Свет в глубине

Сервочереп летал вокруг и жужжал, как муха над арбузом. Это ужасно отвлекало, даром что портрет — парадный, заметим, портрет примарха — великого полководца, красавца-мужчины, три метра выправки, стальных мышц и стати — не желал писаться. Если бы не необходимость оплачивать учёбу сына, Валерия никогда и ни за что не взялась за эту работу: помпезный, по линеечке выстроенный неоклассицизм её бесил. На дворе тридцатое тысячелетние, кому нужна эта рухлядь? Но государственный заказ. Но репутация блестящей художницы и портретистки. Но звание академика, в конце концов! А ещё ремонт. И детей пора вывезти на море. И платить членские взносы в гильдию, да и зубы сами себя не сделают, это не цены, а сплошное разорение! И помочь Исааку, а то отъедет это чудо жизни в тридцать с небольшим от астероидной чахотки или неразделённой любви, дурень. Сколько их ещё было и будет? Надо просто хорошо и честно выполнять свою работу. Взрослая жизнь, она такая: ты виртуозно делаешь в том числе и то, что терпеть не можешь. И получаешь за это деньги. Сервочереп зажужжал ещё громче. Как Валерия его не прибила, знали, пожалуй, только кровожадные древние боги. — Вы сердитесь? — раздался над ней доброжелательный и глубокий голос. Валерия отложила кисть. — Не совсем. Я злюсь. — Могу ли я узнать причину? От обилия алого, чёрного и золотого рябило в глазах. Всё, больше она ничего сегодня здесь не сделает. — Милорда очень трудно писать. Можно было, конечно, выразиться иначе, но в сорок пять можно уже позволить себе роскошь солдатской прямоты с заказчиками. — Вам не хватает света? Может быть, поднять подмостки? Валерии захотелось его стукнуть. Хорошо, не стукнуть, но отправить вновь зажужжавший сервочереп в стенку, а потом сказать, что так и было. Ничего этого, она, разумеется, не сделала. Целый месяц час в день она приходила сюда и писала и трепещущий алый занавес, и парадные доспехи, и белоснежные крылья, и их величественного хозяина. Ходила — и раз за разом терпела неудачу, что было втройне обиднее с её-то опытом! Ничего не получалось. Вместо торжественности и славы Империума выходил декорум в убогом театрике, посреди которой торчала мраморная колонна в золотоволосом парике. Такое убожество простительно юной пансионерке или уличному художнику, но портретистке, которая облазила половину ойкумены и видела всё — и высший свет, и дно?! Хорошо, почти всё! И ведь до чего досадно, такая красота, а выходит дрянь. Взгляду зацепиться не за что. А главное — никак не получается передать вот этот внутренний свет и обаяние, от которого звёздные системы складывались штабелями. «Предложи, — захихикал на ухо знакомый голос, — написать его рядом с вишнями или цветущей зимней сливой». Проклятье, опять. И как быстро после такого её в лучшем случае обсмеют? «А он, знаешь ли, весьма аппетитен. Так и тянет откусить». «Сколько лет прошло, а ты всё там же. Заткнись уже!» «А иначе что? Что ты будешь делать, дорогая?» В последнее время такие разговоры случались всё чаще, и как же они выматывали! — Маэстрина Валерия? У вас всё в порядке? — Простите. — Она поклонилась, будто это могло сгладить неловкость. — Я задумалась. — Так почему меня трудно писать? Ну и что ты этой мегатонне обаяния и доброжелательности скажешь? В первый сеанс Валерия думала, что быстро закончит заказ и вернётся к своим любительницам шелков и робошпицев. К концу месяца она боялась, что ненароком вызовет демона. Чёртов портрет сожрал все её силы, выпил, как вампир жертву. Я вас боюсь? Меня всё, что не злит, то пугает? Здесь всё слишком здоровенные, человеку здесь нет места, и держалась бы ты, тётушка Валерия, от всего здешнего великолепия подальше… А болтер промеж глаз и ушей ты не захотела, дорогуша? Не