Игра в ожидание

Прогулка по супермаркету служит Секо своеобразным ритуалом. Потрогать упаковки взглядом, затем — кончиками пальцев. У бакалеи поднести к носу блестящие яблоки, груши, мохнатые персики, чуть ли не лопающиеся от зрелости, намазать руки кремом из пробника, выбрать свежеотпечатанный журнал на утро, примерить шелковый шарф и красоваться у зеркала примерочной в тусклом, старящем свете. Секо активно изучает внешний мир в ожидании ночи: разглядывает, нюхает, щупает, держит на языке, растирает по коже. Супермаркет разделен по отделам. Над прилавками висят таблички, на каждой полочке — ценник. По полу тянутся красные стрелки, указывающие путь к кассе. Кафель вычищен до зеркального блеска, пахнет хлоркой. Здесь присутствует упорядоченность, к которой Секо мечтает приблизиться. Некоторая упорядоченность, все же, присутствует и в ее жизни, обеспеченная Сатору и Сугуру. Ночь, за которую постель, малообжитые душ и кухня, и неизменные ментоловые сигареты делятся на троих, а еда, в лучшем случае, на двоих: основная трапеза состоится сначала на теле, а потом — в теле Секо. Секо не всегда успевает приготовить из продуктов, которые так тщательно выбирает. Иногда они не покидают пределов холодильника, пока не обрастут плесенью. Все в доме Секо стремится соединиться в единый организм. И так из раза в раз, но все довольны, а главное — до боли сыты друг другом. Процесс поглощения пищи имеет схожую с сексом механику. Еда — отличное заместительное развлечения в отсутствии Сатору и Сугуру. Еда — наслаждение, ритуал. Секс втроем — наслаждение, ритуал. Не только секс, но и каждый составной элемент, как ингредиент в рецепте с четко обозначенной граммовкой. Например, поцелуи. Поцелуи Сатору — приторная сладость на корне языка, горчащая на корне языка. Его поцелуев может стать слишком много. Сатору и сам человек крайностей, ему нужно «с горкой», «с запасом». Поцелуи Сугуру — горечь, но горечь бодрящая, как горечь черного кофе. Сугуру знает меру. Между Секо, Сугуру и Годжо нет ничего безвкусного, восприимчивость и чувствительность рецепторов выкручены на максимум. Секо подходит к отделу со сладостями, которые любит Сатору, и тянется за коробкой с молочным шоколадом: он — откровенное гастрономическое удовольствие из белого шоколада. В этих конфетах ягодная начинка, кислинка, выравнивающая сладость шоколада; так привязанность Сатору к Сугуру выравнивает привязанность к Секо. На дне тележки подрагивают бутылки вина, ароматические свечи «Морская волна» и пирожные с заварным кремом. Секо добавляет к ним коробку конфет, не смотря на ценник. Сигареты — наслаждение, ритуал. Поцелуи с Сугуру сравнивает с сигаретами — искушение, долгожданная первая затяжка из новой пачки. Поцелуи с ним медленные, взвешенные, охватывают губы терпкой горечью. Без него горько, с ним горько и после него горько. Он — въедливый отголосок прошлого, дым, засевший в складках одежды, в волосах, от него не отмыться, не отстираться. Сугуру необходимо знать и принимать. После него чуть хуже, чем обычно. Ночь, которая углубила их связь, Секо помнит в смазанных бесцветных кадрах, на уровне ощущений по большей части. Они — Секо — накидались в студенческом баре и в общежитие возвращаются на такси. Сугуру, Секо, Сатору. Живой бутерброд. Ремни безопасности не пристегнуты, радио ревет UVERworld. Сугуру разглядывает ночной Токио в опущенном окне. Сатору хохочет во весь рот и орет поверх радио: таксист с намеком покашливает, однако Сатору это сильнее задорит. Секо пихает его в бок, накрывает болтливый рот ладонью. В какой-то момент он перехватывает ее руку и целует в чувствительную серединку. Секо не помнит, что происходит дальше: ладонь Сатору перемещается ей под юбку. В общежитии они целуются. Сатору обваливается в кресло. Секо опускается между его ног: пальцы путаются между собой, в ремне и ширинке, соскальзывают с замочка. Сатору ерзает, приподнимается вслед рукам Секо. Кресло жалобно скрипит. Секо нравилось сосать красивым мужикам, в первую очередь, для утоления эстетического голода и своего удовольствия, а Сатору — красивый. Его красота не израсходуется за один минет. Сугуру застывает в дверном проеме, руки сложены на груди. Он не шевелится, вплавленный в темноту, и наблюдает. От напряжения все его лицо странно преломляется: нахмуренные брови, поджатые губы, затвердевшая челюсть. — Видишь, Сугуру, ей хорошо. Сама хочет. Сатору отнимает Секо от себя. Серебристые нити слюны тянутся от рта к головке члена. Секо пытается улыбнуться, но губы разъезжаются в пьяной гримасе. Сугуру выискивает тень протеста, сомнения или страха на ее лице до тех пор, пока Секо сама не манит его пальцем, не целует, не запускает руку в брюки и не касается твердого члена. Его тело тоже… хочет. Только сам Сугуру не спешит себе в этом признаться. Секо не думала, что одна-единственная ночь растянется на десятки других. В студенчестве она жила в ожидании, что ей обязательно встретится достойный мужчина. Даже спутавшись с Сатору и Сугуру, ждала и верила: появится тот самый, и былые привязанности отслоятся мертвым эпителием, а ее новая кожа не будет помнить кожи Сатору и Сугуру, их поцелуев и касаний. Но достойный мужчина не встречался, и Секо перестала ждать. Она ждала только одного — двоих — Сатору и Сугуру.

