Кадупул

Дождь

И снова дождь. Капли раздражающе стучат по стеклам больницы. Этот звук - он неправильный, какой-то грязный, чужой. С каждым ударом по стеклу становится невыносимо. Будто в горле застрял ком, и я задыхаюсь от него, от всего этого неправильного шума. Бесит, все бесит. Мне нужно подстричься… Волосы уже лезут в глаза, цепляются за ресницы, мешают смотреть. Все не так. Грудь снова сжимает, воздух как будто не проходит, а горло отказывается работать как должно. Как люди вообще могут жить в мире, полном этого шума?

Таблетки

И снова мне дают таблетки — маленькие, холодные, скользкие. Они скатываются по языку и застревают в горле, будто кусочки льда, но должны сделать меня “нормальным”. Говорят, с ними станет легче. Смешно. Они просто притупляют всё, превращают меня в серую тень, будто накрывают ватным покрывалом, от которого ни почувствовать, ни понять ничего невозможно. Я глотаю их и чувствую, как острота реальности растворяется, затягивается мутной пленкой. Звуки становятся чуть тише, но и я будто становлюсь тише, слабее, тону в этой тишине. Скоро и сам стану таким — пустым, безразличным, будто кто-то выкрутил яркость жизни до нуля.

Сосед

Я живу в палате не один — у меня есть сосед. Он старше меня, и, кажется, у него шизофрения. Иногда он просто лежит, молча уставившись в одну точку, будто его здесь вообще нет. Но временами он оживает, и тогда начинается этот ужасный шум. Он шепчет что-то себе под нос, бормочет, словно с ним кто-то говорит, кто-то, кого я не вижу. Сначала шепот, потом вдруг выкрики, резкий смех, какие-то отрывистые фразы. Его голос пробирается прямо под кожу, заставляя меня напрягаться до боли. Когда его “разговоры” становятся громче, я уже не могу дышать спокойно. Шум пронзает голову, как острая игла. Я жму подушку к ушам, стараюсь заглушить этот звук, но он проникает внутрь, как бы глубоко я ни зарывался. Даже таблетки не спасают в такие моменты — шум все равно прорывается сквозь пелену, заглушает всё вокруг, давит на грудь. Иногда я думаю, как долго еще смогу это выдержать.

Зелёные глаза

Я встретил нового врача. Он вошел в палату тихо, как будто боялся потревожить воздух вокруг. Я поднял глаза и увидел его — молодого, с вихром черных волос. Я сразу заметил его глаза. Они были зелеными, глубокими и странно притягательными, как лесное озеро в сумерках. Я никогда не видел таких глаз — спокойных, живых, проницательных. В них отражалось что-то необъяснимое, как свет, проходящий сквозь густую листву, но и что-то странно знакомое, как воспоминание, которое не можешь уловить. Эти глаза цепляли, заставляли смотреть дольше, и я ловил себя на том, что забывал про стены палаты, про давящую тяжесть всего вокруг. Взгляд мужчины был другим. В нем не было пустоты, равнодушия, с которым обычно смотрят на меня врачи. Я чувствовал, будто он видит не просто пациента, а меня, как человека, и от этого по телу прокатилась волна легкости и странного тепла. Доктора звали Гарри Эванс. Он подошел ко мне, улыбнулся едва заметно, как будто не хотел, чтобы я чувствовал себя неловко. Когда он заговорил, его голос был мягким, почти шелковым, без единого острого края. Меня не захлестнуло раздражение, и я даже поймал себя на том, что слушаю его слова, а не пытаюсь укрыться от них. В первый раз я не почувствовал того привычного шума, как от остальных. В его присутствии было… спокойно. Почти приятно. Гарри задал несколько вопросов, записал что-то в карту, и мне хотелось, чтобы он не уходил, чтобы просто остался рядом, в этой тишине, которая вдруг перестала казаться невыносимой. Но когда он закончил и направился к двери, всё снова изменилось. Я следил за ним взглядом, надеясь, что он обернется, скажет что-то ещё, но он просто вышел, и в тот же миг комната словно погрузилась в густую тишину. Эта тишина была другой — тяжёлой, давящей, будто стены стали ближе, а воздух плотнее. Она стала невыносимой. Теперь каждый шорох, каждый шум в больнице казался ещё резче, больнее, как будто мир вокруг решил наказать меня за то, что я позволил себе на миг почувствовать себя спокойным. Грудь снова сжалась, как будто тишина вытягивала из меня воздух, и я чувствовал, что задыхаюсь.