ной, а иди работай. — Милорд слишком… — Пафосный? Высокий? Как же вовремя ей попалась тряпка обтереть руки. Валерия собралась с мыслями. — Слишком уж стремится воплощать величие Империума. Нам, художникам, очень тяжело с этим работать. Можно, конечно, сохранить лицо и отдать заказ дорогому дружочку однокласснику Микеле. Ага, и тот зальёт здесь слюнями всё и помрёт от вожделения. Столько красивых мужиков и никто ему не даст! — То есть дело в декорациях, стилистике и манере? Валерия кивнула, а потом чуть не упала на месте. Совершенное лицо сделалось слегка мечтательным, будто владыка девятого легиона вспомнил нечто приятное. — Маэстрина Арджанти, а как вы писали портрет госпожи Неми? Вам тогда тоже нелегко пришлось, но ведь вы создали шедевр…. Валерия осознала, что стоит с уехавшей челюстью прямо посреди парадной залы. К тому, что заказчик хорошо знает её творчество, жизнь её не готовила. — И разгрохала свою репутацию… И тут на сцену вышел кот. Даже не так: его величество кот. Белый. Роскошный. С длинными усами, ярко-голубыми глазами и великолепнейшим хвостом. Царственный настолько, что все легионы Астартес должны были устыдиться и закрыть лица плащами. Кот милостиво посмотрел на Валерию, а затем с места элегантнейшим прыжком запрыгнул хозяину на руки и выполнил любимый трюк всех кошек со времён Древнего Египта: лови меня, кожаный. И тут оказалось, что у его хозяина просто-таки потрясающе красивый нос и не имперское выражение лица. Контраст, конечно, выглядел убойно. С ним совершенно точно можно было покорить Вселенную и парочку соседних Галактик. И денег в процессе заработать. — Стой! Вот так и стой! — заорала Валерия, чувствуя, что на неё наконец находит. — Сейчас всё сделаем! Кот и его хозяин смотрели на неё, несколько обалдев, но вопросов не задавали. Ещё и свет дали божественный, и даже этот проклятый сервочереп больше не бесил. Не прошло и четверти часа, как в белой шерсти было всё: и трепещущая алая занавесь, и парадная броня, и её божественно прекрасный хозяин, и небо, и крылья, и сервочереп. С тех пор работа пошла на лад. Для дворца Валерия, конечно, написала отличный парадный портрет, хоть сейчас выставить его на большую платиновую медаль, а самому примарху вручила вот этот. С котом. Оба вышли бесподобно. Кот даже на конкурента нашипел и показательно закопал. — Милорд доволен? — Доволен — слишком бледное слово. Я здесь живой. Вы зря переживали. Маэстрина Валерия, — примарх несколько смутился непонятно чему, — а почему вы сказали, что портрет госпожи Неми разгрохал вашу репутацию? Эту историю Валерия ненавидела. Было время, когда она вообще думала всё проклясть и уйти либо в бухгалтеры, либо в контрабандистки и никогда, вот просто никогда больше не браться за кисть. — Потому что она там рыжая, полуголая и вообще слишком чувственная для замужней дамы и жены губернатора. Не портрет, а один сплошной разврат, да ещё и композиция в виде буквы Икс. И это когда Империум воюет, и куда, позвольте спросить, художница нас посылает? Домой, к любезным леди? Что Валерия и её натурщица тогда в перерывах между сеансами радостно кувыркались в койке, а у господина губернатора, жмота и скряги, выросли, и не раз, большие и ветвистые рога — это владыке девятого легиона знать не полагалось. — Это чушь, — грустно сказал он. — Нам надо знать, что мы защищаем. И что вы здесь живы, пьёте кофе, пишете картины и водите детей в схолу. Иначе всё бессмысленно. Нет, какой всё же хороший котик! То есть мальчик! То есть целый примарх. Валерии пришла в голову шальная мысль нарисовать графику с котами-примархами, но до такой ереси не опустился бы даже её любимый дружочек Микеле. Она развела руками. — Пресса и критики так не думали. Милорд, могу ли