***

Когда Секо выходит из душа, волоски на задней части шеи и на руках встают дыбом. Он здесь. Из пальцев Сугуру торчит дымящаяся сигарета. У него твердая и сильная рука, продолжающая рубашку с коротким рукавом. Рука убийцы. Секо проводила вскрытие, исследовала полости тел, изучала органы и ткани, или то, что от них осталось (обезличенное желе, похожее на ее любимое, ягодное), зашивала, нумеровала, перевозила в морг сто двенадцать жителей деревни. Сугуру не пожалел даже своих родителей, а Секо… Эти руки убивали, и Секо еще сильнее хочется их прикосновений. Пустыми ночами в ожидании она вспоминает, какими нежными могут быть руки убийцы. Сугуру безобидный в стенах ее квартиры. Здесь — демилитаризованная зона, и он соблюдает негласные правила нейтралитета. Добрый, пока может себе позволить. В окне без занавесок догорает жаркий солнечный день. Наперебой щебечут птицы, на детской площадке смеются и верещат дети, но Секо пробивает дрожь, ее обдает холодом, будто она в морге, но на этот раз вскрытие будут делать на ней — все еще живой и надеющийся жить. Секо крадется к нему, босоногая, растрепанная, влажные волосы холодят плечи и шею. В ней с периодичностью в три секунды, как на кончике сигареты, вспыхивает и гаснет желание свернуться у Сугуру под боком и долго вдыхать его запах. Стоит прежнему с виду Сугуру, гладковыбритому и причесанному, слишком опрятному для бесхозного мага, отрекшегося от системы, заявиться, и все становится по-старому новым: одна пачка сигарет на троих, охлажденное красное вино в пластиковых стаканчиках, замороженная пицца и картошка фри, про которые вспоминают только когда начинает вонять горелым… Они выросли из своего прошлого, но не выросли из своих привычек. Тогда, много лет назад, все было по-старому добрым, хорошим, по-юношески безмятежным — таким, что хочется вернуться домой. В «дом», которого больше нет. Сейчас для них дом — съемная коробка в многоэтажке со стерильно-белыми, больничными стенами. Пластиковая одноразовая посуда, засохший букет роз от ухажера, имени которого Секо не помнит, пустые бутылки пива и вина со следами помады, пепельницы в каждом углу, хранящие окурки с первых встреч — рука не поднимается уничтожить свидетельства их близости, — постельное белье, выплеснувшееся на пол ванной из корзины для стирки, которое Секо покупает на один раз и тоже не может выбросить. Секо, Сугуру и Сатору практикуют временное отдаление, чтобы соединительные нити между ними натянулись до треска, наэлектризовались, чтобы от отсутствия друг друга — друг в друге, — искрилось под кожей. По традиции, Сугуру приходит позже назначенного, а Сатору — еще позже. Секо совершенно инертна и спокойна, ее ничто не задевает, ей ничего не интересно за пределами их кожи. Они ждут реакции Секо, а Секо ждет просто их. Отношения на равных. Отношения втроем — это всегда игра в ожидание. Секо запрыгивает на холодный подоконник, тянется к пачке, но Сугуру протягивает ей свою сигарету. Его пальцы замирают в миллиметре от ее губ. Он не трогает Секо без Сатору, даже не смотрит. — Последняя. — Тебе стоило попросить меня взять сигареты, — она долго затягивается. Это первое прикосновение за сегодня: от его губ к ее, через сигарету. — Теперь надо Сатору писать, чтоб захватил. — Надо. Сугуру покидает маленькую кухню, где нет даже электрочайника, и утягивает за собой громоздкую, надменную тень. Вне постели он не говорит Секо больше пары слов. Он погружается в самые нежные, сокровенные глубины ее тела, но в разговорах держится на уровне предметно-бытовых тем. Когда в окне появляется Сатору, намертво игнорируя наличие двери, Секо не пугается: открывает створки настежь, отходит в сторону, готовая открыться настежь следом. Он переставляет ноги и спрыгивает. В руках магазинный пакет, на глазах очки, на лице — колкая ухмылка. По кухне плывет запах арктического холода, бергамота и перца. Сатору — сплошь из неограненного льда, но Секо нравиться резаться об него. У льда есть замечательное свойство — таять… — Скоро придется поставить звонок на окно, — Секо затягивается в последний раз до треска фильтра. Сатору кидает пакет на пол и оборачивается