Верное решение

      — Это так странно… Не думаешь?       Микаса вздрагивает, обращая взгляд к Жану, и ждёт от него продолжения мысли. Но Кирштейн сидит у камина в противоположном конце комнаты, поджав ноги под себя, сосредоточенно делает штрихи на бумаге и молчит.       После битвы Неба и Земли он два года не прикасался к грифелю: его руки дрожали над холстом, и он откидывал карандаш в сторону прежде, чем успевал нанести на него хоть одну маленькую линию. А потом стал рисовать в запой, забывая есть и спать. На его ладонях поселились вечные серые пятна, а в глазах — блеск, пусть и не такой яркий, как до этого. Сплошь портреты: павшие разведчики, члены гарнизона и военной полиции, йегеристы и марлийцы: теперь уже не имело значения, кто был другом, а кто врагом. Была важна память.       Жан стал одержим идеей помнить. Бывало, показав Микасе вычерченный на бумаге образ кого-то из давних товарищей по службе, он тут же сминал работу в руке и начинал заново, если что-то в её лице намекало на то, что вышло непохоже, хоть она и ни разу не произносила подобного вслух. Он никогда не принимал её подсказки: хотел вытащить призрачные черты из глубин сознания самостоятельно, и плевать, если придется сидеть над одним портретом пятнадцать ночей подряд.       А Микаса помнила всех так, будто они только вчера вместе ужинали в столовой кадетского корпуса. И отдала бы всё, что у неё есть, чтобы забыть хоть что-то, потому что боль в груди не унималась, и будто бы крепчала с каждым новым восходом солнца. Аккерман срослась с этим жгучим чувством, и уже не помнила себя без него.       — Жан, что именно странно? — уточнила Микаса, складывая письмо от Армина пополам.       Кирштейн повёл плечами, будто скидывая с себя наваждение, отложил бумагу в сторону, и подтянул колени к груди. Провёл ладонью по волосам, потёр щетинистый подбородок — явно был в раздумьях.       — Да… всё?       Микаса нахмурилась и начала постукивать острым уголком письма о кончик носа. Чувствовала, что грядёт один из тех разговоров, которые время от времени заводил Жан. Только ему была понятна их суть. Или Микаса просто не хотела прилагать усилия и понимать.       — Жан…       — Я просто… Много думаю, когда рисую. Мы закончили сражаться, когда нам было по девятнадцать. И нашей задачей стало отстроить мир заново. И в последнее время мне всё чаще кажется, что мы все просто притворяемся. Что знаем, что делаем. Что мы взрослые.       — Откуда у тебя взялись такие мысли?       — Не знаю, — Жан принялся дёргать ворсинки на жёстком ковре. — Влияние Армина наверное. Я помогаю ему редактировать мемуары, я вроде говорил.       Микаса кивнула и развернулась, свешивая ноги с подоконника, на котором сидела.       — Это наводит на размышления. Разве это не странно — взваливать подобное на плечи людей, у которых и детства-то не было? Тебе не хочется иногда… Просто побыть молодой?       Микаса стала перебирать в руках бахрому своего шарфа.       — Я не думаю об этом. Мне кажется, в этом нет смысла. Всё так, как оно есть.       — Да ну?       — А что ты хотел от меня услышать, Жан? Нам уже двадцать два. Поздно сокрушаться о потерянных годах, это ничего не изменит.       Жан усмехнулся, но криво, будто его ударили под дых.       — Я и не говорил, что надо что-то менять. Мне лишь хочется помечтать… — Жан коротко прокашлялся, собираясь увести разговор в другое русло. — Что Армин пишет?       Микаса улыбнулась, вновь взяла послание друга в руки и пару раз тряхнула им в воздухе.       — У него всё хорошо. Даже очень. Знаешь, я удивилась сначала, что его письмо уложилось на двух листах, но теперь понимаю почему. У нашего Армина голова идёт кругом: они с Энни сыграют свадьбу через месяц.       — Чего? — воскликнул Жан, подрываясь с места. В два шага он подлетел к девушке, выхватил письмо и несколько раз пробежался по нему. Переведя широко раскрытые глаза на Микасу, он хохотнул, не веря в только что прочитанное. — Вот ведь паршивец. Мне он ни слова не сказал.       — Письмо пришло утренней почтой. Уверена, что он и тебе написал. Ты ещё не был дома, так ведь?       — Не был, зашёл к тебе сразу после работы.       — Как часто ты проводишь время у себя, Жан?       — Э… Я почти там не бываю, — уклончиво ответил он. — Дома… одиноко.       — Ты ведь знал, что никто из ребят не остаётся в Парадизе. Разве предстоящее одиночество не было очевидным?       — Да, но я подумал, что оставлять тебя здесь совсем одну — плохо.       — Но я была готова остаться одна. Я хотела этого, и ты… все вы понимали это. Так зачем ты здесь?       