я узнать, откуда у вас этот кот? Точно поняв, что речь идёт о нём, кот подошёл к Валерии и принялся сначала тереться о её ноги, а затем вскочил на плечи. И вот здесь оказалось, что нежный хрупкий котик — тот ещё кабанчик. — Это очень грустная история. Прежде это был талантливый учёный, но… он попал в руки к чернокнижнику и негодяю. Вы ему понравились. — Негодяю? — Коту. Негодяй не пережил встречи со мной, а Марсель… с тех пор вот такой. Лекарства, к сожалению, нет. История, конечно, могла быть очень грустной, но кот Марсель не выглядел ни обиженным, ни угнетённым. Наоборот, его обожал весь легион, а хозяин милостиво разрешал спать на своём плаще. Кажется, кто-то отлично устроился. — Жаль. — Один из моих братьев желает, чтобы вы тоже написали его портрет. Вы позволите? Валерия уже почти сказала «да», как прибежал связной с сообщением, что её срочно требуют из схолы, где учатся дети. Мысленно она намылила верёвку. Ничего хорошего звонок на работу принести не мог. — А кто требует? — Госпожа инспектриса по делам несовершеннолетних. Кажется, верёвкой здесь не обойдётся. Придётся ритуально самосжигаться или публично вскрывать себе брюхо. На пункт связи Валерия пришла, обливаясь ледяным потом. — Мам, мамка, — орал из вокса сын, — меня за драку и угон шаттла из схолы выгнать хотят! Планка Валерии, и без того держащаяся на соплях, стремительно упала в глубинный варп и не обещала вернуться. — Сволочь, — заорала она страшным голосом,— мы же с тобой договаривались! Ты что натворил?! От её вопля где-то далеко завыла не то сирена, не то СПО. Четвертая, четвертая схола! И это только за год! Что с ним вообще в этой жизни будет?! — Мам… мы это… не только флайер угнали, но и директорского робопса сожгли. Случайно. Некстати заныло под рёбрами и закололо под лопаткой. Всё. Долетались. Сквозь грохот и звон в ушах Валерия услышала, как сына оттолкнули от вокса с дивной формулировкой: «Сиди тихо, дебил! И не мешай мне решать вопросики, раз уж встрял! И зачем я только в это лезу?!» Из всех детей Валерии Лукреция была самой умной. Даже не так, все семейные мозги достались ей, а сыновьям — умение влипать в истории. Вернее, так: дочь Валерия воспитывала по принципу — попустительство, попустительство, как можно больше свободы, увлечений, социальной жизни и снова попустительства, а со старшего сына спрашивала по полной и жучила его воспитанием так, как бабушка не муштровала папу. Но папа Валерии был всего-то третий сын в семье и планетарный инженер-климатолог без отягощённой наследственности! Результат: Лукреция отлично воспитывала сама себя и окружающих, а Августина с позором и воем вышвырнули из военного училища. — Мам, выпей успокоительного, оно в правом кармане сумки. Мам, если мы оформим Гусу невменяемость или алкогольное опьянение, отделаемся штрафом. Как связаться с врачом, я уже узнала. — Маэстрина Арджанти, вы же понимаете, что ваш сын совершил серьёзное правонарушение? И что по нему рыдает правосудие и тюрьма? Вы что, совсем детьми не занимаетесь?! Голос своей бывшей одноклассницы Урсы Валерия узнала бы из тысячи. Такое, что называется, ксеноса с два забудешь. — Урсула, тебя я, конечно, спрошу в первую очередь, как мне писать картины и воспитывать своих детей. Сына, — сказала она спокойно, — я тебя убью. — Да за что?! — За всё хорошее! После этого связь оборвалась. Из переговорной Валерия вылетела, ничего не видя в двух шагах, и со всего размаха наступила на роскошный хвост Марселя. Тот подобной подлости не ждал, завопил на всю крепость, и всем собой впился Валерии в ногу. Кровища фонтаном ударила в потолок. Артерия и вена оказались порваны в хлам. Нежный котик, добрейшая душа, дорого продавал свою жизнь, а сознав, что натворил, с воем