Часть 1
8 ноября 2024 г., 04:02
Геройче
«Каждый сам по себе – человек с большой буквы. Но вот – нас двое […]»
„...и ленивый взгляд напоминал умудрённый. Он был неприхотлив, он довольствовался малым; беззвёздное небо не страшило его, не пугало отсутствие светил - их не случилось от истока веков, почём же им случиться сейчас? Ленивый взор не перемещался вдоль щербастых стен, поросших его картинами, писаниями и письмами - и ему было безразлично, когда горделивый дождь с видом зодчего шагал вдоль плит и суровым взглядом смывал любые искажения гладкой и незыблемый, неизбежной поверхности - и было так. Ленивый зрачок не знавал страха - с самое начала прожив жизнь стократно, он знал, чего следует ждать; он видел смерть - теперь зловещий блеск косы не отдавался зычным звуком в его голове; звонкий голос попросту не звучал. И теперь, наблюдая в грудине кровоток внешнего свойства, он не воздыхал тяжбам и мольбам, не дышал старческим хрипом. Он просто закрыл глаза. Всего раз глаза шевельнулись. Неспешно они обошли округу - всё его бытие. Бытие уходило медленно, насмешливо, точно и он сам. Дождь смывал и кровь, и краску. Он закрыл глаза. Больше его нет в этом мире, теперь он вновь окажется в другом теле и опять переживёт весь сценарий жизни... Вдруг в груди что-то кольнуло. На мгновение страх сковал его сердце. Он умер.“ „Ничто не вечно есть, А ни пощада, а ни месть; Ничто, никто не вечен, Да был и будет Человече“ – Человече закинул ногу за ногу с видом напыщенного удивления, дескать, не повстречав супротива стихий и матери Геи, стался слабшим и манерным скорбеть ни за что, ни про что – и все же затянул мерную, певчию мелодию – ибо пел всегда. И сейчас, занят привычным безделием в обычном бездолии, он все подыскивал слова своей песенке и с натугой смаковал, аки самый гурман не волен в жизни найти совершенство. Он был пестр, груб, самоволен – что простак, мастак, дурак. И был, однако ж, безмерно счастлив самому своему существу, и тем страннее казался он, смеющийся до облок, разодетый в радугу, любому и всякому встречному – и это опять же вторично вгоняло того в неудержный хохот, а ланиты его становились что красны яблоки в сезон. И был Человече, но таким - не всегда. Часом же он хмурел. Его руки чернели, что от хвори; в глазах играли грозы и неконечным дождем текли через щеки и опущенные плечи. И самые его одежды теряли цвет, и весь он. Бысть несчастен всяк тот, кто не ведал его ныне, но ведал только впредь. И дрожал грызуньим телом всяк, едва завеет ветром Человече грозну песнь: „Рвите, пойте, грозы, Вырывая дубы, березы; Пойте, ветры, в хор, Вырывая белый бор. Бегите, ветры, в травы, Чуть заслышав глас дубравы - И тотчас пускай Померкнет в ночи этот край.“ - И тут же меркнул всея пожар, и он - насыщая тело да чело чувством, кислородом, бледный вырождая блеск, отдавая место законному и честному. Человече не отличался манерой быстрой симпатии и сторожился случая товарищества в одночасье, чего и вовсе не боялся или стыдился. Человече не любил эту черту, как не любил много иных черт. Человече в общем мало что любил. Посконную, доподлинную страсть он питал лишь к нескольким вещам: отдыху, пению да своему красному ремешку. О, что это был за ремешок! В теплом свете он был, что спелая ягода малина, и в терпком свете он гляделся доподлинным плодом клубничного куста. Человече опаясывал себя им все время, лишь дважды за условность цикла снимая свое маленькое чудо – на заре. Он ловил им Солнце и отпускал Луну на предвечный моцион и прогуль пред самое бытие. И был он таков, и сиял рдеющим мгновеньем уходящего сегодня. И вдруг слова разбились о глазницы Человече: „И ремешок блистал, что алый рубин, В кроне драгоценных металлов, И знал Человече его тайны один, И страшен был, когда того не стало.“ – И звучал так проливной приговор. И так жил он, некогда прежде усевшись на застолье и так и не прогнав досель белесый сумрак. И он взревел. Он ревел как раненный вепрь, словно летучая мышь с выжженным глазом. Не случалось миру слышать столь страшного вопля ни до, ни после. Содрогнулись основы основ и дрогнул остов, лишь начал лить печаль свою неутешный. Казалось, сами Боги плачут в унисон в ответ ему, ибо в тот же миг небесная гладь рухнула оземь, завлекая всякую веру и надежду вместе с собой. Презренное решето небесное телес хохотало горю Человече, а тот не смог стерпеть – одним прыжком он покорил одну из башен подле своего обиталища, и укусил цепким клыком где-то над головой. Но жар обжег ему горло и сжег губы, опалил лицо. Но Человече челюсть не разжал. Гневно, нервно, неровно и опассливо, он разжевал и проглотил Солнце. Лишь осколки его разлетелись по округе огненным дождем, прожигая сотни сотен дыр в поверхности горизонта. - Самый же крупный из них оказался пламенным пристанищем группе тех несчастных, что отвергнуты общиной, отправились в пустыню. - Человече обвязал шею тучей, что веревочной петлей, что красный бант, что флаг. Он вдохнул пыль сожженного сокровища, затем шагнул дальше, в Кузню, запросить новое Солнце – еще больше, еще жарче, нежели прежнее. Он спрыгнул с облака и разбился оземь. И трижды проклят, четырежды клявший, он сидел теперь там, в низине, ущербен и