на нее. — Не так ли? — Так быстрее, не ругайся, — чарующе улыбается он. — Мы хотели тебе написать, чтоб за сигаретами зашел, но ты как-то быстро пришел… — «Мы»? Сугуру уже здесь? — Давно. Сатору проходится в кроссовках по белому кафелю, оставляя цепочку пыльных следов. Секо примеряется к его следу: ее маленькая стопа утопает. — Курить — вредно. — Жить — тоже. — Звучишь грустно. Не заболела? — Может, заболела. Секо ударяется в сентиментализм: любовь ведь часто сравнивают с болезнью. Но, что делать, если любишь двоих? В одинаковых пропорциях. Секо, все-таки, медик, правда, с купленным дипломом, но диагноз себе поставить не осмеливается, а назначать лечение — тем более. — Ничего. Знаю я, как тебя вылечить. Сатору может пустить звезды в пляс, может стереть с лица Земли все живое, но сила всевидящих Шести глаз уступает главному оружию — языку. Это оружие безотказно, оно не требует чистки или бережного обращения, всегда наготове и преданно служит хозяину. Секо знает Сатору, как знает саму себя. Когда он говорит, когда смотрит так, словно видит ее до изнанки черепа… Нет смысла прятаться и прятать. Окурок летит в окно, волосы под легким порывом ветра перекидываются на ключицы. Секо, конечно, нравится, когда Сатору треплется. Но, еще больше ей нравится чувствовать его язык в своем рту или между ног. Сатору поднимает Секо, придерживая за талию, и сажает на столешницу. Трется носом об ее нос, заправляет волосы за ухо. — Не надо меня лечить. — Плохо тебя слышу, Секо-чан, ты что-то сказала? Он склоняет голову к ее губам и подставляет ухо, порозовевшее по краям. Волосы влажно блестят на кончиках. Секо убирает их в сторону и ведет по завиткам ушной раковины. Сатору начинает прерывисто дышать. — Давай Сугуру подождем. Не наглей. — А я разве… — рука обхватывает Секо за колено, — наглею? Никакой пластмассовой прохлады Бесконечности — только горячая, живая кожа. Секо пронизывает теплом Сатору, ее тело — комната, в которой распахнули все окна и впустили солнечный свет. Тепло поднимается от колена к бедру, обжигает между ног. Секо вцепляется в столешницу: Сатору разводит ее колени в стороны и пристраивается между. Сильные руки замирают на ляжках, а тяжелое дыхание — у стыка плеча и шеи. Секо трогает его подбородок и щеки в дымке щетины. Предвкушает, как приятно щетина будет царапать ее кожу… В глазах Сатору полумертвые, обледенелые звезды, еще способные сиять. Секо хочется создать из Сатору и Сугуру одного человека. Она бы самостоятельно провела операцию и пришила их друг к другу. Четыре руки, четыре ноги, очень много пальцев. Секо бы медленно целовала шов, соединяющий Сатору и Сугуру, изучала языком каждый стежок, каждый рубец… По отдельности они не интересуют ее так, как вместе. — Вы хорошо смотритесь вдвоем. — Без тебя — не совсем. Когда появляется он, оборачиваться не нужно. Его энергетика тяжелая как мокрая могильная земля. Сугуру заполняет собой все пространство, его присутствие ощущается в каждой комнате. Никакой суетливости, взгляд медленный, въедливый, траектория движений выверена до миллиметра, до секунды, он знает, что делает. Он знает, что хорош. Силен. Непобедим. Сугуру холоден, как и Сатору, но у его холода другая природа. Холод Сатору обещает жизнь, это прохлада последнего зимнего утра, а холод Сугуру не обещает ничего. Смерть. Подходит также тихо и незаметно, как смерть. Главное оружие Сугуру — эффект неожиданности. Он умеет быть непредсказуемым. Улыбается, когда смотрит на Секо с Сатору, сплетенных в одно существо. Секо нужен симбиоз троих. — Давно не виделись, — Сугуру смотрит на Сатору. Сатору поворачивает растрепанную бестолковую голову, и Секо видит со стороны, как они смотрят друг другу в глаза, как черные радужки схлестываются с голубыми, как соединяются день и ночь, небо и земля, жизнь и смерть. — Хорошо выглядишь. Когда Сатору смотрит в черную синь, ему кажется, что еще не все потеряно. Когда Сатору смотрит в черную синь, ему не кажется: лучшая версия себя. Секо снимают со столешницы. Сатору пристраивается спереди, Сугуру — сзади. Они соединяются вокруг Секо, гладят по плечам, груди, выступам позвоночника, словно