провалился неведомо куда, откуда яростно и очень скандально орал. Будь его воля — он был точно устроил пару десятков революций. Его прекрасный хозяин, казалось, вот-вот сгорит со стыда. — Марсель, вылезай. Перестань сейчас же так вопить, можно подумать, тебя убили! Марсель изволил высунуть морду из воздуховода и одним взглядом обложил людишек так, как не всякий сержант новобранцев. — А ведь был такой хороший котик, — подначила его Валерия сквозь смех и слёзы, — воспитанный, благородный, истреблял мышей, крыс и прочих ксеносов во славу Империума и был предан своему примарху. В общем, вёл себя, как ангел… Один из астартес изобразил приступ кашля, другой бросил задумчиво: — Ну ведь правда, как ангел. Примарх Сангвиний захохотал. Валерия с ужасом поняла, что именно ляпула. Какангела, то есть Марселя, и след простыл. Пока Марселя ловили, пока её зашивали, прошло чудовищно много времени. И молодые астартес, и технический персонал из числа людей смотрели на неё странно. Наконец хозяин Марселя выловил и утешил страдальца, который изобразил умирающего и выпросил целую печёнку, и теперь жрал с грозным рычанием. — Он очень раскаивается и больше так не будет. Что у вас случилось? — Милорд, мои проблемы ничтожны и не стоят вашего внимания. — Это мне решать. Вы расстроены и опечалены, а расстроенный художник способен нагородить горы абстракций и кубизма. Не думаю, что брат их оценит. Сказано это было так располагающе и доброжелательно, что Валерия выложила всё: и про то, что старшенький её хороший, но балбес и попал в дурную компанию, и что младших учит плохому и за это и за все свои подвиги получает по башке от Лукреции, и что это уже четвертая схола только за этот год, что каждая выходка хуже предыдущей, и что такими темпами сын закончит либо в петле, либо сервитором, если, конечно, не спалит тюрьму к чьей-то бабушке. Меньше всего Валерия хотела вываливать свои проблемы на заказчика. Работа должна оставаться на работе, а дом — дома. У примарха было иное мнение. Только теперь она заметила то, чего раньше не видела: владыка девятого легиона держал в руках планшет с остро заточенным грифелем, которым что-то чертил. — Маэстрина Валерия, а где… соавтор, то есть отец вашего сына? Что же, рано или поздно этот вопрос задали бы. — Я его убила. Валерию усадили на скамью и тут же принесли успокоительное. Кот Марсель мгновенно забыл обиду и сунул морду в бокал. — Нет, — строго сказал его хозяин, — кот-пьяница — горе в семье и позор всему легиону. «Сам ты пьяница, — говорил укоризненный взгляд кота, — а я так, стресс снимаю». После пятого глотка Валерию наконец отпустило. — Я много раз выходила замуж и всякий раз неудачно. Своего третьего мужа я застала в постели с мадам Урсулой и лучшим другом. Мой драгоценный так и не понял, за что я их спустила с лестницы, всё же было так хорошо! А я всего-то раньше вернулась из командировки. Второй был микробиолог и вечно таскал на себе всякую дрянь. Четвертый рехнулся от пыток. Но первый… Первый был культистом и страшно хотел попробовать человечину после жертвоприношения. Мы учились вместе, я была на шестом месяце и тут перед большой выставкой мне предложили съездить в систему Кареллия развеяться. А там никого. Только острова и леса. Всё могло кончиться очень плохо, но у монументалиста должны быть хорошие бицепсы и поставленный удар левой. Как только я поняла, что к чему, я, милорд, убила мужа лопатой. Или арматурой. А может, это вообще был камень. Я уже не помню. А затем эта сволочь восстала. И мне пришлось добираться до берега вплавь. Десять миль. Иногда Валерии казалось, что всё, что с ней происходит — это галлюцинации, последние вспышки умирающего сознания, и она до сих пор лежит там, в домике на