Она посмотрела на него в упор, как бы с намёком, граничащим с прямым упрёком. Жану всегда было не по себе, когда Микаса смотрела на него так: устало и холодно, словно он досаждал ей одним своим присутствием.       Она ни разу не поднимала тему их частого совместного времяпрепровождения, хотя, казалось бы, давно было пора. Жан ведь действительно в довольно наглой манере злоупотреблял её гостеприимством: выходил после полудня из консульства, где работал в качестве посла от Марли, денно и нощно перебирая бумаги, рассылая письма и — как он порой признавался себе — сам не понимая сути и практической задачи своего дела, и спешил навестить Микасу, засиживаясь у неё до глубокого вечера, а иногда и оставаясь на ночь. Пожалуй, он бы прекратил изводить её своими визитами, если бы она открыто дала понять, что она ему не рада. Но она никогда — никогда — не гнала его, и он цеплялся за это как за спасительную соломинку, позволял робкой надежде крепко пустить корни в его сердце. Жан упорно продолжал ходить в её жилище, упорно подбрасывал поленья в небольшой камин в гостинной, упорно развлекал её разговорами и сплетнями, что слышал на работе или рынке. А Микаса всё не таяла.             Именно по этому её такой простой и очевидный вопрос ввёл его в полнейшее замешательство: он совсем не понимал, имеет она в виду Парадиз или свой дом.       — Пф-ф… — Кирштейн запустил пальцы в волосы, отводя взгляд, собираясь силами, чтобы солгать. — Там, за морем, все продолжили жить. Обрели покой. Семьи, любимое занятие. Жизнь кипела, неслась вперёд, а я чувствовал, что это всё проходит мимо меня. Марли не стала мне домом, и я решил попытать счастья здесь.       — Получилось?       — Нет. Боюсь… Мне нет места в новом мире. Марли — не дом. А Парадиз уже не тот, каким был раньше. Всё неправильно.       Взгляд Микасы, её аккуратные черты, которые Жан безустанно мог выводить часы напролёт, вдруг смягчились. Она натянула шарф повыше, будто пряталась от зимнего кусучего мороза — а может, и от Жана, — и кивнула. Она хорошо понимала его. Хорошо понимала какого это: в каждом уголке планеты чувствовать себя не на своём месте, скорбеть о том, чего уже не вернуть, и просто существовать подобно потерянной душе, заблудшей в лимбе. Но Микаса не собиралась развивать эту тему дальше: она ненавидела вспоминать, а тем более говорить о войне.       — Кто на этот раз? — глаза Аккерман быстро метнулись к портрету, над которым работал Жан.       — Бертольд, — он протянул ей лист бумаги с наброском продолговатого лица юноши, который так и не смог однажды стать их настоящим союзником. Микаса несколько секунд внимательно поизучала рисунок, прежде чем выдвинуть свой вердикт:       — Очень похож. Но… разве у него не было фотографии в Марли? Зачем тратить грифель на тех, чей облик запечатлела камера?       — Да, ты права, Микаса. Я видел её пару раз. Он там совсем другой: с этим чёртовым красным клеймом на плече. Я хочу, чтобы кто-то запомнил его таким, каким его знали мы.       — Но это было притворством, — флегматично отметила Микаса, облокачиваясь на подоконник сзади. — А ты балуешься самообманом.       — Пожалуй, — горько усмехнулся Жан, проводя пальцами по грифельным чертам. — Думаю… привезу его Райнеру, когда поедем на свадьбу. Только вот Армину необязательно видеть. Наверное, лишнее напоминание о нём его не развеселит. Энни так тем более.       Микаса хохотнула, приятно удивлённая мрачной ремаркой Кирштейна. Должно быть, он впитал подобный юмор от неё самой.       — Погоди… Ты ведь поедешь на свадьбу?       — Я…       — Микаса.       Громко. Безаппеляционно. Почти укоризненно. Обычно, обращаясь к ней, Жан старался звучать мягко. Он всегда боялся давить на неё, не желая спугнуть излишней настойчивостью или строгостью. Вечно осторожничая, он тщательно подбирал слова, ходил вокруг да около, словно общение с Аккерман было минным полем, где каждый неосторожный шаг — смерть или, что ещё хуже, разбитое сердце.              Однако сейчас это было необходимо. Микаса давно заигралась в отшельничество. Ей ловко удавалось избегать лишних по её мнению социальных взаимодействий; этот навык она отточила до совершенства, проворачивала это так долго, что Жан начинал подозревать, что она попросту разучилась делать шаг на встречу людям, которых любила, заплутав в собственных страхах. Воспоминания о прошлом, которое было мучительно болезненным для каждого, кто приложил руку к той войне, тормозили всех, но лишь Микаса всё никак не могла побороть тоску и скорбь, замерев во времени, словно статуя Героса, поразившего Дьявола Земли, но ненавидящего себя за оставшуюся на его руках кровь. Кровь эта давно смылась водой и слезами, но она толстой запёкшейся коркой покрыла душу и разум, не давая свету новых дней проникнуть глубже, облегчить сердце и изжечь вину за то, что было сделано не по собственной воле, но из долга перед человечеством, цена за благополучие которого оказалась слишком высока.       