«Я пыталась»

      Звук треска передвижения стрелок на часах как-то особенно отчётливо звучит в окружающей тишине, пока ей, сидящей поодаль, открывается полный обзор комнаты. Она видит мужа, сидящего чуть в стороне и поглядывающего на неё с тихим сочувствием. Видит президента, которого нежданно сменила на поле боя, сидящего на другом конце помещения, лишь подавленно смотрящего в пол. Видит того, кто уже был в схожем положении перед ней, единственного, кто сейчас стоит на ногах.       Это не реалистичная картина. Как будто одно лишь то, что все они здесь находятся в одной комнате, нереалистично. С другой стороны, нереалистично только это? Нереалистично то, что сторона, которая, казалось, корчилась в предсмертной агонии, уже не зная, какую грязь и какую порцию пропитанной глупостью ненависти из себя извергнуть, забрала себе большинство зрителей. Впервые действительно большинство. Как будто, по идиотской иронии, нужно было лишь не сдерживать себя в своей низости, чтобы это совершить. Нереалистично то, что сторона, до последнего пытавшаяся оставаться оплотом здравости и хоть какой-то нормальности, оказалась потоплена в волнах противоположного. Этого будто не может быть. Но оно есть, оно перед ней, реальное во всей своей сюрреалистичности.       Сколько нужно было кричать и о чём?.. Сколько нужно было кричать и о чём, чтобы в достаточной степени вклинить лезвия холодного рассудка в будто застлавший всё вокруг туманной пеленой горячечный бред? Что ей нужно было сделать, как ей нужно было повернуться, чтобы выдержать удар? Как ещё ей нужно было сказать и кому, чтобы оказаться услышанной?       Она не собиралась прыгать в воду в этот раз, но она честно пыталась выплыть, когда оказалось, что плыть больше некому. Она, сколь могла, пыталась достойно принести к берегу переданную эстафету, чтобы спасти ситуацию от девятого вала... Не справилась. Никто не справился.       Взгляд вновь ходит по комнате. Хиллари, павшая в самом начале, её милый бывший соперник, сумевший победить и дать передышку на время, но не возымевший сил продолжать... И она. У неё была нежданная попытка докричаться, когда тех двоих не услышали. Но её крик потонул и захлебнулся сильнее всего. Она не неправедно сражённая защитница, предупреждавшая всех, воспринимаемая теперь как любимый призрак. Она не успокоивший всё на краткий срок врач, что неощутимо лечил, который будет восприниматься как очередная упущенная возможность, как хирург, которому не хватило времени, чтобы полностью провести операцию. Она та, кто пытался спасти ситуацию, когда всё большая обречённость всё приливала. Пыталась опустить, какие может, засовы, чтобы остановить воду, заливающуюся со всех сторон на корабль, и не дать ему утянуться на дно. В какой-то момент у неё даже как будто начало получаться... Но не получилось в итоге.       У неё при любом раскладе не было бы такой власти, как у него. Но она бы хоть как-то держалась на плаву, не давая совсем всему к чертям рухнуть.       Не только Белый дом, но и обе палаты. Но и Верховный Суд даже.       Корабль затонул полностью.       Она, почти не глядя, берёт телефон и медленно поднимается из-за стола. Уже пора. Медленно продвигается ближе к середине комнаты. Как ей нужно было кричать, куда идти, какие рычаги и краны срывать, чтобы спасти от теперь уже неминуемых разрушений неопределённого масштаба?.. Не важно. Сейчас не важно. Сейчас об этом переживать уже поздно. Сейчас думать об этом в звоне сокрушивших волн ещё рано. Сейчас ей нужно собрать силы для неизменного жеста.       Она, подходит к, выбрав из всех именно её, миссис Клинтон, что, всё так же стоя, плотно сложив руки у груди, распахнув глаза, смотрит в стену, вперив в неё взгляд, не особо реагирующий на что-то вокруг. Будто когда-то разлетевшаяся на осколки, будучи ударенной о такую же стену, и сейчас сокрушённо смотрящая, как ещё более, чем в случае с ней, всё летит вникуда. И лишь физически взгляд обращён к укрытому белой краской бетону. Взгляд, не скрывающий бессилия и опустошённости, увенчанных ненавистью. Это выглядит даже жутко. И обладательница этого взгляда будто окружена угрожающим напряжением, что ударит того, кто приблизится.       Но она, даже не задавая безмолвных вопросов, тянет руку к её, и та, совсем не реагируя внешне, продолжая смотреть в стену, заторможенно позволяет отнять свою будто закостеневшую руку, что опускается вниз в тёплой чужой, когда взявшая её опускается на диванчик рядом. Отчасти ей сейчас перенимать её опыт. С одной стороны, она может себя ощущать чуть лучше, она всё ещё несколько месяцев остаётся при должности, при более высокой должности, но с другой — всё хуже. Всё гораздо хуже...       Когда в трубке раздаются гудки, видимо, в тишине, как и часы, слишком громкие, она всё же видит, как та буквально на секунду поворачивает голову к ней от стены, вновь отмечает излишнюю бледность почти не укрытого макияжем лица. Светлые глаза бесцельно цепляют её, тёплые и опечаленные, обрамлённые пышными и пушистыми ресницами, карие и возвращаются к стене столь же быстро.       Она не смотрит более на неё, лишь перед собой, сидя, замерев и сжимая холодную руку, будто в поиске дополнительной нужной опоры, вот с того конца слышится голос и она напрягает связки, готовясь подать свой. — Миссис Харрис? — заставляют на секунду поплыть голову, когда доносятся откуда-то сверху вперемешку с осторожным касанием плеча, слова сотрудника штаба.       Она отнимает лоб от краешка спинки кресла, осознавая, что провалилась в сон ненадолго. Неудивительно, она даже не трудится считать, сколько часов не спала, лишь знает по чудовищной тяжести усталости в теле: много. — Спасибо, — упорядочивая мысли, говорит она, и молодой человек уходит, оставляя её вновь в уединении.       Утро разлилось уже в достаточной степени. Как в достаточной степени разлилась и ясность происходящего. Она проходится взглядом по журнальному столику со в том числе и разбросанными бумагами. Напротив неё лежит телефон.       Перед глазами вновь мелькает картина только что минувшего беспокойного сна. В голове дрожащим эхом звучит мысль, исходящая будто не только от неё, будто исходящая от всех них понемногу, а её голосом лишь венчаемая:       «Я пыталась. Я правда пыталась. Но я не могу спасти того, кто не желает быть спасённым».