Я с тобой. Bodyguard 2.0

***

      — И в завершении первого концертного дня — вип-вечеринка для избранных гостей в апартаментах Чимина, — Сокджин громко зачитывает для Хоби список всех пиар-акций, запланированных на несколько дней. От самого прибытия в Токио до завершающей проходки в аэропорту в день отлёта и короткого интервью Чимина.       Он не поднимает глаза, не стремится увидеть, как смотрит на него Хосок, если смотрит сейчас вообще. Безразличие и отстранённость, дистанцию, которая почти ощутима, он чувствует так же отчетливо, как ледяное дыхание кондиционера, включённого на полную мощность. Будто Хосоку недостаточно того холода, который между ними.       Они видятся в первый раз за все три дня, которые отсутствует Чимин. С тела Сокджина ещё на сошли следы чужих пальцев и бурно проведённой ночи в объятиях особенного партнёра, ради которого он сорвался в Сеул той ночью. Поэтому, несмотря на хорошую погоду, на нём рубашка с длинными рукавами: манжеты прикрывают ладони до середины, верхние пуговицы расстёгнуты, но мужской шейный платок закрывает шею полностью.       Единственное, чего не позволил себе Сокджин — надеть тёмные очки. В надежде хотя бы раз посмотреть в глаза, поймать один-единственный взгляд Хосока. Увидеть, если у него хотя бы мизерный шанс. Не на прощение, а только на возможность поговорить о том, что произошло.       Но Хосок замкнут, сосредоточен, холоден, как никогда.       Нет, он не выстраивает нарочитых преград, не выказывает особого или пренебрежительного отношения. В конце концов, они работают вместе. Сложная ситуация, связанная с угрозами Чимину, не изменилась. Концерты тоже никто не отменял, и подготовка к выступлениям должна идти полным ходом.       Он просто по-деловому собран, погружён в работу, внимателен к деталям.       — У тебя там между двумя интервью на радио и съёмкой мало времени заложено на перемещение, я думаю, надо бы добавить минут тридцать.       — Хоби… — Сокджин скользит ладонью по столу, чтобы дотронуться до его руки.       — А лучше всего — час, — Хосок отталкивается от стола и отъезжает в офисном кресле на безопасное расстояние, поднимает взгляд. — Вдруг пробки. Не на метро же вам добираться. Хочу, чтобы ты… — он замолкает всего на секунду и даже прикрывает глаза, сорвавшись на привычное обращение, — чтобы Чимин не чувствовал нервозности или дискомфорта. Оба эти интервью важны для него.       Сокджин опускает голову, убирает руку.       — Я сейчас исправлю… я…       — Если это всё, то я бы хотел немного поработать. В тишине.       — Уволишь меня?       — Не веди себя как провинившийся школьник, — металл в голосе такой, что о него можно порезаться. — Меня не интересует с кем ты проводишь свободное время и почему позволяешь обращаться с собой так. Меня интересует идеальные графики выхода рекламы, досконально проработанные пиар-ходы, готовность отвечать на сложные вопросы. Так что идите работать, мистер Ким Сокджин. Всё.       — Я видел план расселения в отеле, — Сокджин сделал ещё одну попытку приблизиться, шагнул в сторону Хосока, но тот остановил его одним ледяным молчаливым взглядом. — Мы больше не живём в смежных номерах?       — Зачем? — Хосок резко встал, толкнув от себя кресло с такой силой, как будто оно было причиной этого непростого разговора, от которого он хотел уйти, но не мог. Он отвернулся, шагнул к большому окну. — Чтобы слышать, как ты стонешь от боли и удовольствия под другим?       — Не надо так, прошу тебя…       — А как?       — Не наказывай меня.       — А ты понимаешь только язык наказаний? — Хосок был неумолим. Сейчас он выглядел как скала, как ледяная глыба, растопить которую не могло ничто. Губы плотно сжаты, взгляд жёсткий, цепкий, пронзающий насквозь.       В нём не было ненависти или отвращения. Там была сила. Высота, на которую он поднимался над ситуацией. Он не был ни растерян, ни напуган. Не был раздавлен случившимся. Он владел этой ситуацией, и последнее слово оставалось за ним.       А внутри Сокджина бушевал огонь. Пожирающий сердце и душу. Он никогда не видел Хосока таким.       Сейчас, когда тот сжал руки в кулаки, когда под тонкой шёлковой рубашкой напряглись все мускулы, подчёркивая красоту совершенного тела, его истинную мужскую суть: силу, красоту, влияние, умение владеть собой. Неприступность, которую хотелось брать штурмом. Мощь, которой хотелось подчиняться. Страсть, которая рвалась наружу.       Ким Сокджин готов был продать душу дьяволу, только чтобы Хосок позволил прикоснуться к нему сейчас. Дал ему вжаться всем телом, вплавиться кожей, не отпускать, насладиться невероятной переменой в его образе.       А потом утонуть в нежности, во всех этих словах, которые были всегда только для него одного, в неге, в заботе, в восхищении.       В моменте искренности и принятия, в роскоши обожания, безмерного, бесконечного. В любви… В слове, которое сейчас он уже не знал имеет ли право произнести.       Там в глубине души Хосока продолжало биться трепетное и самое нежное сердце. Эти впившиеся в ладони пальцы, могли дарить удовольствие. Эти сжатые губы ласкать, как никакие другие.       Ведь сейчас Хосок не изменился, а точнее, не изменял самому себе. Сомневаться в этом было также глупо, как надеяться, что всё будет по-прежнему.       Но Сокджин всматривался в лицо Хоби, искал всё то, что знал раньше, и не находил.       — Ты прав, — он шагнул назад, к столу, методично стал складывать разбросанные записи и документы в идеальную стопку, заговорил тихо, но отчётливо: — Другого языка я не знаю. Наказание слишком долго было моей религией, частью воспитания и познания мира, себя, любви. Только через него. Через боль, через подчинение. Меня слишком долго учили, что удовольствие и наслаждение можно получить только так. И я верил. Потому что любил до дрожи своего воспитателя. Хотел только одного — его благосклонного взгляда и одобрения. Потому что он казался Богом.       — Казался… — Хосок горько усмехнулся. — Он и теперь для тебя Бог?       — Не знаю. Я ничего уже не знаю, — Сокджин прижал к себе собранные папки с документами, вцепился в них, как в единственную возможность удержаться на плаву, а не тонуть ледяной полынье безразличия.       — И чего ты хочешь? Чтобы я тебя пожалел? — Хосок смотрел сквозь него. Ни укора, ни обвинения, ни надменности. Просто ничего, что могло бы спасти, дать хотя бы призрачную надежду.       Пустота…       — Нет, Хоби, жалость — это единственное, чего я от тебя никогда не приму.       — Жалость — не самое плохое чувство, но даже её ты не достоин. Иди работай, нам не о чем больше говорить.       Хосок не успел ещё закончить фразу, как одна створка окна распахнулась, резко врубившись в стену, а порыв ветра подхватил лёгкую занавеску, и она задрожала, взметнулась ввысь, как штормовой парус, забилась на ветру.       Прогоняя прочь.       И Сокджин бросился вон из комнаты. Он так резко распахнул дверь, что, если бы у Чонгука была реакция похуже, он не миновал бы удара.       — Доброе утро! Сокджин?! — Чонгук сразу считал с его лица отсутствие настроения и полное безразличие к тому, что происходило вокруг. — Ты что такой резкий с самого утра?       — Резкий, — согласился Сокджин вместо утреннего приветствия и заторопился вниз по лестнице.       — Какая муха его укусила? — Чонгук протянул руку для приветствия Хосоку. — Привет! Что у вас тут происходит?       — Это не имеет отношения к работе, — отмахнулся Хосок, пытаясь привести чувства в порядок и прийти в себя после непростого разговора.       — Нет уж, прости, Хоби, но с этого момента, а точнее, с позапрошлой ночи, теперь всё имеет значение. Рассказывай, что у вас тут, — Чонгук подошёл к распахнутому окну и притворил его.       — Мистер Ким Сокджин…       — Мистер? — удивился Чонгук. — Вы так серьёзно повздорили, или милые бранятся, только тешатся?       — Чёрт его знает, Гуки, даже не знаю с чего начать, — Хоби вернулся в своё рабочее кресло, натянул висевший на спинке пиджак, одёрнул лацканы.       — Начни с главного.       — Боюсь, что это главное приведёт тебя в шок.       — Ничего. Я привык. Вся моя жизнь после твоего любезного предложения работы сплошной шок, так что не смущайся, — Чонгук говорил уверенно, без нажима или обвинения в голосе. В конечном итоге, согласие на эту работу у него не вырвали под пыткой. Он дал его сам.       — Ким Сокджин, судя по документам, которые я запросил, старший сын Ким Намджуна.       — Что?       — Ни что, а кто. Он родной брат маленького Тэхёна. Они кровные братья по отцу.       Чонгук присвистнул и сдвинулся на край стула, вперившись в Хосока заинтересованным взглядом.       — Ну, предположим, хотя уровень моего удивления — выше некуда. Я не понял только одного, почему у Сокджина было такое выражение лица, будто он расстроен совсем не из-за этой новости?       — Мы это и не обсуждали. Я полагаю, он даже не в курс его родственных связей. Он никогда не интересовался мальчиком. По крайней мере, в открытую.       — Тогда, что, чёрт возьми, вы обсуждали, что лица нет ни на нём, ни на тебе?       — У него связь со своим отцом. Порочная. Омерзительная.       — Ещё раз.       — Ким Намджун с малых лет принуждал его к связи с ним, в самой извращенной форме, которую ты мог бы себе представить. И Сокджин пожелал снова его увидеть.       — Что ты такое говоришь? Это же…       — Безумие, согласен. Он вернулся избитый, хорошо хоть не покалеченный после проведенной с ним ночи.       — Подожди. Ты сказал: принуждает. Он его шантажирует в отношении Чимина? Выкрал насильно… Что? Что значит принуждает? Что происходит, Хоби!       — Погоди паниковать. Я, видимо, неправильно выразился. А точнее, я не знаю, я не стал спрашивать. Всё так запуталось, Гуки.       Чонгук встал. Почему-то прошёлся до самой двери, затем вернулся обратно. Будто это ритмичное действие, спокойное, уравновешенное — точно поможет успокоиться его мыслям, которые сейчас, обгоняя одна другую, выстраивали в его мозгу безумные логические цепочки.       — Что ты молчишь? — Хосок прервал его размышления.       — Пытаюсь снова сложить пазл, который уже начал совпадать по краям и вот снова рассыпался…       — А что произошло у вас?       Чонгук остановился, упёрся руками в спинку стула. Вернул своему взгляду осмысленность, запрещая себе на короткое время анализировать и сопоставлять факты.       — Кто-то слил информацию о том, куда мы направляемся. За домом отца следили, ночью у нас были гости. Правда, нас не потревожили, но и не скрывались.       — Что значит следили?       — Не могу утверждать, что всюду, но в последний момент автомобиль марки Гранд Чероки почти в наглую притормозил у ворот и оставался там до тех пор, пока не убедился, что его обнаружили.       — Выяснили кто?       Чонгук кивнул.       — Сэмми помог. Машина принадлежала, некоему Чан Ичжону, из группировки… сам поверить не могу… Ким Намджуна.       — Значит, он не отошёл от дел?       — Господин Намджун тщательно хранит своё прошлое и не отказался ни от одной привилегии, которое оно ему давало и даёт по сей день.       — Ты думаешь, это Сокджин?       — После того, что ты рассказал, Хоби, я не исключаю.       — Но дело в том, что он был единственным, кто точно ничего не знал о поездке Чимина. Он уехал, когда это было ещё не решено. Вернулся… — Хоби потёр виски, возвращаясь мыслями в тот день, — а когда вернулся, ему было не до этого, он трое суток залечивал свои синяки и ссадины взаперти.       — Даже не знаю, хорошо это или плохо, что его кандидатуру можно вычеркнуть из списка предполагаемых информаторов. Но тогда я вообще перестаю хоть что-нибудь понимать. Круг всё уже, будто петля затягивается с каждым днем, а этот безумец всё ближе, а может, и не один. А у нас только догадки.       — Почему догадки, Гуки? У нас есть реальные факты. Разрозненные, спорить не буду, но тем не менее связанные между собой.       — Да, пока все сходится на этом Ким Намджуне, — Чонгук снова вынырнул из своих нелегких мыслей и посмотрел Хосоку в глаза. — Присмотришь за Сокджином, или вы прекратили свои отношения?       — Хороший вопрос, Чон Чонгук.       — Ты не знаешь ответ? Не решил ещё?       — Не знаю, будет ли тебе это ответом, просто скажу. Ты сам никогда не бросал своих бойцов, когда миссия была завершена. Даже если шансов на выживание было мало, даже когда вопреки приказу: не брать с собой раненых — при немедленной эвакуации из точки проведения операции — тащил меня на себе, захлёбываясь моей кровью.       — Нашел, что вспомнить. Не делай из меня героя, я просто не мог по-другому. Это мои люди. Ты — мой человек, навсегда.       — Вот и он изранен, и я не знаю затянутся ли когда-нибудь эти раны. Но я не могу его бросить, как и ты. Он мой человек — навсегда. Как-то так…       — Я понял тебя, Хоби. Услышал всё, что ты сказал. Значит, за свой тыл я спокоен. И на линии огня остается только Чимин. И как его угораздило?..       — Держись, Чон. Если не ты, то кто? С моей стороны всё, абсолютно всё, что будет необходимо.       — Ну что же?! Здравствуй, Токио! Мы идём!       — Летим, — поправил его Хосок, — рейс завтра утром, из Инчхона. Сеул–Токио, авиакомпании Asiana Airlines отправляемся в восемь ноль-ноль и прибываем в Нарита в десять пятнадцать. Общее время полёта от двух до двух с половиной часов.       — Что будем делать с ребёнком? — Чонгук сжал одну руку в кулак и обхватил его другой ладонью, словно должен был закрепить давно принятое им самим решение, — Чимин просит взять Тэхёна с собой, категорически отказывается оставлять его одного.       — В этой ситуации, я думаю, нам действительно лучше быть всем вместе. Сай полетит как личный телохранитель мальчика. Он свой человек. Я в нём уверен. Проинструктируй его.       — Договорились. На этом пока всё. Пойду собираться.

***

      Токио, конечно, не Канны, не Лос-Анджелес и не Сидней, но он тоже готов к проведению знаковых мероприятий с большим размахом, как мировая столица с богатой историей и особенным восточным колоритом.       Токио прекрасен и по-своему уникален, его очарование ты чувствуешь сразу, стоит шагнуть за порог терминала. Шумный и умиротворённый, пронизанный насквозь технологиями будущего и огранённый традициями прошлого.       Задающий тебе ритм с первого шага: торопиться, бежать, двигаться энергичнее. И вместе с тем требующий тишины и вдумчивого созерцания. Наслаждения жизнью, душистыми ароматами зелёного чая, мягкой и плавной речью, создающей ощущение спокойствия и гармонии. И снова втягивающий тебя в воронку безумных скоростей, изогнутых динамичных линий и острых углов.       У кого угодно может закружиться голова от смешения стилей, разнообразия форм и их сочетаний, от безумного почти нечеловеческого ритма существования каждую минуту.       Но только не у его, не у личного телохранителя знаменитого и талантливого к-поп айдола. Сосредоточенного, будто отрезанного от этого мира, отделённого от него непроницаемой стеной из толстого стекла и одновременно держащего его цепким взглядом, как атланты небо на своих плечах: полностью, от края и до края под своим контролем. Регистрирующего каждое движение. Готового к провокационному поведению или атаке со стороны фанатов постоянно.       Он спокойный, уверенный, без суеты. Внимательный, готовый к любым вариантам: от внезапной смены плана перемещений из точки А в точку Б, до резкого поворота головы впереди идущего в толпе человека. Действующий не по наитию, а чётко и слаженно. С ясным умом, зорким взглядом и сердцем, плотно закрытым на замок. Пожалуй, самым сложным пунктом в списке его достоинств.       После нескольких дней, проведённых вместе с Чимином в тишине, вдали от толпы и человеческого любопытства, почти наедине друг с другом; после ярких и откровенных минут; после заботы и внимания, подаренных друг другу не потому что кто-то увидит и разнесёт на весь мир, чтобы добавить перчинки и неизбывного внимания звездной персоне, а потому что — хотелось! Потому что среди первозданных красот природы, можно было только так — искренне, нежно и по-настоящему. Сейчас это было невозможным.       Всё резко стало другим. Изменившимся до неузнаваемости.       Сейчас Чонгук чувствовал, как Чимин ускользает, отдаляется. Просыпается сквозь пальцы, как искрящийся кварцевый песок, согретый солнцем. Исчезает, как редкий аромат луговой травы, как нежнейший запах цветка, который растворяется в воздухе вслед за тающей ночной прохладой. Пропадает, как мелкая пташка, стремительно взмывающая ввысь от дрогнувшей ветки. Не поймать, не остановить, не коснуться. И всё равно необходимо оставаться рядом, быть главной защитой: надёжной, ежесекундной. Ведь у каждого своя работа.        У Чонгука — слиться с этой действительностью, стать неприметным. А у Чимина — сиять, притягивать восхищённые взгляды, покорять ещё непокорённые сердца, хотя Чонгук сомневался, что такие безумцы, не утонувшие в его красоте и обаянии, ещё остались.       Два благотворительных концерта — не самое большое событие для многомиллионного Токио, но по какой-то непонятной причине внимание сопровождало их почти по всему пути следования.       