Микаса не жила.       — Это будет трусость, после которой путь к ним будет отрезан, ты ведь понимаешь? — уже мягче продолжил Жан. — Зная Армина… Он простит. Но вряд ли поймёт.       — Я не могу вернуться туда, Жан, — почти беззвучно прошептала Микаса, смотря на языки пламени, тревожно танцующие в камине. — Это земля, где всё произошло, где я…       — Сделала то, что должна была. Он ушёл. Мы все знаем, почему он это сделал. И, Микаса, он оставил всё… Он оставил тебя ради великой цели. Но мы остались. Мы всегда были рядом: до и после того дня. И Армин был рядом, даже находясь далеко за морем.       Микаса молчала, потупив взор. Ей нечего было возразить, но и соглашаться не хотелось, поэтому она лишь глубже спрятала лицо в своём шарфе. Жан сжал челюсти, мысленно приказывая себе не делать глупостей. Ему давно хотелось сорвать с Микасы эту жалкую тряпку и бросить её к догорающим в камине поленьям. Этот шарф больше не защищал её. Он душил. Сковывал. Привязывал её к тому, чего давно уже не было на этом свете.       Жан оттолкнулся от подоконника и быстрым шагом пересёк комнату, подбирая с дивана свои вещи. Наскоро накинув пальто и подцепив с подлокотника шляпу, он открыл дверь, но вдруг замер и взглянул на замершую у окна Микасу.       — Дай себе шанс.       В вечерней Сигансине было на удивление безлюдно. Ветер свободно гулял по узким улочкам жилых кварталов, забираясь под расстёгнутое пальто. Жан неторопливо шагал по вымощенному тротуару, разглядывая вывески закрытых магазинчиков. Он петлял, ненамеренно удлиняя путь до своего дома, которым ему служила ранее принадлежавшая разведывательному корпусу квартира, которую королева Хистория с радостью подарила Жану, узнав, что он решил осесть в Парадизе.       Кирштейн подкурил сигарету. Эта привычка как-то сама прилипла к нему ещё в Марли, когда война была окончена и появилась возможность окунуться в скорбь по тем, на мысли о ком среди боёв, госпереворотов и вечного страха за свою жизнь времени не было. Он глубоко втянул дым, смешанный с сырой прохладой воздуха. Подумал о том, что вот-вот начнётся дождь, и, как-то поникнув, вновь поглядел под ноги, отчего-то цепляясь взглядом за грязные мокрые листья, в которых ещё оставался намёк на зелень. Вспомнил Сашу. Глаза её были точь-в-точь такого цвета, когда она умерла.       Он боялся признаться себе в том, что смертельно устал, но сегодня всё же был вынужден. И чувствовалось это погано. Жан никогда не был большим поклонником речей о том, что утопающие сами несут ответственность за своё спасение. Он не мог смотреть на то, как Микаса тонет, даже не пытаясь работать руками для того, чтобы оставаться на поверхности. Он несколько лет и сам провёл по колено в воде, насильно вытягивая её, но всех его стараний хватало лишь на то, чтобы не дать ей захлебнуться. Микаса будто и не хотела быть спасённой, а с этим Жан ничего сделать не мог.       Поднявшись по лестнице ко входу в квартиру, у порога он обнаружил толстый свёрток, а сверху — конверт, подписанный аккуратным мелким почерком Армина. Жан хмыкнул, беря посылку в руки, и толкнул дверь, заходя домой.       Плеснув в стакан немного виски, он устроился за рабочим столом, с предвкушением готовый прочесть новую главу рукописи Арлерта, что тот исправно отправлял ему каждый месяц, не смотря на обстоятельства его по всей видимости бурно кипящей жизни. Жан был искренне рад за друга, однако не в силах был подавить в себе чувство зависти по поводу его предстоящей женитьбы. Кирштейну хотелось бы создать свою семью. Хотелось жить ради кого-то, работать для кого-то. По утрам улыбаться кому-то, кто одарил бы его ответной улыбкой, а не лёгким, ничего не выражающим кивком головы.       Его замучила невзаимность, с которой он прожил три долгих года, но он так сильно привязался к ней, что менять что-то не особо рвался. В этом они с Микасой были очень похожи: оба жили фантазией, которая ничего общего с реальностью не имела. Но сдаться — принять поражение, а проигрывать Жан ненавидел.       И он продолжит пробиваться сквозь неприступные стены, что возвела вокруг себя Микаса в попытке спрятать свою память и боль от чужих глаз и уберечь тот покой, что у неё остался. Он будет стучаться в них, пока не сотрёт кулаки в кровь, пока не осядет наземь совершенно без сил. А сил…       Сил у него осталось немного.