oleander

Когда Луке исполняется пятнадцать, и вместо подарка Отец приносит ему на блюдечке новые лекарства и измененный план занятий на два месяца вперед, в его груди, там, где лёгкие заслонены рёбрами, и может чуть глубже, ближе к центру, где сердце, — распускаются цветы. Они змеятся глубоко внутри, как метастазы, покрывают стены лёгких и забираются в сосуды и капилляры, пробиваются сквозь ткани и мясо, что через трещины на асфальте. Перепачканы кровью и плевральной жидкостью, мокрые и склизкие. Их корни опасно близко прилегают к больному сердцу, мягко оплетают аорту и артерии, но будто еще капля, и заползут в самые желудочки, высасывая кровь. В пятнадцать у Луки изо рта выливается впервые — целая гроздь. Сначала щекочет трахею, а после будто разрывает в мясо — так обманчиво. С его хрипом, цветы лепестками стекают на белый фарфор раковины. От крови на языке солоноватое, горькое от яда, такое гадкое, но Лука наслаждается: на послевкусии остается приятная, мягкая, цветочная сладость. Красивые цветы. Яркие, белые лепестки. Белые, как он. Их стебли, гнездящиеся у Луки внутри, похожи на тонкие силиконовые трубки, такие, по которым перетекает его кровь во время процедуры дренирования, или на такие, по которым течёт раствор, когда ему ставят капельницы. Кап-кап: вытекают остатки крови и слюны. Лука пачкается. А ведь он просто чистил зубы. Теперь его рот снова грязный, и от него несёт наверняка на всё помещение. Хёне не понравится. Листья похожи на отцовские пальцы. Узкие. Лука морщится невольно, меняет ассоциацию: похожи на лезвия ножей. Соцветие, раскрытый бутон: обнажён, как открытые ладони, нежного белого цвета. Лука думает, что это красиво, хотя эта мысль и не вызывает в нем чувств. Он думает, что это похоже на него. Больше так не думает никто. Луку сразу же переводят в больничное отделение. Отец обеспокоен: из тех громоздких потерянных книг, оставшихся с Земли, в которых подробно описывались человеческие заболевания, о таком никогда не упоминали. Может, только в чьи-то больных выдумках. Это не имеет смысла. Так как Лука снова болеет, Хёна и Хён У тайно таскают ему сладкое в палату. Кажется, чтобы это осуществить, они продумали действительно хитроумный план — все же, Луку охраняют, как сокровище в пасти у дракона. Лука смывает сладкое в унитаз. Ему нельзя. Это повредит его здоровью. А еще когда Лука видит Хёну, слышит ее заговорщический шёпот: «Это тебе. Поправляйся скорее!» — он чувствует, как цветы щекочат лёгкие, и у него сразу пропадает любой аппетит. Его кладут на кушетку и привязывают руки к кровати. Никакого наркоза — он слишком слаб. В рот суют длинную двухпросветную трубку и говорят дышать только носом. Лёгкие накачивают жидкостью, а после дренируют — сливают цветочные букеты, скопившиеся у Луки внутри, как ненужный мусор. И это так больно, что Лука бы предпочел и дальше плеваться цветами. Стебли все ещё оплетают его мясо, хватаются, даже потеряв соцветия, но кажется, будто стало лучше. У Луки в списке ежедневного приема лекарств прибавились новые таблетки: вытянутые, желтоватые. Он послушно глотает. Когда через две с половиной недели Луку выписывают, Хёна ловит его ранним утром и втягивает в крепкие объятия. От её лучезарной улыбки у Луки, кажется, слезятся глаза, будто он смотрит на солнце, хотя настоящее солнце только начало всходить. Для Луки, впрочем, настоящим солнцем является не то, что на небе, а то, что сейчас обнимает его, прижимая к своей теплой мягкой груди. — Лука! С возвращением! С возвращением. Так ярко. Лука снова чувствует, как что-то скребет его изнутри: такое красивое, склизкое — цветы. Уставшим взглядом Лука ухватывается за небо. — Ты меня задушишь. — фыркает он, скорее из вредности, чем из нужды. Хёна хихикает и ослабляет хватку, но её пальцы струятся вдоль плеч Луки. Цветы от этого струятся в его лёгких: нарастают, выдавливая и разрывая, листья и стебли плетут его мясо, как венки. В груди жжёт, словно Лука и впрямь обнимался с солнцем — он желает думать, что это больно, и его сердечный ритм снова нарушен, и во всем виновата Хёна. — Прости-прости, иногда я совсем не думаю о том какой ты, ну, знаешь... хрупкий… И нежный… Но все такой же милый! Лука покачивается на носочках, прикрыв глаза: жжётся. Он едва сдерживает кашель. Першит на самом корне языка. — Ни одно то слово, что ты применила в мою сторону, ко мне не относится. — бормочет он невнятно, без рези в голосе, просто так. Маленькие поддразнивания. Хёна ведёт ладони ниже по его плечам, и Луке кажется, будто она пытается его сжечь — прикосновения её пальцев даже через одежду ощущается теплее прикосновений лучей любого солнца. И тогда у него вырывается, кажется, вместе с нежно-розовым лепестком: — Я скучал по тебе. И что-то в его груди шепчет простирающимися цветочными лепестками, что он не просто скучал, кровью собирается выбить из него нечто большее, но Лука сосредотачивается на обжигающих касаниях Хёны и на её глазах. Мягкие, как самый сладкий сон, о котором Лука может только мечтать. Яркие, как счастье и незапятнанная красота. На её улыбке; ласковая, как прикосновения, которым он никогда не научится. — Всё же ты и правда очень милый, Лука. — Не думаю. — Эй, не дуйся. Если тебе от этого станет легче, то я так-то тоже скучала! — моментом паузы Хёна отмечает лицо друга, — Оо.. Боже, ты что, покраснел? Правда? Лука щурится, прикрывая рот рукой. У него алеют щёки, и он чувствует железистый привкус, подступающий к корню языка. Он глотает лепестки. Хочет затолкать их пальцами поглубже. Болезнь прогрессирует, но Луку больше не кладут в медицинское отделение: его график слишком строг, а болезнь слишком сильна, так что к его ежедневным медицинским процедурам прибавляется еще и процедура обязательной очистки лёгких. Это могло бы иметь смысл, думает Лука, если бы эти цветы не росли в нём всё сильнее и быстрее с каждым днём, и сколько не очищай — появятся новые. Лука наблюдает закономерность, паттерн: когда он видит Хёну, цветы распускаются. Когда он касается Хёны, они оплетают его сердце. Солнце помогает им цвести, а поливаются они кровью Луки. Он бы не был удивлен, если бы узнал что это всё — вина Хёны. Отцу кажется, что Лука увядает. Медленно. Луке кажется, что он цветёт изнутри. С тех пор, как он заболел, Хёна заботится о нем тщательнее. Она смотрит на него глазами, полными нежности, и он находится в плену у её скрипучей ласки. Он становится мягким, попадая под влияние цветущих в его сердце цветов. Он от этих ядовитых корней должен харкаться кровью и выть, согнувшись от боли пополам, но он теперь носит в своей груди цветы чуть ли не с гордостью. Он растит их, выкармливая собственной кровью и этим теплом, светом, исходящим от Хёны. Лука слышит, как один из врачей однажды говорит Отцу: «если он не излечится — они сожрут его живьем». Лука не думает, что это так уж плохо. Он старается не думать, что это страшно. — Ты ведь знал, что когда-то на Земле у человечества под ногами росло столько цветов, что глаза разбегались? Всех оттенков радуги, всех форм и размеров, и их было так много, так много! Хотела бы я, чтобы здесь тоже было что-то подобное… — Хёна вздыхает. Лука опирается на её плечо всем весом. Он сонный и уставший. — Но пока в нашем саду виды цветов по пальцам пересчитать можно. И растут они так… убого. Почти всегда по одиночке. В чем тут веселье? Лука это знал. Отчего-то сегейны решили забрать с Земли отнюдь не всё, только самое важное и лучшее. Их представления о важном и лучшем определенно заслуживает критики. Какая потеря. Так было утеряно большинство видов животных, большинство сортов растений. Ботанический курс не входил в обучение Луки, и он никогда не интересовался чем-то подобным. Честно