Все эти воздушные поцелуи затемнённым стёклам автомобиля. Заинтересованные взгляды. А стоило только выйти наружу: яркие вспышки фотоаппаратов, снующие туда-сюда папарацци, со своими бесконечными вопросами, восторгами и желанием заполучить эксклюзивный кадр.       Бесконечные вереницы желающих взять автограф, протянутые к нему руки, пожелания удачи, признания в любви на всех языках мира, оглушительные взвизгивания фанатов.       Чонгуку порой начинало казаться, что если бы они могли парить в воздухе над головой Чимина, то висели бы над ним постоянно. Будто он неиссякаемый и священный источник энергии, заряд бодрости, родник воды животворящий.       Всё это и восхищало, и умиляло, но больше — нервировало, жутко раздражало. И это раздражение росло с каждой минутой, превращаясь в искрящие разрядами клубки шаровых молний, которыми хотелось отстреливаться, как в игре в пейнтбол. Безостановочно, с точным попаданием в цель.              Поэтому, когда за спиной закрылась дверь в номере «Люкс-отель Асаи», Чонгук выдохнул с облегчением.       — Обед с председателем благотворительного комитета в двенадцать, интервью с журналистом из «Токио саундскейп» в четырнадцать, площадка предоставлена для саун-чека в шестнадцать и ещё одно интервью с репортером из «Кезуна мьюзик ревью» там же, — Сокджин ходил следом за Чимином, который осматривал роскошный номер и перечислял все запланированные на сегодня мероприятия. — Сам концерт в двадцать ноль-ноль, по окончании вип-вечеринка. С директором всё согласовано.       — Список мероприятий для Тэхёна?       — Им занимался Хосок лично, но насколько я знаю, он не очень насыщенный, в основном все развлечения в пределах нашего отеля.       — Детский клуб с аниматором, бассейн, мини-аттракционы на детской площадке, — Хоби вошел буквально следом, подхватывая ответ Сокджина. — Не беспокойся, телохранитель с ним постоянно, не отпустит от себя ни на шаг. Эрик перед входом в номер неотлучно до особых распоряжений. Да и в самом отеле достаточно охраны.       — Но я всё же хотел бы всё осмотреть сам, — Чонгук шагнул к Хосоку и тронул того за рукав.       — Что именно ты бы хотел посмотреть?       — Всё. Отель, подсобные помещения, запасные выходы, ресторан и кухню, но особенно площадку для выступления.       — Хочешь поговорить с начальником охраны?       — Да. Считаю, нам нужно договориться об особом режиме и дополнительных людях.       — Уже сделано. Идем, убедишься сам, — Хосок глянул в сторону Сокджина, поймал его взгляд, сказал без лишних эмоций или нажима, почти буднично: — Останься с Чимином. Думаю, вам есть, что обсудить перед интервью. Номер чист, его проверили перед самым…       — Так! — громкий голос Чимина заставил всех вздрогнуть и обернуться. — А вам не кажется, что слишком много суеты?!       Впервые за последние двенадцать часов Чимин вспылил. Позволил себе возмутиться в голос: открыто, громко, почти истерично. Нешуточное раздражение в его голосе как-то прибило всех сразу.       — Я хочу принять ванну, хочу стилиста и массажиста в номер, — командовал он, — горничная пусть разберёт кровать и наполнит ванну до комфортной температуры!       Он кивнул Сокджину в сторону комплимента от отеля в виде гигантского напольного букета из экзотических цветов, вазы с фруктами и бутылки шампанского в ведёрке на высокой подставке.       — И глоток чего-нибудь холодного, если только это… — он ткнул пальцем в сторону серебряного ведёрка со льдом и сморщился, будто откусил лимон, — не «Вдова Клико»: её сразу в окно, а главному администратору — жалобу.       Сокджин улыбнулся своей ослепительной улыбкой и шагнул в направлении, указанном Чимином.       — «Луи Родерер Кристал»! Ого! — голос Сокджина вдруг обрёл прежнюю мягкость и бархатистость, будто тональность в голосе Чимина и его капризно-раздражённое настроение вернули его к жизни. — Слушай, а эти чуваки знают толк в облизывании вип-клиентов. Шампанское круче, чем я мог себе представить! Тебе понравится!       Он тут же скрутил витое мюзле, которое удерживало пробку, и дёрнул её из бутылки. Характерный хлопок — и вот уже игристый напиток поднимался над золочёным краем узкого бокала.              — За удачное выступление! — Сокджин протянул бокал Чимину. — За хороший приём и восхищенные отзывы в прессе!       — За яркий вечер и жаркую ночь! — подхватил тост Чимин и на его губах заиграла улыбка предвкушения.       — Несносные мальчишки, — Хосок прошептал, а точнее прошипел эти слова, аки змея, в ухо Чонгука и подтолкнул личного телохранителя, обалдевшего от такой резкой перемены звёздного настроения, к двери.       — Любишь его? — уже за дверью, но почему-то всё равно шёпотом, спросил Чонгук, шагая рядом с Хоби по длинному коридору, но тот только закатил глаза и тяжело вздохнул. Другого ответа и не требовалось.       — А Чимин? Часто с ним такое?       — Нервничает. Обычное состояние. Но, как ни странно, это помогает зарядиться, выплескивать максимум энергии в зал, держать публику, — Хосок вдруг резко притормозил и посмотрел на Чонгука. — А ведь ты ни разу не видел его выступление вживую!       — Нет. Как понимаешь, не пришлось. Только видео, ознакомительно!       — Ознакомительно? — Хосок рассмеялся, как умел только он, искренне и солнечно. — Значит, ты ни черта о нём не понял. Почему он! Почему его пригласили! Он ураган! Шторм в двенадцать баллов!       — Шторм, говоришь?       Улыбка сползла с лица Хосока, и он дернул Чонгука за рукав, разворачивая на себя.       — Только посмей мне сейчас сказать, что тебя штормит… бл…       — Может, и штормит. Только меня это тоже держит в тонусе, — Чонгук аккуратно расцепил пальцы Хосока на своём рукаве. — Я в порядке.