острове, бессильная, одурманенная наркотиками, и смотрит, как с её тела по куску срезают плоть, или того хуже, что она не рассчитала сил и теперь идёт ко дну, прямо в пасть озёрного чудовища. И нет ни полотен, ни признания, ни весёлых историй и светских скандалов, а есть только чернейшее отчаяние и тьма глубины с обманным светом рыб-удильщиков. Каждой своей работой, каждым своим приключением Валерия говорила подводной тьме и голосу из снов: «Я жива, а ты сдох». Голос смеялся и вылезал некстати. Вот как сегодня. «Победила? Я жив. И ты знаешь, в ком. Ты ничего не можешь с этим сделать». Очевидно, примарх что-то такое про неё понял. По лицу ли, по молчанию ли… неважно. — Вы боитесь, что сын пойдёт по стопам отца? — участливо спросили у неё, а затем какой-то молоденький астартес, судя по облачении, ученик медикуса, сказал: — Отдайте его в армию. Армия и не из таких достойных граждан делала. И живо всю дурь из головы выбьет! Валерия засмеялась. Она очень старалась делать это нормально, но получилось злое карканье. — Августин — не материал для солдата. Если можно отстрелить себе ногу — он отстрелит. Это я во всём виновата. Надо было больше уделять сыну внимания, а не дрючить его учебой. Хотя, возможно, ему не хватало нормального отца. И тут примарх Сангвиний сделал то, что Валерия от него никак не ожидала. — Приведите его ко мне. — Милорд?! — Я желаю поговорить с ним. — Но…. — Маэстрина Валерия, вы сделали всё, что могли. Я бы хотел помочь вам. Ей, конечно, говорили, что владыка девятого легиона великодушен и добр и вообще старается заботиться о людях, но одно дело — слышать, и совсем другое — знать на собственном опыте. Да ради всего святого, такой занятой человек вообще не должен решать семейные проблемы Лукреция дома сначала не поверила и мрачно пошутила, что, конечно, законы Империума должны исполняться, но это её старший брат-дебил и на всякий случай, мам, давай организуем ему психа со справкой и санаторий с мягкими стенами на ближайшие пару лет. Гус обиделся и по привычке принялся дурить. Лукреция уронила ему на голову букет из калибанской пихты. — Да я…! — Да, ты! Прекрати кочевряжиться, и так уже влип по уши! А то я не знаю, что ты фигурки всех примархов под кроватью собираешь?! — Ай, заткнись! Валерия достаточно остыла, чтобы спросить: — А робопса за что? — Да просто так. Мы же не живого. За живого я бы кому угодно по морде дал. При всех своих заскоках и проблемах с дисциплиной Гус очень любил зверей. Ходить в зоопарки и зоосады в детстве с ним было невозможно. Дитя зависало у каждой клетки и даже со змеями порывалось общаться. Да, но какой приличный университет возьмёт его с такими убойными характеристиками?! Валерия ни на что не надеялась, и тем сильнее стало её удивление, когда из высоких дверей сын вышел просветлевший. — Мам, ты это…. Прости. Валерия не стала напоминать, что это повторялось не в первый и даже не в десятый раз, что в предпоследней схоле Гус вместе с приятелями на спор пронёс в бомбоубежище три мешка гексогена и динамита, а до этого выкрал из кабинета биологии катачанскую змею. Иногда нужно давать людям сто двадцать пятый последний шанс. Особенно, если это твои собственные дети. Вечером, за мытьём посуды она всё же спросила: — Гус, а что тебе… что тебе сказал милорд? Сын было вскинулся, но тут же остыл и с покорным видом принялся вытирать хрусталь. — Что отец был мерзавец, но что я в силах выбрать себе правильного отца и служить ему. Ну а ещё, что, если я не возьмусь за ум, то точно рано или поздно пойду по кривой дорожке, вляпаюсь в какой-то опасный культ. И сначала тебе вот это разобьёт сердце, а потом то, что убивать меня отправят его ребят. Мам, — спросил Гус тихо, — а ты чего не сказала, что отец тебя и ещё