self-pity parade.

он вылавливает её профиль в толпе таких же как она, одетых по форме, крылья сложены за спиной, руки сжимаются на оружии. ещё до того, как его заметят. потому что когда это случится вся толпа расступится и сделает стойку. адам ведь, в конце концов, какое никакое, но начальство.   все знают, что они трахаются. у каждого есть своё мнение на этот счёт, каждый держит его при себе. адама, в целом, не ебёт что там кто думает. в его системе координат лют должны считать как минимум ахуеть какой везучей.   поэтому он решительно не понимает, почему она держит себя так… официально. почему как и все остальные вытягивается по струнке, чуть ли что честь не отдаёт.   он видит её напряженные крылья за спиной и злится. на неё и на них. но вместо того, чтобы упаси боже, сказать что-то об этом, лишь нагло скалится.   — я тебя сегодня жду, — это даже не вопрос. просто утверждение, которое он считает неоспоримым. с которым и желания спорить возникнуть не может. он, мать его, адам.   адам, первый человек в раю. можно сказать его хозяин. адам, прекраснейший, самый желанный и сексуальный.   адам уебок. и не просто уебок, а самый что ни на есть уебище. он не хочет думать, что его крылья рефлекторно тянутся к ней, что-то в животе сжимается в комок, а сердце бьётся быстрее при мысли о том, что сегодня он, помешавшийся идиот, может увидеть её. может услышать. потрогать и поцеловать. много раз и везде, где ему только вздумается.    лют не выказывает признаков радости, но и не сопротивляется. просто  смотрит в ответ, не показывая никаких эмоций.   — да, сэр.   не то чтобы он этого не ожидал, потому что так всегда. она всегда такая... правильная, формальная. собранная. неестественно холодная или слишком жёсткая с ним, даже после всего, что между ними было. чёртово олицетворение ангела.   будь адам способен хоть на толику саморефлексии, он бы подумал, что, наверное, именно из-за этого он заинтересовался ей. из-за этого не может удержаться от желания вывести её из себя, разозлить до такой степени, что она не будет больше ни ангелом, ни экзорцисткой, ни его подчинённой, а будет просто… лют.   громкой, агрессивной, рубящей с плеча. такой, которая не боится ругаться, ссориться, оскорблять его. такой, которая не скрывает то, что между ними происходит, что с ней происходит. такой, которая не хочет ничего от него прятать или за что-то извиняться.   всё то, что не могли дать ему ни ева, ни лилит, ни кто либо ещё из тех, кто был в его, с позволения сказать, личной жизни. кто был с ним, кто трахал его, с кем он трахался, кто его любил или позволял себя любить. что-то неуловимое, то, что не смогла дать ему даже ева со всем её безумным обожанием и желанием угодить. то, что он так отчаянно желал когда-то. что-то живое.   … с другой стороны, когда самое «живое» в твоей жизни — это ангел-эксорцистка, которая не даёт тебе даже клещами вырвать из неё эмоцию или реакцию, если вы, конечно, не наедине друг с другом, то, может быть, с тобой действительночто-то не так. и может быть, адам действительно сошел с ума… к счастью, он не способен на саморефлексию.   — давай, шевели колготами.   он резко разворачивается и уходит прочь. только так он может удержаться от того, чтобы развернуть эту чопорную стерву к себе, сжать в объятиях и поцеловать. прямо там, на глазах у всех. что бы она ни думала, он всё ещё не совсем идиот. у него есть некоторые принципы. пускай и не такие строгие, как у неё. он же, в конце концов, не ангел.   лют — это совсем другое. она и ангел, и демон, и его грех и его спасение. она всё разом, когда стоит в его комнате, ногами на его кровати, возвышается как статуя, нагая и абсолютно прекрасная.   он смотрит на неё пристально, жадно, но без единого движения, просто давая ей всё время мира. она и так делает это очень неохотно. черт бы побрал этих ангелов и их моральные принципы.   затащить её в постель в первый раз было то ещё испытание.   факт того, что она была девственницей, не должен был его удивить. но тогда, когда лют его об этом проинформировала он не смог не усмехнуться. не смог сдержать тупого, похабного комментария, таких он выдавал всех и каждому по несколько раз на дню, но именно этот... конкретно этот был ошибкой.   его выгнали. его, адама, выгнала из постели женщина, с которой он намеревался переспать. и самое странное... он не был зол. не на неё по крайней мере.   он был зол на себя. на то, что не смог удержаться. не сумел просто заткнуться, когда надо. не сумел просто насладиться моментом.   она и сейчас не так хороша в этом, как хочет казаться. слишком скованная, слишком зажатая. а ведь это уже второй месяц. но то, с какой жадностью и нетерпением она позволяет ему трогать себя, перевешивает всю скованность и неопытность.   хотя кто бы рассуждал о неопытности. конечно, у адама за плечами летопись грешной личной жизни, но в тот день, когда она, сидя голой на его бедрах, наставила на его шею свое ангельское оружие, тихо, через зубы приказав ему не двигаться… он впервые почувствовал, как сладостно может быть просто позволять своему партнеру делать всё, что ей хочется. впервые он был не инициатором, не начальством, а тем, кто с радостью отдаётся в чужие руки. и это было прекрасно. и будь он проклят если сам себе в этом признается.   