***

      Времени до первой запланированной встречи было достаточно, и они планомерно обошли все точки, названные Чонгуком. А затем день покатился своим чередом, по нарастающей привнося в него всё больше нервозности, заставляя Чонгука мрачнеть всё сильнее и сильнее.       Всё, что происходило вокруг Чимина, казалось не только непредсказуемым, но и неуправляемым. Не дающим возможности вмешаться и хоть что-то изменить в этом безумном мире с его шокирующими правилами и устоявшимися традициями. В какой-то момент Чонгуку начало казаться, что все, кто работал или хоть как-то был связан с шоу-бизнесом, перевозбуждённые психопаты.       Если встречались на пути Чимина, то непременно жарко обнимались, картинно целуясь на камеру. Говорили нарочито громко с единственным желанием быть услышанными всеми вокруг. Задавали нелепые вопросы, смеялись неискренне, заливисто, отбрасывая голову назад, посверкивая вкрапленными в белоснежные зубные импланты микроскопическими бриллиантами.       Репортеры толпились, щёлкали затворами со скоростью тысяча кадров в секунду. Поклонники, оттеснённые охраной, тянулись из задних рядов мобильниками, стараясь запечатлеть хотя бы кусочек звёздного тела, будь это плечо или часть шеи.       Безумный, безумный, безумный и сверкающий мир, в котором Чимин чувствовал себя, как рыба в воде. Далёкий и такой чужой. Щедро расплескивающий радость и любовь на всех вокруг, всё подмечающий, ловко оборачивающийся в объектив фотокамеры в нужный момент, не забывающий вежливых, почти величественных в своем исполнении традиционных поклонов.       Не замечающий больше Чонгука, смотрящий сквозь него, словно того и не существовало вовсе. Бесцеремонно сдвигая его в сторону, если Чонгук вырастал перед наиболее наглыми. Раздавал бесконечные автографы и улыбался. Улыбался широко и лучисто, раздаривая публике сердечки, собранные из большого и указательного пальцев.       Был звездой. Яркой. Недостижимой.       Но Чонгук не злился, не нервничал, не принимал холодность и отстранённость на свой счёт, просто погружался в этот мир с головой, чтобы если не принять его, то хотя бы попытаться понять. Разделить на части, препарировать и уложить в своей голове в определённом порядке, вычленяя главное. Удерживая внимание в радиусе возможного нападения и даже за его пределами, не исключая такой возможности, как выстрел с удаленной точки. Но это требовалось не повсеместно.       Они в основном находились в закрытых помещениях, по открытым участкам перемещались достаточно быстро. В какой-то момент Чонгук готов был даже благословлять безумную, суетную толпу, мельтешение людей и фотокамер, которые были не просто помехой, а почти щитом для Чимина, попеременно заслоняя его собой.       Открытым и доступным Чимин остался только там, на концертной площадке «Токио Гранд Холл», величественного и суперсовременного здания, но как выяснилось, и она была устроена так, что весь обзор можно было взять под свой контроль.       Но когда зазвучали первые аккорды музыки, когда концертные софиты осветили сцену, выхватили из темноты изящную фигуру Чимина, когда плазменные экраны полыхнули огнём, а партер захлебнулся в овациях, воздух перед глазами Чонгука дрогнул. Мурашки рассыпались по рукам, по шее, по спине. Прокатились по всему телу острыми иглами.       Голос Чимина, магия его танца, колоссальная энергетика танцоров, фейерверк визуальных эффектов, всё смешалось в безумный, безудержный, пьянящий коктейль восхищения.       Чонгук не мог поверить, что этот юноша не просто владеет вниманием публики, он повелевает учащённым биением сердец, прерывистым дыханием, сиянием восторженных глаз.       Чимин парил, казался лёгким, почти невесомым. Рисовал в воздухе магические символы всем телом, выразительными руками, огненными взглядами. Был основательным, дерзким, оглушительно сексуальным.       Чонгук поневоле примагничивался к нему взглядом и только усилием воли заставлял себя отрываться, чтобы отдать внимание окружающей обстановке.       Спасали только перерывы между номерами. Больше десятка стремительных пробежек по длинному коридору между сценой, гримёрной и обратно позволяли не только хорошенько встряхнуться, но и давали ответ зачем нужны были утренние тренировки, мощные заплывы в бассейне и занятия на тренажёрах.       Выдержка и физическая подготовка Чимина — восхищали.       Чонгук шёл за ним шаг в шаг, бежал если не хватало времени, нервничал, если костюмеры не справлялись с заданным ритмом, который шёл по нарастающей.       