размечая территорию, разводят бедра коленом, убирают волосы в сторону: скоро они соединятся и внутри ее тела, сплетут нити оборванной связи. Им ничто не помешает, ведь их Секо ни слова не скажет поперек, она вообще говорить не планирует. Только просить и стонать. — Порой задумываюсь, что у меня слабость на медиков, — говорит Сугуру и запускает руку ей под топик. — В последний раз я даже оставил живой медсестричку. — Звучит крайне благородно для тебя, Сугуру, — отвечает Сатору, смотря Секо в глаза. — Ее тоже оставишь живой? Вокруг зрачков Сатору кружатся искры, углубляющие взгляд. Если приглядеться, то становится понятно: одна искра — задорная, яркая, будто подсвечивающая всю радужку, а другая — тусклая, легкая грустинка, тень первой. У Сатору, думается Секо, только один повод для грусти, как и у всех — расставание. — Зависит от того… под каким углом смотреть на это. — Ей понравится. — Вы меня так хорошо знаете, — с придыханием отзывается Секо. — Конечно. Когда они оказываются в спальне, образы прошлого и будущего накладываются друг на друга, тело к телу, губы к губам, пальцы к пальцам. Сугуру не церемонится, берет больше, чем положено: целует, кусается, выедает всю сущность, залезает языком в рот, придерживая Секо за топик. Сугуру, в отличие от Сатору, не строит глазки, не вздыхает, не переходит из нежности в страсть — он сразу раскован без разгона, сразу груб и жесток. Сугуру и Сатору уравновешивают друг друга, отражают, как два зеркала. Убийца и спаситель. Зло и добро. Черное и белое. И Секо — где-то между ними. Секо принимает их любыми. Даже убитыми, даже убийцами. Секо разрывает поцелуй. Секо тяжело дышит. Секо хочет. Сатору наблюдает, как с первых рядов наблюдает самый фанатичный зритель; тот, кто отдаст любые деньги за исполнение любимого артиста. Секо нравится купаться в лучах обожания и восхищения, излучаемых Сатору. Приятно быть солнцем того, кто для всех остальных — солнце. Секо не нужно доказывать свою важность, объяснять, требовать, как было бы с простым мужчиной, бесклановым начинающим шаманом, например. К Сатору можно просто обратиться — и он твой. Секо тянет его за шиворот и в смазанный, почти нахальный поцелуй, передавая ментоловый привкус сигарет. Горечь ее рта выравнивает сладость поцелуя, языка Сатору, отдающего малиновым муссом. Они вдвоем — сладость, переходящая в горечь. Сугуру снимает с нее шорты. Ее руки, внимание и губы во владениях Сатору, а задница — в его. Сатору и Сугуру не нужно договариваться, они понимают друг друга без слов, слаженно убивают, слаженно трахают; трахаться с ними одновременно все равно, что умирать. Секо не нужно думать. Секо не нужно быть точной, холодной и расчетливой. Секо не нужно решать. От Секо, наконец-то, ничего не зависит. Сатору оттягивает нижнюю губу в легком укусе, лазурные глаза смотрят в карие, руки вплавляются в талию. Каждой твари по паре — а Секо сразу для двоих. Они быстро переходят в спальную комнату, следом Секо заваливается на колени, словно отсчитывала весь день этот самый момент. Когда перед лицом излюбленный всеми отверстиями и ракурсами член Гето, ради которого можно постараться брать глубже и не требовать ничего взамен. На Сатору только шорты. На полу разноцветным пламенем горит гавайская рубашка. Он дергает за нить светильника и садится на край кровати. Их тела очерчивает золотым кругом света. По стене плывут тени, повторяя движения Секо, Сатору и Сугуру. Сатору нравится наблюдать, как Сугуру не стесняется, доминирует, властвует, указывает и уверенно наступает на хребет каждому, кто встает на его тернистом пути. Секо распределяет вес на коленях и берет в рот. Сатору нравится собирать ее небрежные волосы в хвостик, гладить по торчащим ключицам, ласкать нежную, ухоженную кожу, натертую увлажняющим кремом с лавандой. Сатору нравится все, где присутствует Сугуру и Секо. Секо делает так, как любит: оттягивает момент, взгляд, прелюдию. Нужно смаковать десерт, начиненный горькой начинкой, распределить по небу, языку, губам и щекам. Будто пробуешь в последний раз. Сугуру подхватывает Секо за подбородок, гладит большим пальцем щеку, заставляет посмотреть