так у них и повелось. адам мог отпускать сколь угодно много шуток о том как он "эту сисястую во все дыры", но когда доходило до дела он никогда не командовал. он никогда не приказывал. он ничего не спрашивал, не просил. он позволял. не только ей, это правда, но именно она, с её мечом, с её крыльями, с её ангельской силой, именно с ней ему хотелось позволять.   он всегда был готов отдаться ей. знал, что она не будет той, кто будет доминировать над ним. для такого она была слишком ангелом. но и без этого она сумела его укротить, даже без ошейника, сумела заставить его замолчать, даже без намордника.   он всегда был в отношениях с теми, кто был слишком безвольным. покорным. кого можно было контролировать, кем можно было манипулировать, использовать. с кем можно было делать что угодно и быть уверенным, что это сойдёт ему с рук. с лют он впервые чувствует, что не может. не может держать её на привязи. она всегда была свободна.   она всегда могла уйти.   это откровение накрывает его посередине процесса, когда она, прекрасная-сильная-сексуальная скачет на нём, когда поддаваться эмоциям — последнее дело. он хочет остановиться, сказать ей, что… что-то, что вырвалось бы из груды невысказанных чувств, но у него не получается, он даже имя её в очередной раз не может выдавить из себя сквозь стоны. всё это как-то слишком банально, слишком… сопливо для него. для них.   вместо этого он просто жадно наблюдает за ней, запоминает и вбирает в себя, словно это последняя ночь в его жизни.   но всё кончается слишком быстро, слишком скоро. она выгибается всем телом, стонет тихо, протяжно, его имя просачивается сквозь стоны, он чувствует судорожное движения внутри неё, и это чёрт побери самое невероятное, что он когда-либо ощущал.   и он выругивается тихо, сквозь зубы, сам на себя. что не насладился моментом, а потратил его на слишком сложные мысли. он пытается поймать её взгляд, но её голова откинута назад, волосы растрёпаны, крылья распахнуты в стороны.   адам никогда не отличался сдержанностью. он сгребает её в охапку, жадно прижимая ближе, вбирает в себя, словно она может растаять и исчезнуть в любую секунду. и он шепчет тихое, но слишком отчётливо, слишком явно.   — блять, как же я тебя люблю, сука...   слишком откровенно и слишком пошло. для полноты картины не хватало ещё разрыдаться прямо там же, у неё на плече. к счастью до этого не доходит.   лют напрягается в его объятьях, а когда он разжимает руки, поспешно отодвигается от него, поправляет волосы, слезает с чужих бёдер. делает всё, чтобы не смотреть ему в лицо.   у неё получше, чем у него выходит делать вид, будто ничего не произошло, и ничего из сказанного не было сказано вслух, не имеет никакого значения.   — не одевайся. останься на ночь. всё равно уже поздно.   — это приказ?   её голос звучит… устало. как будто всё, что произошло между ними вымотало её до такой степени, что теперь счёт идёт на минуты до того, как она свалится без чувств.    его руки дрожат, когда он тянется к ней, когда касается её, сжимает плечи, обводит пальцами ключицы, прикусывает шею. будто старается оставить на её теле следы, которые будут говорить о том, что она его. которые помогут удержать, якорем приковать к нему, чтобы когда настанет время отправляться в плаванье она либо осталась рядом, либо потянула его за собой.   — нет, чёрт тебя подери. это не блятский приказ.   самым сложным было не начать орать что-то вроде "с чего бы тебе выебываться". он делает это слишком часто. самому уже противно.   но в этот раз он не мог позволить себе ничего такого. не мог позволить себе просто всё испортить. не тогда, когда у него наконец вырвалось наружу то, что он так долго пытал из себя удержать. не тогда, когда он наконец осмелился признаться ей в том, что, возможно… любит её.   — не сегодня.   он не может удержаться, целует её, коротко и целомудренно в шею, и от этого невыносимо больно в груди.   — просто останься на чёртову, блять, ночь. хочу завтра пораньше встать. без тебя я всегда просыпаюсь слишком поздно.   — так я что, играю роль твоего персонального будильника?   слышатся усталость, ирония и что-то, за что он цеплялся как утопающий. что-то, что говорит о том, что она останется, что не сбежит. и он готов на всё, лишь бы она не меняла своего решения.   — идиотка, нет? у будильников нет таких ахуеных сисек. ну, только если их не асмодей проектирует.   он всё ещё касается её, словно боится упустить своё право на эту нежность.   — останься.   он смотрит, как она кивает и как после этого расслабляет крылья. не до конца, но всё равно это уже не стойка. и этого достаточно.   — хорошо. только заканчивай с этим парадом жалости к себе. честное слово, лучше бы продолжал быть придурком.   адамовская откровенность хуже его издёвок или молчания. он не может удержаться, смеётся, утыкаясь ей в плечо.   — чёрт, детка, ты всегда умеешь меня подбодрить.   так-то лучше.   они лежат рядом. он на спине, она устроилась сбоку на локте, вторая рука у него на груди. он чувствует её крыло, касается кончиками пальцев, и это успокаивает.   лют нужно отойти от чужих слов. любовь? чтобы кто-то вроде адама мог любить, да ещё и кого-то вроде неё? она не верит. и старается не думать. просто лежать и наслаждаться близостью чужого тела, пока есть возможностью.   ведь завтра адама отпустит. а он в свою очередь отпустит её, зная, что увидит лют тем же вечером. и возможно снова не сдержится и скажет что-то по идиотски честное. а она, пусть и из жалости, но останется с ним на ночь.