Освобождал путь, если кто-то зазевавшийся вырастал на их пути, могучими плечами прикрывая Чимина от неминуемого столкновения. Вовремя подставлял руки, обхватывая ладонью острые углы конструкций, под которые приходилось подныривать, чтобы появиться на сцене вовремя.       Он даже дышал в унисон с Чимином. То загнанно, то нервно и хрипло, то медленно и глубоко, умирал от нехватки кислорода и воскресал вместе с ним, стоило тому только сделать шаг на сцену.       Обострение всех чувств, выведение всех систем организма на максимум! Это было сродни сексуальному акту: страстно, безудержно, до пика, до совершенства, до невозможности вдохнуть хоть каплю воздуха, до головокружительного падения в сверкающую бездну.       Как полёт в звёздном пространстве и одновременное погружение в океанскую пучину, которая накрывает безумных сёрферов с головой — мощно, неотвратимо.       Чонгук выдохнул, только когда финальные аплодисменты взорвали зал.       Они не умолкали ещё больше получаса, даже после того, как Чимин подарил зрителям прощальный поклон и слова благодарности.       Но что-то произошло. Изменилось. Чимин чувствовал это сам. Невероятную захлестнувшую его эйфорию, кайф, лёгкость и бьющую через край энергию, которые он не ощущал во время выступлений, уже давно и невероятное не отпускающее его нервное напряжение. Будто что-то было не сделано, не закончено, что-то волновало, не давая перевести дыхание, волнение буквально клокотало в горле.       Он принимал поздравления, цветы и комплименты, но подспудно искал взглядом в толпе причину своего волнения.       Знакомые глаза?       Возможно, ему снова показалось, или фантазия услужливо подбросила желаемое, но где-то там, посреди шквала оваций, после очередного номера он поймал чей-то взгляд.       Восторженный и до боли родной. Но время не позволяло замедлиться, остановиться, всматриваться в толпу. И сейчас в области сердца нестерпимо щемило. Ощущением сожаления. Потери. Не исполненным желанием.       Гримёрная быстро опустела, костюмеры и стилисты не бросились приводить в порядок костюмы и реквизит. Дали возможность Чимину остаться наедине со своими эмоциями, расслабиться, прийти в себя, насладиться моментом небывалого успеха.       Но Чимин не хотел задерживаться, он быстро принял душ, и аплодисменты ещё звучали, а фанаты скандировали его имя, когда он уже занял своё место в автомобиле, чтобы вернуться поскорее в отель.       Его ожидала ещё вип-вечеринка в кругу друзей и знакомых, среди приглашённых спонсоров, заинтересованных инвестировать в столь успешный проект. Он был в приподнятом настроении. Состояние эйфории от успешно проведённого без единой накладки концерта блаженным удовольствием растекалось по натруженным мускулам. И он откинулся на спинку кожаного сиденья и прикрыл глаза.       — Тебе понравилось?       Чимин проговорил это так тихо, что Чонгук, который сидел впереди, не сразу понял, что обращаются к нему.       — Чонгук? — он протянул руку и похлопал ладонью по его сиденью. — Устал?       — Нет, — тут же отозвался Чон, — что-то нужно сделать?       — Я просто спросил: понравилось ли тебе?       Чонгук развернулся всем телом, замер, опираясь локтем о подголовник, рассматривая Чимина так, будто видел впервые.       — Боюсь, я сейчас не смогу подобрать слово, которое бы в полной мере могло выразить то, что я увидел. Но одно могу сказать точно. Я был поражён.       — Поражён… — в голосе сквозило разочарование, будто это слово и правда не выражало того, о чём он хотел услышать.       Чонгук хотел исправить положение, добавить что-то ещё, похвалить, найти достойный такого труда, усилий и истинного таланта комплимент, но что-то в облике Чимина, в его грустном взгляде остановило его.       Чимин замкнулся, смотрел в окно. Не шутил и не заигрывал по своей обычной привычке. Снова отдалился. Но сейчас был уже как-то слишком далеко. Не здесь. Не в этой машине. Не с Чонгуком.       — Если я скажу, что ты сразил меня наповал, это как-то…       — Неважно, — остановил его попытку Чимин.       — Конечно. Отдохни, пожалуйста, у тебя ещё вся ночь впереди, и, я так понимаю, достаточно тех, кого нужно будет сразить.       Они вернулись в отель. Чимин заперся у себя в номере. А Чонгук остался снаружи, вспоминая по минутам всё, что происходило во время концерта. Нужно было отыскать ту точку, поворотный момент, который как острый нож резанул, разделил надвое что-то живое, что существовало между ними… Пусть короткий миг…       Если три дня, которые они провели вместе, можно было назвать коротким мигом.