Тортик

Лигирофобия, фонофобия, акустикофобия, слуховые галлюцинации, африд, нервная орторексия… Как же я устал от всего этого. И вот, 31 декабря — мой день рождения, а Гарри Эванс снова стоит передо мной с этой своей любезной, слишком милой улыбкой. И правда, мне уже 17 лет. Он поздравляет меня, и я вижу, как он искренне старается, как будто хочет хоть немного скрасить мой день. Он принес мне торт, обычный, шоколадный, как я когда-то любил, но я даже не могу его попробовать. Меня тошнит от одного только запаха сладкого, от его вида, и внутри всё сжимается. Я просто не могу нормально поесть. Но Гарри смотрит на меня своими зелеными глазами, и во мне вдруг просыпается что-то, что заставляет меня согласиться попробовать хотя бы ложку. Я беру кусочек и, к своему удивлению, понимаю, что не тошнит. Всё нормально. Это странно… Как будто на секунду, из-за него, я смог сделать то, что не мог уже долгое время. Может, у меня появилась причина хоть что-то съесть. И, возможно… причина остаться здесь и жить дальше.

Книга

Гарри принес мне книгу. Я сначала не понял, зачем она мне — толстая, в твердой обложке, с яркими иллюстрациями растений на каждой странице. Он сел рядом и начал рассказывать, что сам с детства любил растения. Сказал, что он, как и я, тоже был сиротой. Но ему “повезло” расти с тетей и её семьей. Ему приходилось много работать в саду тети, ухаживать за клумбами и деревьями. Он рассказывал, как любил прятаться среди цветов, как бы растворяться в их тишине и спокойствии. Но за малейшую провинность его наказывали. Я видел, как взгляд Гарри на миг потух. Он рассказывал ровным голосом, но я чувствовал, что за этим скрывалась боль. Ему приходилось терпеть издевательства и побои — порой просто за то, что он сделал что-то не так или не так, как они хотели. Слушая его, я вдруг почувствовал, как ком начинает подниматься из желудка. Я пытался подавить его, но он накатывал, расползаясь холодной волной внутри меня. Всё это было слишком… слишком похоже на то, что чувствую я. На те моменты, когда вокруг всё начинает давить, когда все звуки и слова становятся невыносимыми. И вот — я не выдержал. Меня снова стошнило. Гарри тут же встал, протянул мне салфетку и тихо, без лишних слов, убрал всё, словно это было в порядке вещей. — Всё нормально, — сказал он мягко, и его голос прозвучал как укрытие. — Иногда просто нужно выплеснуть это наружу.

Цветок

Том держал в руках книгу, которую Гарри принес ему, и снова всматривался в изображения редких цветов. Он открыл страницу, где описывался кадупул — «цветок богов», который, как верят в Индии, исполняет желания, если их загадать во время его короткого цветения. Том читал строчку за строчкой, представляя себе этот цветок: чисто-белые лепестки, пестики и тычинки разных оттенков — от зелено-желтого до бело-желтого. Цветок казался одновременно хрупким и загадочным, словно луч света в темноте. Том невольно провел пальцами по изображению кадупула, представляя, каково это — увидеть его вживую. Каждый раз, открывая книгу, Том вспоминал глаза Гарри. Они были почти такого же оттенка, как тычинки этого цветка — глубокие, зелёные, живые. В этих глазах была тишина, к которой он тянулся, словно к спасительному островку посреди бушующего моря. Воспоминания о взгляде Гарри пробуждали в нем что-то тёплое, спокойное, и Том поймал себя на мысли, что это ощущение давало ему силы. Ему даже казалось, что, если бы Гарри был рядом, он бы смог загадать желание, как в легенде о цветении кадупула, и оно бы сбылось. Он закрыл глаза и представил: зелень глаз Гарри и белоснежные лепестки цветка, сливающиеся в одно. Ему хотелось верить, что в этой тишине и есть его собственный «цветок богов», который поможет исполнить заветное желание — вернуть себе покой, которого так давно не было.

Конец

После того дня, когда Гарри принес книгу, Том больше его не видел. Гарри исчез, как будто его и не было, оставив после себя только толстую книгу о растениях. Ни прощальных слов, ни объяснений — ничего. Том не мог понять, почему его больше не навещают, почему тот, чьи глаза дарили ему покой, ушел без следа. В тишине палаты Том снова и снова листал страницы книги, находя в ней хоть какую-то связь с Гарри, будто он оставил в ней часть себя. Каждый раз, когда Том открывал книгу, его мысли возвращались к Гарри, к тому короткому времени, когда он чувствовал себя менее одиноким. Он ловил себя на надежде, что Гарри все-таки вернется, что когда-нибудь откроется дверь и он снова увидит знакомую фигуру с зелеными глазами. Но с каждым днем эта надежда угасала. Том стал понимать, что, возможно, Гарри ушел навсегда, и ему нужно смириться с этим. Иногда Том думал: а вдруг когда-нибудь он сам выйдет из больницы и сможет найти Гарри? Или, может, Гарри просто ждет его где-то там, снаружи. Но это казалось слишком далеким. Он оставался один, в тишине, с книгой, которую Гарри оставил ему, и с воспоминанием о его последних днях здесь, рядом.