреченному на улице знакомому. – Всё же не в шахтах. – Лотти любит отправлять в шахты, это правда. Нооо... Она решила, что отправлять человека вроде меня туда опасно. В окружении других я могу поднять восстание, считает она, – он снова улыбается. В голос же его возвращается прежнее снисхождение, будто он объясняет что-то непроходимому идиоту. И это учитывая его незавидное положение! – Так что мой приговор поменяли на заключение. Бессрочное. Одиночное заключение – добавляет про себя Фрэнк – изоляция от всего общества. Она сломает любого, такого общительного в прошлой жизни человека, как Стивен – и подавно. Но кажется, Стивену до этого ещё далеко, Фрэнк рано решил, что он растерял былую наглость. Другой вопрос: сохранил ли он при этом здравый рассудок? Ответ не заставляет себя долго ждать. – Знаешь, Фрэнки, ты – первый живой человек, с которым я говорю за... – мужчина поднимает глаза к потолку, будто считая дни. – ооочень долгое время. Оно и видно – слова так и полились из него рекой. – Я и не вижу никого кроме охранников. Но им нельзя со мной говорить, представляешь, Фрэнки? Только стандартные фразочки. "На выход", "лицом к стенке" и так далее, – он улыбается, как если бы поделился обычным анекдотом из жизни, а не своими суровыми условиями заключения. В душе Фрэнка шевелится странное почти забытое за проведённое на новой должности чувство, которому он пока не может дать определение. Но долго зацикливаться на этом чувстве Фрэнк не собирается. – А может, ты мне чудишься, а Фрэнки? – Стивен заливается смехом, и сразу становится похож на сумасшедшего бродягу, что кричит прохожим о грядущем конце света. – Хотя, глюк ты или нет, Фрэнки, давай что-ли поболтаем. Каждое “Фрэнки” режет слух. Хубертс-начальник никогда не называл своего подчиненного так. Теперь же он будто издевается. Фрэнк думает поправить его на "господин Шварц", но что-то останавливает его. Что взять с человека, чей разум, кажется угасает с каждой минутой разговора? – Так что тебе нужно от несчастного заключенного, Фрэнки? – Я объезжаю тюрьмы... – Фрэнк ловит себя на том, что чуть ли не мямлит, будто он снова работник первого этажа министерства перед недосягаемым начальством, а не тюремщик перед низверженным предателем Родины. Он откашливается и добавляет более уверенно. – Проверяю их соответствие нормам, а также условия заключенных. Стивен наклоняет голову набок, но молчит. – Увидел ваше имя в списке заключённых и решил... – снова запинка. Соберись же, Фрэнк! – Нанести личный визит. – Условия заключённых, значит? – проигнорировав последние слова, говорит Стивен, его тон снова приторно снисходителен. – Дай догадаюсь, если пожаловаться на что-то, то ты покиваешь, скажешь, что разберёшься, а потом по волшебству волшебной палочки условия станут только хуже. Ибо как могут никчёмные предатели жаловаться, когда Великий Вождь, – он делает странный акцент на этих словах, которого, правда, недостаточно чтобы считать его оскорблением правителя. – милосердно не отправил их подыхать в шахтах? – Если есть серьёзные нарушения... То... – В карцер меня! – весело произносит Стивен, и Фрэнк в очередной раз убеждается в плачевном состоянии его рассудка. – Он, правда, почти не отличается от моей камеры, но хоть какое-то разнообразие. Фрэнку все сильнее хочется уйти. Он почти представляет, как молча выходит из кабинета, бросая Стивена. Как дерзкая маска Стивена спадает, обнажая измученного изоляцией и каменным мешком камеры узника. Как его возвращают в его камеру, где он проведет в одиночестве бесконечно долгое время. Но Фрэнк остается, снова и снова повторяя себе, что Хубертс просто сошел с ума, а значит, и злиться на него не на что. – Как твоя семья, Фрэнки? – елейным голосом спрашивает Стивен. Кажется, пытается задобрить Фрэнка... Или издевается. Фрэнк мог бы сказать: Сын все глубже проваливается в уныние из-за своей болезни. Дочь после возвращения из лагеря похожа не на саму себя, а скорее на живого мертвеца, но хоть жена счастлива, насколько может быть счастлива мать калеки и бывшей малолетней преступницы. Но вместо этого Фрэнк коротко отрезает: – С ними все хорошо. Стивен кивает, ничего не уточняя, лишь легкая улыбка намекает на то, что он не очень-то верит Фрэнку. (Или Фрэнк это придумал, и Стивену все равно?) – Ты теперь большая шишка, мне поздравить тебя? – До вас доходят новости? – Мне приносят патриотическую газету, – ещё одна лучезарная улыбка. – Нормальных журналистов туда так и не понабрали, должен сказать. Все то же сборище всем недовольных нытиков, – Стивен посмеивается. – Теперь, значит, люди пресмыкаются перед тобой. И как впечатления? Фрэнк мог бы ответить: Странное чувство, когда все тебя боятся и ни от кого не дождёшься искренности. Так ли было с тобой, Стивен? Но Фрэнк молчит. – Ах, Фрэнки, странный ты человек, – комментирует молчание Фрэнка Стивен. – Я долго думал, но так и не смог понять, умнее ли ты всех нас: работал на две стороны, надеясь, что тебя не раскроют и в конце выбрал ту сторону, что оказалась тебе выгоднее. Или же... Непроходимый тупица, ведомый любым идиотом, что выдаёт приказы. И тот идиот, что более убедителен, ведёт тебя до конца. Лотти оказалась более убедительной. Видимо, мне стоит снять перед шляпу.        – Госпожа Альтманн, – поправляет Фрэнк. Теперь его голос звучит хрипло. – Хм, я только что наговорил вещей на пару сроков, но тебя смущает это. О чем это говорит? – Стивен снова смеётся. – Вот что я думаю, Фрэнки, ты – идеальный в нашей системе человек. Просто находка! И никакие устройства контроля разума с тобой не нужны. Устройства контроля разума! Фрэнк окончательно убеждается что Стивен не в себе. Он продолжает говорить что-то об изменении сознания, притом в массовых масштабах. Может имеет в виду ту группу, которая погибла во время того положившего начало новому строю теракта? Она исказилась в его голове, превращаясь в что-то из (запрещённой Великим Вождем) научной фантастики. Стивен говорит что-то и о бывшем жильце Фрэнка, Лукасе Шмольке, так же трагически погибшем в тот день. О каком-то усилении сигнала. Каких-то белых браслетах. Фрэнк никак не комментирует эту тираду, ему даже кажется, Стивен перестал замечать его в комнате. Он спокойно говорит, что ему пора уходить, и даже поворачивается спиной лицом к двери, когда Стивен останавливает его. – Подождите, Шварц Фрэнк, – резкая смена тона действует, как ледяной душ, Фрэнк оборачивается и видит Стивена у самой решетки. Во весь рост он напоминает живой скелет, саму смерть, заточенную в клетке. Он хватается за прутья решётки, не сводя глаз с Фрэнка. На губах таинственная улыбка, будто он знает нечто недоступное Фрэнку. – Что-нибудь ещё?        – Вот увидишь, Фрэнк, пройдёт время и меня вспомнят как мученика системы, который пытался все изменить, за что оказался за решёткой. Я умру, но моё имя очистится, а репутация станет лучше, чем была при жизни. Моя непричастность к вашему маленькому перевороту всплывет на поверхность, а если я что-то и пытался сделать... Не осталось ни улик, ни свидетелей. Наверное я должен поблагодарить вас с Лоттой и Эрнстом за это. У Фрэнка пересыхает в горле. – Вы безумны, Стивен. – Ах если бы, Фрэнки, если бы, – Стивен одаривает Шварца самой лучезарной улыбкой, на мгновение возвращая к жизни призрак своего старого себя. – Я просто знаю, как работает история. И на каких её страницах окажетесь вы с Лотти. Может не скоро, но это случится. Долголетия вам, Фрэнк, чтобы вы смогли до этого дожить! – и только в этой последней фразе сквозит чистая ненависть Стивена, которую он за тщательно скрывал за показной доброжелательностью и бредовыми речами. Стивен отворачивается, давая понять, что разговор с его стороны окончен. Сам Фрэнк, не зная, что ответить, покидает кабинет. *** Стоит Фрэнку выйти, как к нему подлетает надзиратель в ожидании приказов. (Теперь, значит, люди пресмыкаются перед тобой. И как впечатления?) – Что-то заключённые ваши расслабились, – холодно замечает Фрэнк. – Говорит что хочет и как хочет, – конечно, Фрэнк прекрасно понимает, почему так – безумцу Хубертсу просто уже нечего терять. – Прошу прощения, – зачем-то заискивает перед ним надзиратель. – Прикажете наказать его? Фрэнк покачал головой. – Просто проследите, чтобы такое больше не повторялось. Не милосердие заставило его спустить Стивену все с рук. На самом деле его руки так и чесались отправить его в карцер или выяснить, что ему ещё можно и отобрать все. Но что-то подсказывало ему – это подаст Стивену сигнал, что Фрэнк воспринял его бредни всерьёз и даже испугался. А этого допустить было нельзя. До конца дня Фрэнка не оставляет мерзкое чувство. Хубертс безумен и не знает о чем говорит – убеждает Фрэнк себя снова и снова. Или Стивен придумал себе ложь, чтобы было легче гнить в тюрьме. Он не пророк, не предвидит будущее. Просто безумец, безумец, безумец. Но если это так, почему Фрэнка гложет странное, напоминающее вину чувство. Может он действительно совершил чудовищную ошибку, и эта ошибка будет стоить ему в будущем всего? Если эту страну изменили однажды, это возможно ещё раз. Впрочем… Министерство не ошибается. Лотта Альтманн не могла ошибиться. Фрэнк засовывает разговор с бывшим начальником, ныне заключённым, как можно дальше в сознание. Туда же отправляется чувство вины за сломанную жизнь Стивена, которое Фрэнк то и дело ощущал во время их беседы, хотя ещё этого не понимал. Фрэнк все сделал, как было нужно, а это – самое главное.