***

      Гламурная вечеринка. Ненавязчивая музыка, джазовые импровизации от приглашённого пианиста, дым дорогих сигарет, лёгкие закуски и ни к чему не обязывающий флирт — то, что Чон Чонгук ненавидел всеми фибрами своей души. То, чего повидал вдосталь. Всех видов крутости и размаха. Но работа не давала возможности выбора где быть и с кем оставаться. Пришлось прижаться к стене неподалеку от двери, из которой должен был появиться в половине первого ночи хозяин всей этой роскоши, с неизменной улыбкой на губах и бокалом лучшего шампанского в руке.       Чонгук никого не знал из этих людей, и даже короткие реплики представления гостей сначала от Хоби, а потом от Сокджина не изменили ситуации. Понятно было только одно: эти снобы заплатили каждый по три тысячи зелёных за билет, дающий право провести эту ночь в кругу таких же гламурных и разодетых напыщенных снобов, а главное — приблизиться к звезде на расстояние жадного вздоха или скользкого взгляда.       Ситуацию спасало только то, что многие их этих толстосумов могли оказаться полезными для Чимина и его будущего. И Чонгук терпеливо переносил эту пытку гламуром и не всегда искренними улыбками.       Чимин вышел к гостям через полчаса. Неизменно сияющий, в прозрачной блузе молочного оттенка, светлых брюках, с лёгким макияжем на лице и изящных, под стать его наряду, серебряных украшениях известного ювелирного бренда, амбассадором которого он являлся с недавнего времени.       — Я рад, что вы все стали сегодня гостями моей вечеринки! Я благодарю вас за щедрые пожертвования фонду, которые будут добавлены к общей сумме от сегодняшнего концерта! — он взял с подноса бокал. — А теперь я надеюсь, мы сможем повеселиться!       Давайте зададим жару, чтобы о нашей вечеринке завтра говорили не только в Токио, но и за его пределами! Чин-чин, господа! Ваше здоровье! Надеюсь, вы прекрасно проведёте время!       Чимин сделал большой глоток и отставил бокал на поданный официантом поднос. Он торопился пожать руки спонсорам, обнять друзей, с которыми давно не виделся, расслабиться после напряжённого дня. Он переходил от одной группы людей к другой. Говорил комплименты мужчинам, с лёгкостью шутил с их спутницами.       В какой-то момент кивнул Сокджину и покрутил ладонью в воздухе, требуя сделать фоновую музыку громче.       Вечеринка набирала обороты, и только Чонгук стоял в стороне. На своём посту. Сосредоточенный, внимательный. Ни капли усталости или раздражения. Просто работа. Просто наблюдение. Ничего больше не требовалось.       Поэтому он не пропустил тот момент, когда сияющий своей белозубой улыбкой Чимин обернулся и…       Застыл.       Все краски в один миг исчезли с его лица. Губы задрожали. Кажется, он готов был упасть, но рядом оказался Сокджин, который придерживал его за локоть до тех пор, пока Чимин не высвободился из его липкого захвата и не сделал шаг вперёд в направлении главного входа в парадную гостиную.       Чонгук проследил за его взглядом.       Он шел той вальяжной и раскованной походкой, которая говорила, что этот человек чувствовал себя здесь свободно и раскованно. Находился в окружении людей, которые не смущали его ни своим положением в обществе, ни стоимостью золотых часов на их запястьях, ни запонками с неприлично большими сапфирами в платиновой оправе, и даже блеск бриллиантовых колье на их спутницах был для него сущим пустяком.       Чуть длиннее привычного тёмные волосы, идеально уложенные и зачёсанные назад, отлично скроенный по фигуре фрак, шёлковый галстук-бабочка и не менее дорогая обувь ручной работы — красивый, состоятельный, знающий себе цену молодой мужчина.       И только шрамы на лбу и подбородке, да тонкий рубец, уродливо полосующий одну половину лица, идущий от самой кромки волос до середины щеки. А ещё — неизменная нахально-кошачья ухмылка на тонких губах и этот выразительный цепкий взгляд, от которого не укрыться, только утонуть в шоколадной радужке глаз, заставляли посторонних отвести от него взгляд.       Юнги.       Чёртов Мин Юнги собственной персоной.       — Привет, Чонгук! Давно не виделись! — Юнги улыбнулся тепло и открыто, протянул руку.       — Юнги-и-и! Откуда здесь? — Чонгук с нескрываемым удовольствием крепко пожал её в ответ, не имея возможности заключить старого друга и сослуживца в свои объятия.       — Работаю, — как всегда коротко, но чётко.       — На кого сейчас? — Чонгук чуть понизил голос, но улыбался всё так же широко и радостно.       — Губернатор должен вот-вот подъехать, я хочу разведать обстановку, — подмигнул ему Юнги.       — С кем ты его оставил?       — У него мощное белокурое прикрытие, поверь.       — Сколько ему?       — Я думаю, нет и восемнадцати, но выглядит старше, так что моему подопечному не грозит судебное разбирательство в домогательстве как минимум, а лишь солидный банковский чек за проведённый с ним вечер как максимум. — Юнги взял с подноса бокал. Сделал глоток, слегка скривился и вернул бокал официанту. — А ты?       — Работаю с Пак Чимином, — Чонгук обернулся, чтобы отыскать того среди гостей, и снова поймал его взгляд. Тревожный, немного испуганный.       — Его охранять приятнее, чем президента? — Юнги склонился к лицу Чонгука, секретничая, как гламурная девица. — И симпатичнее и поёт лучше! Да?       — Да, — согласился Чонгук и снова оглянулся.       Чимин медленно направлялся в их сторону.       — Но мороки, думаю, больше! — Юнги улыбался, рассматривал гостей, никак не реагируя на то, что только что вежливый с ним Чонгук внезапно стал не столь гостеприимным. Смотрел в сторону и даже в какой-то момент потянулся к подносу мимо проходившего официанта и взял оттуда стакан с соком, не предлагая угощения Юнги.       — Всё ещё убит историей с погибшими заложниками? — Юнги понизил голос, считывая лёгкую нервозность и волнение Чонгука. Тот кивнул.       А Чимин приближался. Всё ещё с тем испуганным лицом, будто увидел перед собой приведение.       — Ты не виноват, — продолжал Юнги, посматривая по сторонам, — тебя там и в помине не было.       — Конечно, — выдохнул Чонгук, почти на автомате отвечая на вопрос.       Чимин остановился возле них.       Юнги обернулся, поднял голову, и их глаза встретились.       Нет, Чимин не отпрянул, ни один мускул не дрогнул на его лице при взгляде на Юнги, только губы задрожали сильнее. Выглядел он так, словно не решался переступить какую-то черту.       — Разреши? — он потянулся к стакану с соком, который пил Чонгук, сделал глоток и улыбнулся.       — Мой телохранитель очень особенный человек, он пьёт исключительно апельсиновый сок. — Чимин вернул сок в руки Чона. — А Вы?       Чимин не сводил с Юнги глаз. Чонгуку даже в какой-то момент стало неловко за то, как внимательно тот рассматривает. Будто знает о Юнги больше, чем говорит, но сейчас не решается произнести это вслух.       — Ох, прости, не познакомил вас, — очнулся Чонгук, — это Мин Юнги, а это…       — Я знаю, — перебил его Мин, безотрывно глядя в глаза Чимина, будто не мог насмотреться.       — Мин Юнги? — мягкая улыбка коснулась губ Чимина. — У вас красивое имя. Вы кто? Откуда знаете моего телохранителя? Почему отвлекаете его от работы?       — Мы вместе…       — Работали, — подсказал Чонгук, чтобы хоть как-то переключить внимание Юнги на себя и не позволить заигрывать так откровенно с Чимином.       — Даже так, Мин Юнги? — почти промурлыкал имя незнакомого ему человека Чимин, и в голосе прорезались игривые нотки. Взгляд стал мягче. Только губы всё ещё дрожали. Будто в предвкушении.       Эта манера разговаривать с незнакомцем выводила Чонгука из себя. Да просто бесила. Хотелось заорать на Чимина: да что ты себе позволяешь! Но ответ мог быть только один: это Ты. Что. Себе. Позволяешь.       Поэтому он просто сделал шаг назад, чувствуя себя лишним.             — Ну, а чем вы занимаетесь сейчас? — Чимин игриво провёл кончиком пальца по краю стакана.       — Тем же, чем и ваш телохранитель Чон, — Мин Юнги скользил по лицу Чимина таким взглядом, которым смотрят только на человека, которого хорошо знали, но долго не видели. А теперь смотрели, и перемены в нём нравились.       — О-у! Два самурая?!       Это было невыносимо. Но Чонгук сдерживал свои порывы, переплавляя их в намерения отшлепать этого засранца, флиртующего с первым встречным, как только представится возможность.       Что он сделал не так? Почему Чимин так внезапно перестал его замечать? Почему сейчас так нагло и нарочито флиртовал с незнакомым ему человеком? Хотел вызвать в Чонгуке ревность? Зачем? Где логика? Если Чонгук никого не видел больше, кроме него. И кажется, не только потому что был связан контрактом и обязательствами.       — Вы очень заняты?       — Сейчас нет, — ответил Юнги, протянув руку, и Чимин бесстрашно вложил в неё свою ладонь.       — Отлично! Потому что я единственный в этом зале, кому необходима охрана, — он снова сделал глоток из стакана Чонгука и поморщил носик. — Пойдёмте выпьем чего-нибудь покрепче.       Стакан с соком вернулся к Чонгуку, а Чимин, ни минуты не сомневаясь, повёл…       «Что-о-о?»       Именно повёл за собой, почти потащил за руку Мин Юнги в сторону своих апартаментов. Чонгук заторопился следом, но, когда дверь перед ним захлопнулась с характерным щелчком, замер на полпути, как если бы споткнулся о непреодолимое препятствие.       Он сделал шаг назад, потом ещё один и ещё. Развернулся. Пошёл медленно, оглушённый произошедшим.       Где-то играла музыка, смеялись люди, взрывались в небе фейерверки ночного салюта в честь звезды сегодняшнего вечера, но это была какая-то другая, параллельная жизнь.       А в этой Чонгук остался один. С полным ощущением, что не понимает, куда ему нужно теперь идти и зачем.       Чимин был под охраной. А он был свободен. Он спустился в лобби-бар первого этажа, заказал односолодовый виски. Двойную порцию. Но не выпил, а просто уставился на дно стакана бездумно. Как смотрят в пропасть, понимая, что даже это не спасёт.       В конце концов, вечер подошёл к концу, а если он кому-нибудь понадобится, его всегда можно найти по телефону.       Звук мобильного резанул как по живому, и Чонгук вздрогнул.       Его ищут?! Что-то произошло!       Но экран высветил имя эксперта-криминалиста: Ян Тэ Иль.       — Гуки? Привет! Не спишь?       — Нет. Что случилось?       — Есть информация для тебя, мы достали из архива дело, о котором ты спрашивал, готов слушать?       — Конечно, Тэ Иль, говори.       — Мы покопались в этой истории с пропавшими вещдоками, я говорю про картинки с изображением насилия.       — Понял. И что удалось выяснить?       — К сожалению, дело давнее, из тех, кто вёл его, не осталось никого.       — Ушли в отставку?       — Если на том свете есть отставные сотрудники, то, можешь считать, да.       — Но что-то ведь раскопал, если звонишь.       — Конечно. Слушай. Дело это было открыто против одного из членов известной группировки «Черный тигр» Кассана. Обвиняемый арестован и приговорён к пожизненному. Но вот что интересно. В материалах дела засветилось одно имя, причём очень странным образом. Из существующих документов невозможно понять в качестве кого упоминается этот человек. Ощущение такое, что часть документов изъята и хранится в спецхране, откуда взять их для работы не представляется возможным. Как сохранилась единственная запись при таком изъятии — просто необъяснимо. Халатность? Возможно.       — Ты назовёшь мне имя? — Чонгук начал не просто терять терпение, в нём проснулся почти звериный азарт хищника.       — Ты его знаешь! Это Мин Юнги!       — Что ты сказал?       Чонгук отодвинул от себя телефон, глядя в экран, словно собирался увидеть там подтверждение услышанному, но мобильный мигнул и погас.       И вопрос так и остался висеть в воздухе… Осязаемый… Тяжёлый… Без ответа… *продолжение следует