нескольких девчонок пытался убить? Валерия так сразу не нашлась, что ответить. — Потому что ты не отвечаешь за чужое дерьмо, вот что. Ты ещё никого не убил. И не убьёшь, я надеюсь! — Но робопса угрохал. Мам, ты говорила, что на кафедре нужен лаборант? Давай я хоть что исправлю и компенсирую. А то перед милордом и его котом неудобно. — Котом? — Угу. Милорд, конечно, классный, но Марсель — лучше всех! Лукреция в дверях изобразила руками сердечко, за что получила тряпкой по носу. Да, а кто-то понадеялся на отрастание чувства ответственности. Что же, не всё и сразу. Валерия ушла разбирать рабочие письма. Герцогиня Ювентус рассыпались в восхищении тремя семейными портретами, которые Валерия писала в прошлом году: «Особенно хорошо, конечно, получились Феликс и его любимый бульдог Арлекин. Собака, конечно, божественна и крадёт кадр всегда, но дорогая Валерия, моё ужасное дитя порока у вас вышло хорошим достойным мальчиком, а не катастрофой и погибелью для всего своего колледжа, а то и человечества! Так мы и на барышню из достойной семьи можем рассчитывать, а не пиратку «оторви и выброси». Главное, чтобы на сватовстве Арлекин по своему обыкновению не напукал в камин»…. На следующий день Валерия пришла в крепость за расчётным листом: ничего другого государственный банк — сборище старых ретроградов — принимать не желал. На пути в бухгалтерию ей попался тот самый молоденький астартес: — Маэстрина Валерия! Милорд просил передать! В руках у Валерии оказался лист бумаги, на котором очень талантливый художник написал её портрет углём. Хороший штрих, превосходное владение линией и светотенью, но главное — воздушность и лёгкость, и плевать, что на портрете — немолодая тётка под пятьдесят, с вот такими мешками под глазами, насмешливым ртом и склеротической жилкой на виске. «Эх ты, ворона», — говорил весь вид женщины на портрете, и Валерия первый раз в жизни задумалась, что выглядит так, словно ей хочется втащить. На её коленях с самым блаженным видом растянулся довольный жизнью Марсель. За такой портрет Валерия без колебаний отдала и собственную платиновую медаль, и правую руку, и даже глаз, и посчитала бы это отличной сделкой. — А где сам милорд? — На совещании. Он просил передать, что считает маэстрину Валерию своей наставницей и просит не ругать его за спешку. Если надо, рисунок переделает. Наставницей? Да этот ученик давно перещеголял учителя! — Дай сюда! Тебя как зовут? — Брат Октавиан, миледи. Я бы тоже хотел у вас учиться, — сказало это чудовище с бесхитростным восторгом, — у вас такие портреты и монстры! Так и просят цепного меча! Я тоже так хочу! Валерия посчитала, что это наивысший комплимент, даром что комиксы она рисовала совсем в голодные времена на спине очередного своего воздыхателя. Или воздыхательницы. …А уж сколько задорной порнухи с тентаклями она в те годы нарисовала! И представить страшно, на целую полку потянет. Юное чудовище, судя по всему, собрало их все. — Не раньше, чем я вернусь с Макрейджа. — Правильнее говорить Макрага. Иначе на Ультрамаре обидятся. Валерия много чего могла сказать о том, кто имел привычку обижаться на неправильное произношение, но ничего не ответила. Учить рисовать астартес! Уму непостижимо! Доигралась, тётка! Валерия ушла собирать вещи и искать документы. Пройдёт всего девять лет, и пламя гражданской войны, охватившее Империум, сожрёт и саму Валерию, и её старших детей, и её ученика, и её заказчиков. Войне и огню, если уж на то пошло, без разницы, кого жрать. Что останется от маэстрины Валерии Арджанти, первой художницы своего поколения, от эпохи великих, но так и несбывшихся надежд в царстве тьмы? Ничего. Только пронизанные жизнью и светом полотна, да ещё портрет примарха Сангвиния с котиком.