исподлобья — губы Секо обнимают головку, блестящую от смазки. Приглушенные стоны, горячий воздух и влажная кожа. Сатору смотрит то на Сугуру, то на Секо: она втягивает щеки и пускает слюни. — Ты действительно сладкая, — шепчет Сатору, отодвигая челку к виску, чтобы не мешала. Сатору проводит языком от ключицы до шеи Секо, и у нее дрожат ноги. Дрожь передается Сугуру: он толкается чуточку глубже, до предела, в сжимающуюся узкую глотку. Когда Сатору отрывается от ее тела, у него стоит: пьяный взгляд Сугуру мажет по вздутой ширинке, по торсу, подведенному тенями. Пьяный, распростертый, непонимающий ни слова взгляд. Гето действует инстинктивно, как животное: хватает Годжо за белый затылок и утыкает в голодный, измученный ожиданием, поцелуй. Ловкие пальцы в волосах, ловкий язык во рту, на деснах, языке. Годжо умеет целоваться, Годжо отменно целуется, и Сугуру тяжело вздыхает, не смея игнорировать прекрасный отсос снизу. Секо снизу наблюдает, не прекращая сосать — и Сугуру действительно вспоминает, понимает, почему по сей день бегает в эту блядскую квартирку с руками по локоть в крови. Ему никто не помешает трахать Секо в рот и целоваться с языком с Сатору; никто не помешает обхватить его возбужденный член и вслепую двигать рукой; никто не помешает взять то, что хочет, что лежит перед ним, что само падает на колени. Секо не оторвать: она вертит задницей, притирается, рот сменяется быстрой, крепкой рукой, поцелуи рассыпаются по лобку и бедрам. Боже, она реально скучала. Ей реально это необходимо. Ей реально трудно отказаться от многолетней привычки. Другие не поймут. Зачем ей другие, если Сугуру придет, возможно, поубивав парочку ее коллег, а Сатору полезет в окно даже на пятом этаже? — Ты просто… — жалобно стонет Сатору, когда Сугуру начинает двигать рукой — слитное, уверенное прикосновение. Пальцы Сатору теряются в черноте одеяния Сугуру, весь он растворяется в его темноте. — Не могу… — Покинь периметр комнаты, если не можешь. — Ох, да?.. — Нет, Сугуру, не будь с ним жесток… Он хорош в своем деле — запудривать мозг. — Кажется, я тебе не разрешал останавливаться, Секо. — А мне нравится ее заплаканный вид. Иди сюда. Сатору садится на корточки и целует Секо взасос, посасывает ее язык, собирая губами смазку и слюни. Этот поцелуй — комплимент. Сатору все равно, после чего или после кого поцеловать ее — лишь бы поцеловать. Секо повезло быть красивой, устроиться на престижную работу и иметь прекрасных друзей, готовых в любой момент ее трахнуть. Бог, Вселенная, что там, выше головы Сатору и Сугуру, благословили Секо на эту жизнь. Они втроем сочетаются, как звезды в созвездии. Секо стонет сквозь поцелуй, пытается оторваться, но Сатору не останавливается, оплетает ее шею руками и тянет за собой. Секо и рада потянуться: за его руками, за его губами, за ним всем, если понадобится. Громко дышат через нос и целуются так, что стукаются зубами. Сатору бросает ее бесформенное, маленькое тело к подушкам. По простыне идет рябь складок. И вот они, предстают перед Секо, роднее, чем семья, смотрят чуть ли не светящимися радужками. Секо приподнимается на локтях, демонстративно разводит ноги и закусывает губу, и они оба, как один, ухмыляются, оголяя ровные, белые зубы. Ластовица мокрая, бедра мелко дрожат, взгляд исподлобья, разметанная челка. В голове бунтует шепот, нагнетающий, провоцирующий, кровь и едкая похоть бьются в виски, просятся наружу. По-хорошему, Секо нужно обзавестись новым кругом общения, перейти эту ублюдскую линию, но нет. Секо выбирает Сатору между ног. Он срывает с нее трусики. Придерживает за стопу и целует, не сдерживая довольных стонов: в щиколотку, колено, внутреннюю сторону бедра. Нежные мокрые губы и щетина, внимательный взгляд из-за приподнятых бровей, в который Секо проваливается по самую макушку. Секо выбирает их даже спустя много лет. Секо выбирает Сугуру, который садится у ее лица, не член сует, а тянет в поцелуй — ровно как много лет назад. Взять ее, утащить, прижать, не позволить задуматься и заставить дрожать. Когда Секо не знала про отказы даже на трезвую голову. Рука, обведенная тенью, лезет на грудь, живот, заставляет