отлучен, немыслим, точно скалы, воробьем пробуя на зуб за звуком звук. Его руки терпели потрясения, его ноги были сродни вате или студи. Мускулу незнамы было сокращения. Волосы только-только начали свой рост и уже свисали до колен. Голос вернулся. Вернулась власть над членами. Грозной лаптей он вырвал волосы, нацедил экий балахон на потерпевшую голову и взглянул вверх. Ничего. Лишь потолок истерзанное мысли, туловище убитого Бога, истекающее разлитой лавой. Он вспомнил. Не сейчас. Позднее. «Спокойно» - просил ласковый голос. «Спокойно» - увещевал дружелюбный голос. «Спокойно» - грозный голос зарычал – и Человече впервые в жизни разревелся от стаи густого, безудержного счастья. Что тогда, а что сейчас, попрекать Человече было глупо. Это был тот редкий уникум, что владел в совершенстве умением бежать от мира. Он был трус первых мастей, и тяжело сыскать кого-то более пугливого, чем он, Но Человече был настоль остро умен и весел, что скоро стал беречь свой великий дар до случаев. И вот, казалось, настал сей завет ему главным и единым кредо жизни, путеводным альбатросом выскочил из-за мнимого угла, но вот он уже рвется снова в бой под стоны – о, какая жалость! – свадебных фанфар, что венчают его со смертью. Соскабленные пальцы стирал он один за другим об толщу стен, об экую плотноть и некоторую массу. Человече был воистину гением и безумцем в одном флаконе. И ставил свои перста в выимки клади с точностью хирурга и безжалостностью мясника. Пожалуй, не весь кубометраж его души был соизмерим только небу – ибо был столь же необъятен, непосилен, подобен кофе. И он грыз бы этот плотный эфир, ломая последние зубы и снова загоняя их с кровью в десны, лишь сточить, сточить еще немного этой мерзкой тишины, щемящей со стороны и разрывающей легкие, липкой ватой снедая глаза, приколонные зенки, так почтительно стремящиеся ко зрению. Пикет глаз впал в глазницы и инфантерия нервов подала сигнал – наконец, он заглянул себе в душу. В нем царствовала гневная темнота, да только красная гадюка повисла бантом на проданном сердце, соединяя разбитые его части. Теперь он заметил свежею трещину. Из разбитого отверстия струился источником сок жизни, и долговязый, с голубым свечением и непомерно длинными членами гуманоид потреблял этот и воссиял от радости, потребив. Похож он был на жука-палочника, за тем токмо исключением, что имел шею, равную жирафьей, и гоготал аки самый косоязычий вития. Завидев боярин глаз, проглотил ехидный смешок и червем зарылся, проедая твердый камень темноты. В сердце что-то кольнуло. Страх сковал его очи и заорал предсмертным криком, на мгновение вспыхнул свет – и снова темно. Но Человече не умер. Он был живее всех живых и обладал гневным, коренным вопросом богов. Он нуждался в мести, как нуждался сир Ромео, и в отмщении, которого искал Гамлет, принц датский. Он вонзился в облако и проник в башенные ветви, что были куда значительнее косматых туч и некогда были сотворены, чтобы никогда не быть покосившемося. Незаметное окошко – бойница в могучем валуне бастионных укреплений – приветливо отсвечивала мягким, холодным, но живым светом. Человече не замедлил проникнуть вовнутрь, прикрывая взор балахоном. Из чрева коридора замурчали звуки грубого и приглушенного голоса, периодически перебитые мерным ударом металла о металл, смерти в двери жизни: «Вдоль темничных мрачных стен (Удар) Вы навеки взяты в плен, (Удар) О, прозрачный, мрачный свет, (Удар) Имен коему в слове нет» (Удар) Удар прозвучал своеобразно и родственно. Точно птенец, клянчющий о пище, отворилась дверь дряхлой, переломанной и заново скованной рукой. За дверью никого не было. Кто-то был уже внутри, властным жестом оборвав гостеприимную, вчерашнюю звезду. Принцип движения к Солнцу воткнулся в бугорок обитованой земли. Отточенная рука служки осталась висеть на рукояти, но вскоре в унисон телу разлетелась декадами ночных мотыльков. Со страшным грохотом и громом, задыхаясь и кашляя, Кузнец заслышался из дальних комнат, затем из побочных и вовсе разом изо всех. У изголовья двери кивал сам себе худощавый мим, играющий человека. Нечетные ребра блестали сквозь болезненно тонкую кожу. Трубка извивалась у него в зубах. Он кивал чьему-то голосу, слышному едино ему одному. Двинул с места, прошел к пренапрасно отвисшему с двери Человече, шепнул на ушко пару слов, услышал в ответ и, удовлетворенный, отправился туда, где не бывал еще бох человека. И Человече задремал, томим ожиданием, и очнулся от ужасного всхлипа, крика, возглоса. Всредь комнатушки, где он был, существо цилиндрической формы в пол чейна длинны и треть дюжины ярдов в высоту, ползло к двери, к окну, к обрыву – только бы прикончить этот жалкий огрызок существования. И было у существа на ночную нежность по паре рукоподобных конечностей увядшего желтого цвета что «сверху», что «снизу» ото мерзотного «лица», имевшего только пасть и зашитый глаз чуть «повыше», сдерживающий ужасающий сноп света, и рваный шов шел через существо по диагонали, и было оно зеркально по обе стороны шва, а в центре его простирались грязно-красные вспухшие вены. Человече рассмеялся, как любил делать, и несвойственно расплылся в улыбке. Он был доволен новым Солнцем. Он знал, за кем оно идет.
