Рядом

Разумихин всегда рядом когда нужно, но надолго ли? Вопрос вполне себе закономерно всплывает в воспаленном сознании, учитывая что Раскольников сделал прошлым вечером. Убил. От резкости мелькающих воспоминаний контрастирующих с унылой серостью его комнатушки тянет блевать. Родион протестующе мычит. Сил перевернуться со спины на бок нет отчего паранойя тут же накрывает его с головы до ног подбрасывая тошнотворную картинку, как Раскольников лежит бездыханный в луже собственной рвоты. Неожиданно чья-то мощная тёплая рука ложится на талию и одним лёгким движением переворачивает его тело на правый бок. Раскольников пытается ухватиться за черты лица напротив, но перед глазами всё плывёт, держать фокус не выходит. Накопленной за время сна энергии хватает только на то чтобы разглядеть любезно протянутое кем-то прямо под нос ведро и Родиона тут же выворачивает. Истощенный, перед тем как снова отключиться он смазано улавливает нежное прикосновение пальцев к своей скуле. Убил. Когда ему надоест мараться в этой грязи Раскольникова? Убил. Раз за разом вытаскивать из депрессивных эпизодов. Носиться как за недееспособным. Вовремя оказываться рядом, окутывать своим спокойствием и теплом пока Раскольников не протрезвеет от очередного ночного кошмара. Когда Разумихин уйдёт? Вопрос о котором страшно всерьёз задуматься он нагоняет чувство первобытного ужаса, поэтому искалеченный разум в стремлении избежать травматизации прибегает к защитному механизму вытеснения излишне негативной и шокирующей информации и всеми силами подавляет данный тезис, топит его в океане бесконечных переживаний и тревожных мыслей. Лишь бы не столкнуться с реальностью в которой Разумихин узнает. Убил. Переключается на что угодно даже на самые мерзкие и отвратительные размышления философского характера преследующие Родиона –по личным ощущениям– с самого рождения, заставляющие кривиться, они словно яд растекаются по венам въедаются в мышечную ткань, в кости, по-хозяйски организовываясь внутри новым остовом разлагая предыдущий ненужный и жалкий, слишком человечный слишком бесполезный и незначительный. Жалкий. Не достойный. Тварь. Не заслуживающий жизни. Абсолютно ничтожный. Невыносимо настолько детально ощущать власть тьмы над всем своим естеством. Раскольников скован в собственном теле и разуме. Этот беспросветный мрак плотный и густой поглощает последние оставшиеся в нём крупицы света и надежды. Дико тревожно до такой степени, что он почти уверен, что чувствует тремор внутренних органов. Он не хочет всё это ощущать. Он не хочет сознаться в содеянном даже себе. Всё ещё отрицает реальность происходящего. Убил. Согрешил. Где-то в пропасти своей искаженной извращенной и уродливой души он знает правду. Но он не хочет признаваться, не хочет. Потому что если выпустить эти мысли из дальнего запыленного уголочка сознания –где как он был уверен темно, ничего не видно, куда можно скинуть весь хлам и не вспоминать о нем ближайщую вечность– то тогда, абсолютно точно, обо всем узнает он. У б и л. Раскольников сложил руки в молитвенном жесте и уткнувшись в них грязным потным лбом принялся шептать настолько тихо, что даже сам сомневался в том говорит ли сейчас вслух или это отголоски его мыслей. –Господи пожалуйста, пожалуйста, помоги, прошу, Господи. Только не он. Не он. Не он. Не он. Не он. Не он. –Убил, – гремит голос Тени и эхом рикошетит по стенкам сознания. Раскольникову мерещится, что его контузило. В Разумихине было столько света, что казалось даже ночь была не в праве окутывать его темнотой. Он сочетал в себе совокупность всех положительных факторов, содержащихся в человеческих душах. Всем своим нутром он излучал позитив. Он являл собой жизнь. При взгляде на Митю неосознанно хотелось сщуриться, как от солнца. Раскольников ещё во времена первых студенческих лет допускал мысль: если бы рядом с ним не оказалось Мити, то либо он уже сменил бы своё излюбленную красную худи на белую смирительную рубашку, либо уже третий год украшал бы своими останками дно Невы. В Раскольникове всегда было много тьмы. Слишком много на одну человеческую душу, особенно такую немощную как у него, что уж говорить о тощем и несуразном мешке с костями. Ни ментальное тело, ни физическое не было пригодно для такого объёма мглы. Эту его теневую сторону невозможно удержать внутри и взять под контроль, настойчивая в своей эфемерности и