тянуться вслед прикосновению и умолять. Секо выгибается так сильно, что видны ребра. У Секо исполнительная роль. С Секо они, Сугуру и Сатору, так отчаянно стремящиеся к абсолютной власти, наконец, получают ее. Секо и власть над ней. Сильнейших, неподчиняемых, на самом деле легко подчинить. Сугуру сжимает ее сосок между пальцев, тени пятнают ее кожу и сохраняют ощущение контакта даже когда он убирает руку. Сатору устраивается между ног Секо и трогает — пальцами, языком, губами, все, как Секо любит — ее научили любить многое. Как от них можно отказаться? Без них нервы целые. Пару жестких движений, слюна, язык Сатору, язык Сугуру во рту — Секо на грани кончить разрывает поцелуй и оттягивает Сатору от себя за волосы на затылке. Он останавливается. Подхватывает ее за бедра, смачно сплевывает и ведет языком от клитора до ребер. Влажная дорожка притягивает холод, и Секо дрожит. Она выучила все приемы, но на деле — как в первый раз. — Почему ты попросила остановиться? — шепчет Сатору и заглядывает ей в глаза. Когда дьявол разговаривает, правильное действие одно — отвечать. — Потому что я хочу насладиться вами полностью. — Ты можешь сделать это несколько раз. Пару ласковых движений — Секо кончает от пальцев Сатору, пока Сугуру сжимает ей волосы на затылке. Секо запрокидывает голову назад и почти — почти — переламывается. Секо — не более, чем заготовочный материал, из ее тела вылепят то, что нужно в моменте, как сейчас: оглушенную оргазмом, ее ставят на колени, расталкивая бедра в стороны, чтобы она расставила их пошире. Сатору спереди, Сугуру — сзади. Сатору целует ее в губы несколько раз подряд и лениво гладит по волосам. — Тебе идет так, с отросшими, — бросает он, заглядывая ей в лицо. Взгляд совершенно расфокусированный, льды таят, звезды догорают и перерождаются, засасывая Секо в черные дыры расширенных зрачков. Усмехает и сама касается его отяжелевшего члена. Нитка смазки тянется от головки к лобку в коротких светлых волосках. Сугуру целует ее спину, кусает и оттягивает кожу на позвонках, будто пытается вытащить ее из этой кожи, уставшей, измученной ожиданием. Секо и рада переродиться, стать новой версией себя, вышедшей из их рук. Она прогибается в пояснице и ведет бедрами, член Сугуру отзывается на прикосновения и дергается. — Ты сегодня отдаешь странной энергетикой, Секо, — начинает Гето, тут же хватая девчонку за волосы в хвостик, вместе с этим хватая контроль над ней. — Такой, что хочется взахлеб зарыдать. Гето натягивает волосы. Секо простонала. Годжо еле заметно ухмыльнулся уголком губ. — Она чем-то болеет и не признается, — ехидничает Сатору, и Секо уловила нить диалога. — Думаю, дело пахнет жареным. — У нее нет секретов, а вот недомолвки… Сейчас не об этом. Соси ему. Сатору не требует к себе особого внимания, но никогда от него не откажется. Когда Секо берет именно так, как любит он, это не может надоесть. Хватает ее за волосы, собирает их в хвостик, — пару прядок выбиваются сквозь пальцы, — и направляет. Секо сосет со знанием дела, любовью и трепетом — так же, как с Сугуру. Сугуру, никого не спрашивая, входит в нее в одно смазанное, глубокое, медленное движение. Секо приглушенно стонет, рука Сатору каменеет от напряжения на ее затылке. Он не дает отвлекаться и отрываться от собственного члена ни на сантиметр. Сугуру давит Секо на поясницу. Она все равно не потребует излишеств: только грубый темп сзади, шлепки, полная вовлеченность и отсутствие морали. Сугуру не нужно любить Секо или обожать — сделает в силу привычки. Между Секо и Сугуру ни сантиметра пространства, ни эмоции, — только звуки. Ему интересна техника, возможности тела, то как Секо отдается им двоим, как ее бедра касаются его, как Сатору у изголовья кровати откидывает назад голову, выставляя острие кадыка. Секо вытаскивает член изо рта. Губы натертые, растраханные, с уголка стекает слюна. Оглядывается через плечо, смотрит в черные в полутьме комнаты глаза, черные на фоне белого лица, едва тронутого румянцем в области скул. Секо рефлекторно впивается ногтями в бедра Сатору. Так, чтобы не упасть. Даже если Секо захочет упасть — ей не позволят. Стоит