говоря, цветы казались ему слишком яркими, безвкусными, какими-то пошлыми: яркое, слишком красивое, слишком свободное. Красота — это скучно, и в ней нет ничего хорошего: Лука понимает это, когда смотрит в зеркало. — Ммм… Мои глаза не могут видеть мир ни на йоту так же ярко, как твои. — мычит Лука неопределенно. Он устал: у него холодное худое тело и тусклые глаза. Тусклые — и совсем не как солнце, не как яркая звезда, а как гуашь. Краска. Не похожи на глаза Хёны: у нее в глазах светлое небо и гладь океана. Настоящее. — Ой, да ладно тебе. Чтобы видеть красоту и наслаждаться ей, не нужны какие-то особые глаза. — А разве ты способна видеть мир моими глазами, чтобы так смело это утверждать? — зевнув, парирует Лука. Он гнет шею и губами жмётся к плечу Хены. От полуденного солнца её одежда нагрелась, и Лука трётся о ткань. В последнее время ему не хватает тепла. — Оо… это софистика, Лука! Я так не играю. — Хёна игриво толкает Луку плечом, и случайно попадает ему по зубам. Лука щёлкает челюстью, закатив глаза. Прикусывает язык. — Ой. Блин, я не нарочно. Больно? Лука чувствует лёгкий привкус крови. Впрочем, он уже привыкший: немного разорванной плоти ни что по сравнению с разорванными лёгкими. — Нет. — отвечает Лука, мотая головой. Ни в голосе, ни на лице — эмоций нет. Всё внутри. Глубоко, под лепестками. Он смело обнимает Хёну за талию, примкнув ближе, желая заполниться её теплом. Хёна совсем не против. — Лучше расскажи мне больше о… ммм… цветах. — А? И почему это тебе так внезапно стало интересно? — хмыкает Хёна, чувствуя дыхание Луки у себе на шее. — Ммм… просто подумал, что если ты мне расскажешь — может, я и смогу увидеть мир так же, как ты. Ярко. — Эта причина как-то притянута за уши, не думаешь? — усмехается Хёна, но пожимает плечами, снова ласково улыбнувшись. Лука ловит её улыбку уставшим взглядом — и сразу жмётся ближе к её плечу, молясь, чтобы цветы не зацепились за сердце, или хотя бы чтобы щеки не приобрели предательский розовый оттенок. — Ладно, в любом случае, я думаю ты и так знаешь большую часть, да? Ты же самый прилежный ученик в этом месте, не так ли, ваша светлость? Но эй! Я уверена что ты не догадываешься вот о чем... Мне показалось это интересным. Я вообще считаю, здесь не хватает чего-то подобного: все как-то слишком скучно и рационально. А, я отклонилась от темы? Ну, в общем, в общечеловеческой культуре цветы всегда имели слегка символическую, сакральную репутацию, и издавна цветы наделялись разнообразным… значением. Причём у разных народов это значение отличалось, отражая уникальные традиции и взгляды каждой страны. Например…. Тот же самый клематис, растущий у нас в саду, у одних считался символом недолговечности и красоты, а у других — наоборот, долговечности и счастья. Хм... И кому тут верить, спрашивается... — Как много книг по ботанике ты прочитала?… — слегка хмурясь, спрашивает Лука. У него такой тон и манера излагать мысли ассоциируется с уроками. Когда он был рядом с Хёной, он не хотел думать об уроках, а она будто специально словно зачитывала ему раздел из книги. — А… Да пару штук, может. Из того что было в библиотеке. Хён У все время засыпал у меня на коленях, когда я читала это вслух, и мне было жалко будить его, поэтому я обычно просто дочитывала до конца… То есть, по-сути до момента, пока он не проснётся, ха-ха. — Ясно. — просто отвечает Лука. Он чувствует, как лепестки роются, копошатся в его трахее — упоминание Хён У ускорило процесс. Он отвлекается от жгучего неприятного чувства, внезапно подумав, что было бы хорошо узнать, что за цветок зреет внутри него. Ради интереса, безусловно. — Так что это были за книги?