неуловимости, она просачивалась наружу пороками и греховностью. В подростковые годы, когда хотелось выть от всепоглощающего одиночества Раскольникову чудилось словно мрак его сердца травит людей вокруг, Родион готов поклясться, что почти видел как что-то хтоническое внутри него отпугивало окружающих. За неимением никаких друзей и в детстве и в отрочестве и в юности (помимо низкоинтеллектуалов и быдла на которых Родион смотрел с презрением. К которым относился с снисхождением и даже пытался воспитать в них людей, отрыть что-то человеческое и наставить на путь истины) первым другом для него стал Дмитрий Разумихин. По началу Родион был настроен скептично: чересчур поверхностым и фальшивым показался ему Митя. Не бывает настолько жизнерадостных и светлых людей, чарующих своей искренней добротой, одаривающих заразительной улыбкой и гипнотизирующих своим бескорыстным желанием всем помочь. В итоге спустя время Разумихин стал для Раскольникова не только товарищем, но и персональным спасением. В той же степени в какой Разумихин привносил в жизнь Родиона спокойствие он привносил и нервозность: Раскольников не мог перестать задаваться вопросом когда же Мите уже надоест пытаться вытащить Родиона из трагедии его жизни, которая как болото утягивает с каждым днем всё глубже, всё основательнее губит шансы на нормальную жизнь? Раскольников долго списывал те чувства, которые он испытывает к Разумихину на удачную дружбу. Ну да ведь все друзья хотят поцеловаться со своим лучшим другом. Когда Родион приходит в сознание второй раз комната наполнена лучами солнца. Для Питера редкость. Раскольников убеждён, что благодарить за это стоит отнюдь не ясную погоду, а Митю, чьё присутствие он заприметил ещё до того как открыл глаза. – Я тут тебе покушать принёс, –кивает на тарелку с супом стоящую на столе рядом с кроватью. Не задаёт никаких лишних вопросов, лишь взволнованно осматривает Родиона. Взгляд у Разумихина всегда был проницательным отчего Раскольников чувствует стыд и неловкость словно Митя видит его насквозь и уже в курсе. Родион затаил дыхание, подсознательно ожидая, что его сейчас ударят. Ожидая что его сейчас накажут. Разумихин, видимо, заметив напряжение Раскольникова решил, что мог чем-то неосознанно спугнуть и предпринял тактику отступления: медленно отошёл назад и уселся на возмущённо скрипнувший стул. Сил чтобы поднять хотя бы одну руку Родион не находит, да даже если бы смог то вряд ли ему бы удалось удержать столовый прибор из-за тремора в пальцах. Ну и пускай. Он бывало ещё дольше не ел. Пустяковая ситуация. Раскольников уже намеревается притвориться будто он снова впал в дремоту, как чувствует уверенное прикосновение тёплых пальцев к своему подбородку. Внутри что-то молниеностно ухнуло, а пульс участился. –Родь, ротик открой,– совершенно ласково, без какого либо подтекста произносит Митя и аккуратно подносит ложку с бульоном к лицу Родиона. –Признайся хотел бы услышать эти слова в иной обстановке, –под веками мелькает подкинутое воображением Тенью сцена как Раскольников покорно стоит на коленях перед тяжело дышащим Митей. Властно возвышающийся над ним, Разумихин даже так транслирует безопасность и восхищение, словно это он услужливо преклонился перед Родионом, словно это он у Раскольникова в позиции подчинения. Смазанным из-за дрожащих от возбуждения пальцев движением, Митя поправляет одной рукой мешающие взору пряди кудрей. А другой ласково подцепляет подбородок Раскольникова и умиротворяюще перебирает фалангами будто почесывает кошку. Щекотно и паскудно пошло. Ещё секунда и Родион чувствует, что начнёт мурчать. Изврат. Разумихин ведь даже понятия не имеет какое влияние оказывает на Родиона. – Родь, ротик открой, – интонация не приказывающая, а вежливо просящая. Тембр голоса у Разумихина и так обычно низкий, бархатисный стал ещё ниже отчего мурашки витиевато пробежались вдоль позвоночника, а внизу живота настойчиво скопилось зарождающееся возбуждение. –Нет! –Родион резко распахивает глаза, беспокойный зрачок натыкается на лицо напротив. Близко. –Тшш, родной, давай, надо поесть. Хотя бы чуть-чуть. Ты итак весь исхудал. – Разумихин, не найдя сопротивления со стороны Родиона, неспеша касается ложкой его губ, те нехотя приоткрываются и Раскольников послушно кормится с рук Разумихина. –Вот так, умница. Блять. За последующие похотливые мысли ему одной молитвой не отделаться.