ей только открыть рот в просьбе — Сугуру, никого не спрашивая, хватает Секо за патлы и тянет на себя, засаживая до упора. Корни натягиваются до ощутимой боли. Из бедной Секо вырвался пискливый голосок. — Ты что-то хотела? — не вопрос — подкол. — Среди твоих нескончаемых стонов очень тяжело разобрать слова. Когда он делает так еще раз — Секо смотрит на Сатору. Сытый, довольный, невозможный. Он ни слова Гето за это не скажет: ему нравится, как ей нравится. Любуется ее разрушенным видом: натянутой под кожей лба веной, каплей пота, замершей между бровей, трепетом крыльев носа, мокрым дрожащим подбородком и блеском слюны на груди. Сатору будет любоваться. Даже когда ее трахает сзади Сугуру. — И почему как только вытаскиваешь член изо рта, то обязательно нужно что-то сказать? — Она очень хочет, чтоб ты ускорился. Секо зыркает на него — Сугуру ухмыляется, пододвигает Секо вперед так, чтобы она опустилась на локти. Одной рукой Сатору водит рукой по члену, другой — трогает Секо за щеки. — Я кончу в нее за пару минут, если дорогая хочет ускорение. — Думаю, ей плевать, что с ней делают, — заключает Сатору и вздыхает, смотря в темные глаза. Тяжко быть единственным в комнате светилом и дарить всего себя — весь свой свет. — Даже если я сделаю так. По комнате расходится звук пощечины, затем — удар по заднице. Секо только жалобно хнычет и закатывает глаза так, что видны только белки. И еще пару раз. Хлестко, громко, больно — до красноты, до онемения, до болезненного удовольствия. Сугуру долго не играется — ее тело почти на грани, чтобы потерять привлекательность, а Сугуру быстро теряет интерес к тому, что слишком податливо, слишком просто. Сатору утягивает Секо в голодный, невозможный поцелуй, поцелуй, как выстрел в грудь в упор, пока Сугуру кончает в нее. Он шлепает Секо по заднице напоследок. На мокрых лопатках и висках — блики света. Сатору тянет Секо на себя, заставляя сесть сверху. Понимание, что внутри нее сперма Сугуру, заводит еще сильнее, по-больному. Союз, слияние, доступное Сатору и Сугуру в этой реальности — это слияние в лоно их сладкой подруги. Когда Секо приходит в себя и видит перед собой Годжо — ориентиры меняются со скоростью света. Когда Годжо устраивается на кровати удобней, позволяет сладкой оседлать себя, подхватить за бедра и наблюдать, как каштановые волосы гарцуют вслед за хозяйкой, он понял: это будет быстро. Когда Секо откидывается назад, выставляя руки для опоры ему на колени, — все становится ватным, почти безвкусным. Вкусно — это когда они занимаются сексом, где присутствуют трое, трут друг другу спину в ванной, когда взгляд нацелен только на друг друга, когда стоит только на друг друга. Сатору смахивает челку, катится назад, в бездну, смотря на то, как Секо извивается и тает в его руках. В ней слишком свободно после Сугуру, но мокро и горячо. Член теряет чувствительность, и Сатору не чувствует Секо: только влажный жар и дрожь. И тает следом. Когда Секо сверху, второй раз кончить не будет проблемой: Сатору и во второй раз доводит ее до оргазма, менее продолжительного, но сжатие стенок ощутимое. Сатору кончает в нее, заставив сесть на себя полностью. Удовольствие, которое его наполняет, опустошает, выскабливая все мысли и чувства, и то, что произошло, на секунду теряет свой блеск. Сатору берет Секо за бедра, мягко кидая на кровать около себя. Секо чувствует, как из нее обильно течет свидетельство их телесной связи. Как болят коленки, как во рту сухо, как дыхание становится частым и сбивчивым. Каждый раз происходит одно и то же — привычное, неуклонное, как течение времени, и это дает ей комфорт: знакомое, родное, они уже давно стали частью друг друга. Из нее обильно течет физическое свидетельство их связи, от тела к телу, Сугуру-Секо-Сатору. Сугуру пристраивается со спины, убирает волосы, целует плечи Секо, водит руками по талии. Осыпает поцелуями, однако взгляд устремлен на Сатору — глаза в глаза. Они давно утратили необходимость в словах, чтобы понять друг друга. Секо может ощущать тепло Сугуру на своей коже, а Сатору кажется, что мир вокруг замер, оставив только их троих для этой краткой, вечной встречи.