… В библиотеке душно и пыльно, что отличает её от остальных помещений в саду Анакт кардинально — те все выбеленные, стерильные, пахнут порошком и свежестью. Луке, по правде говоря, нравилась эта пыльная затхлость — просто потому что она отличалось от того, что было, к примеру, в медицинских кабинетах. Найти книги о которых говорила Хёна оказалось непросто, учитывая, что Лука то и дело прерывался на кашель: его состояние ухудшалось, и откровенно — от страха он всё время ощущал новый прилив удушья. А от адреналина непривычный ток расходился по всему телу, и Луке всё сложнее было это игнорировать. Умирать — страшно. Он отталкивает эту мысль. Открывает нужную книгу — вот она, цветочный язык. С иллюстрациями. Грубый научный слог, пестрящий канцеляритом и заумными терминами. Лука морщит нос и перестает обращать внимания на слова — только на картинки, как ребёнок. Как кстати — он как раз выхаркивает на бледную ладонь новый окровавленный лепесток: в горле жжёт: светлый, белый лист. Хрупкий. Прямо как Лука. Вот оно — под сотую страницу, неприметный абзац текста и выцветшая картинка. То, что нужно: олеандр. Лука пробегается словами по тексту — ассоциаций целый ворох: и внимание, и любовь, и предупреждение, и ревность. Он щурится. Действительно: и кому здесь верить? Несущественные глупости. Это неинтересно. Вот что его цепляет — ядовитость. Это то настоящее, что есть в цветах олеандра: яд. Лёгкие и сердце Луки — теперь полость, наполненная ядом, скрытом в нежных лепестках и соцветиях. Вместо всех этих надуманных символизмов и значений Лука желает поставить только два слова в описании олеандра: красоту и яд. Себя. Красоту всегда выставляют напоказ, красоту всегда обнажают, красоту всегда обсуждают, и красоту всегда бесстыдно трогают-трогают-трогают. Никто этого никогда не поймет. В горле становится горько, когда очередное соцветие рвется из лёгких наружу — в этот раз Лука находит олеандр чем-то, на что ему нравится смотреть. Не потому что это красиво. А потому что это похоже на него. Время тянется. Всё становится только хуже. У Луки в груди цветут яркие олеандры, затягиваются в трубочку и лопаются, как чужие жизни, под рёбрами он носит букеты и соцветия, носит вместо сердца открытый бутон. В Луке растет преданность, верность, нездоровая привязанность к единственному человеку, кто не смотрит на него так, как остальные, кто не видит в нем кусок мяса, раба. В нём растет любовь, пробираясь через тернии ненависти, холодности и боли — растёт вопреки всему, и это совершенно не то, что нужно. В груди Луки должны расти не олеандры — олеандрам впору бы погибнуть, расползтись, расколоться, рассыпаться и лопнуть, как глазное яблоко. Его сердце должно быть пронизано адонисами, лютиками и белладонной. Должно быть соткано из корней нарцисса и волчеягодника. Оно должно быть жестоким. Оно не должно так сильно болеть, когда он смотрит на Хёну. Лука думает, что слепнет — на деле ему закрывают глаза руками. Но цветы в груди продолжают с ядом оплетать его внутренности, и это ощущается как прикосновение к божественной длани. Отец никогда не учил его любви, но это не помешало ей прорастать: неправильной и кривой, сломанной. Лука задыхается. Каждый день. Цветы сжимают шею внутри, вьют коконы и питаются мясом и кровью, проникая все глубже, истрачивая болезненное тело Луки взамен его болезненной любви. Олеандры в груди лопаются, выходят из глотки уродливыми комками. У него под языком — таблетки, изо рта торчит трубка, когда его легкие снова дренируют, и в лепестках нет ничего странного, но он все равно морщится и пытается избавиться от изморози в голове глубоким дыханием через нос. Лука знает, что умирает. Но каждый раз, когда его лепестки вытягивают из тела, он чувствует, будто теряет что-то важное. Лука сам на себя не похож: совсем иссох, будто хрустальный, и теперь от него постоянно пахнет кровью и горько-сладким: ядовитым цветком. Лука знает, что его красота зачахла, и Лука знает, что Отцу он таким больше не нужен. Он знает, что, наверное, в следующем месяце его подвергнут эвтаназии, и все, что он так тщательно нарабатывал, отправится в утиль. В конце концов, он просто мясо. Какая жалость. Это страшно. И это больно. Но больнее всего находиться рядом с Хёной. Лука больше не стесняется кашлять рядом с ней. Он больше не стесняется касаться её, не стесняется бормотать ей невнятные, глупые вещи. Он не стесняется пачкать её белую форму слюной, кровью и олеандром. Он хочет поделиться с ней остатками своей красоты: в этот раз целомудренной, нежной, даже если излишне открытой, как его окровавленный рот. Она тоже чахнет. По-другому. Не физически. Лука наслаждается: приятно знать, что он так на нее влияет. Такая грустная. И красивая. Сейчас утро и никого ненужного нет рядом. В саду по утрам всегда тепло. И от солнца хочется щуриться. Сердце колотится болезненно быстро: Лука не один. Хёна неловко вытирает кровь с губ Луки большим пальцем, после того, как он, прикрыв рот ладонью, кашляет себе в руку. — Ты запачкался… — бормочет она. — Да. — просто говорит Лука. Он не отрывает взгляда от её лица — раньше бы он подумал, что это странно так на неё смотреть, а сейчас пялится в открытую, — почему ты выглядишь такой печальной, Хёна? Это из-за меня? Лука клонит голову вбок: или от слабости, или от старых привычек — он еще не решил. У него подкашиваются ноги, и Хёна мягко поддерживает его за талию. Солнце светит ярко-ярко, но совсем не туда, куда нужно. — Лука, — выдыхает она нервно через секунду. — а ты как думаешь?... Конечно из-за тебя! — её голос дрожит. Лука облизывается. — мой лучший друг… умирает, а я даже не знаю, что с ним, и ничем не могу ему помочь! — Ммм… — мычит Лука. Он смотрит на её губы. Интересно, они тоже на вкус как кровь? Или как шоколадный пудинг? А может быть как дынная конфетка? Или цветы олеандра? О. Лука замечает влагу у Хёны на щеке. Она плачет? Из-за него? — Не понимаю… не понимаю почему ты относишься к этому так легкомысленно. — Хёна стискивает челюсть крепко-крепко, до скрипа. Лука это видит. Она пытается не плакать. Лука хочет улыбнуться, и в этом нет ничего циничного. — Потому что я уже ничего не могу изменить, вот и всё. Эта ситуация мне неподвластна, и у меня нет никакого контроля. — Лука пожимает плечами. У него в голове — пустота. Кажется, и туда тоже набились цветы олеандра, стебли заняли место извилин. Или Лука просто не хочет думать о том, что его ждет. — Нет, послушай… Просто… Ты будто не чувствуешь как ты важен… Не чувствуешь ценность своей жизни, и не понимаешь, как ты важен для меня и для Хён У, словно… словно тебе яд пробрался в самые кости, понимаешь? Я... я не хочу об этом думать. Они могут добраться до кожи, но им нельзя давать пробраться в кости... Внутрь. Лука всё же улыбается; он не умеет, и это неподходящая ситуация, и выглядит это как спазм лицевых мышц. А в лёгкие они могут пробраться? А в сердце? — Вот как? Пробраться внутрь? Что ж, тогда ты пробралась, — шепчет он. И эта глупая улыбка на его лице, — в самые кости. В самые лёгкие. В горло. И в сердце. Как ей не подыграть, если она заставляет его олеандры в сердце расцветать одной своей улыбкой? Или слезами, как в этом случае? Может, цветы и выжрут Луку живьём — даже сейчас они неприятно давят на грудь и трахею. Но Хёна не выжрет. Не обглодает до костей. Он держит Хёну за руки, его пальцы, — кончики уже стали сиреневыми, сердце заплясало в груди, как всегда, — мягко переплетаются с её пальцами. Это предсмертная вольность Луки, успешная попытка обладания. Луке приходится встать на носочки, — Хёна выше, — чтобы с цветочной нежностью поцеловать её в уголок губ, и они все же соленые, потому что Хёна плачет. На её загорелой коже остается кривая алая клякса, — что акварелью плеснули. Если бы Хёна сейчас высунула язык и слизнула её, она бы почувствовала горько-сладкий вкус олеандра. Ядовитый. Красивый. Нежно-белый. И увядающий. Такой же, как Лука.