***

Они еще какое-то время остывают под открытым окном, пока не выровняется дыхание. Секо со стороны выглядит мертвой, разоренной: покусанные, воспаленные в уголках губы, следы пальцев на шее, запястьях и бедрах, спутанные волосы, заплаканные глаза, слипшиеся ресницы и под ними — совершенно пустые, стеклянные глаза. От главного блюда вечера остались только крошки. Сугуру, не дожидаясь ни мгновения, прикуривает сигарету — его привычный ритуал. Сатору позволяет Секо прижаться к своему боку, его щека соприкасается с гладкой грудью Сугуру. Мгновение спокойной близости. В спальне витает расслабленная, но пронизанная недоверием атмосфера. Чем ближе к расставанию, тем слабее доверие. Сугуру, пусть и пришедший без злых намерений, все равно отбрасывает тень на их интимный мир на троих. Тишина заполняет пространство — единственная невидимая нить, соединяющая их в этом хрупком коконе. — Хорошо было, а, ребят? — Вы сегодня отлично постарались, — говорит Секо и закрепляет сказанное поцелуем. Кожа Сатору просолена потом, и ей начинает щипать губы. — Я не совсем про сегодня… — И в прошлый раз было хорошо. — Нет, вы вообще меня не поняли. — Ты вновь намекаешь про студенчество? — холодно влезает Сугуру, делая Секо легкий массаж головы, второй рукой раскуривая прекрасную сигарету после секса. — Тебе не надоело? Секо чувствует, как пальцы Сугуру, массирующие затылок, напряглись. — Иногда стоит встречаться как нормальные люди, а не только в постели. — Как ты себе это представляешь? — Сугуру приподнимается и смотрит на Сатору. — Обычно. Как всегда делали. — Давно смотрел, кто в розыске? — Ну, если бы ты хотел, то даже наличие розыска не будет помехой. — Зачем попинывать остывший труп прошлого? Что было — то ушло. Сатору словно обледенел, весь заострился: Секо чувствует дрожь, волнами проходящую по его телу. Влезать сейчас — один путь к открытому конфликту. Сугуру уже не исправить: он выбрал путь, на котором не видит никого рядом с собой. Даже этих двоих, которых в свои пятнадцать считал за семью. — Прошло больше десяти лет, а ты все еще теплишься прошлым, — тушит сигарету об пепельницу на прикроватной тумбе, встает, поднимает юкату, накидывает кашая и подвязывает волосы. Четкие, выверенные движения. — И каждый раз одно и то же. Я не хочу это слушать. Годжо фыркает. Секо знает: они помнят друг друга пятнадцать лет назад с особой любовью, которую не вернуть. — Тебе реально насрать, Сугуру, и это не вопрос. — Зачем вам это все? — Гето смотрит на Секо. — В этом нет смысла. — Сначала спрошу, а только потом вспомню, что в тебе нет смысла искать один процент из ста хорошего. Может, мне напоминание поставить, что ты грохнул своих родителей? — Поставь. Секо вздыхает, разбрасывает руки и ноги по постели и смотрит в потолок. Вытянутая тень Сатору, дрожащая по краям, и тень Сугуру, все такая же тяжелая и громоздкая. Сатору обречен догонять Сугуру, как хвост кометы догоняет комету. Дает Сугуру пять секунд, чтоб покинуть квартиру Секо без ущерба здоровью. Каждый раз одно и то же. На первой секунде Сугуру ухмыляется. Знает: Сатору ему ничего не сделает. Сейчас — нет. На второй секунде Сугуру хватает его за затылок, как отбившегося от рук, и целует в губы. Знает: Сатору ему не откажет. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. На четвертой секунде Сугуру разрывает поцелуй. Смотрит на Секо: повзрослевшая, оперившиеся, храбрая, жестокая. Зацикленная чуть меньше, чем Сатору, на прошлом, но отсчитывает дату встречи. На пятой секунде Сугуру исчезает, бросив на Секо взгляд, который под силу прочитать только ей. У Сатору пересыхает во рту. Каждый раз одно и то же.