Сосновые поленья и какао

***

      Хотите — верьте, хотите — нет, но где-то на задворках созвездий образовалось шатающееся поселение. Остроконечные крыши разрезают полярное сияние, выглядящее как шелковый платок перламутрового цвета. Гарпуны, предназначенные для ловли рыбы, царапают стены домов, будто когти не в меру упитанного кота. А скелет кита, подцепленный за хвост, в сумерках напоминал висельника. И название у городишки странное — Смеренбург. Наверное, не просто так оно созвучно со «смертью» или «смрадом».       Джеспер походил на лягушку в банке, пытающуюся выбраться из стеклянной тюрьмы. Однако при каждом прыжке тот носом упирался в крышку — условие, поставленное отцом. Число в шесть тысяч писем смотрело на горе-почтальона укоризненно, и молодой человек готов был поклясться, что ночью слышал недобрый смех. Можно было подумать, что отец — абсолютно черствый кусок залежавшегося хлеба, но-о… Мужчина бдительно, точно сокол, отслеживал прогресс. И в день, когда число писем превысило половину от цели, он послал весточку в Смеренбург.       Солнце, походящее на золотую монетку, выкатилось на небо, будто зазевавшийся покупатель положил его мимо прилавка. Будильник заверещал, как ужаленный осой ребенок. Йоханссон сию секунду вскочил с кровати, чтобы не угодить под снег с крыши, скопившийся за ночь. Шестеренки внутри коленей и спины, разумеется, были не особо рады резкому подъему.       Джеспер, напоминая бледностью лица неприкаянного призрака, спустился вниз по лестнице, каждая ступенька которой казалась клавишей пианино. Разнообразие скрипов заполнило ветхий домик. Надо признаться, даже у уличных музыкантов, выступающих на сцене крыльца, музыка выходила в разы хуже.       Молодой человек с горечью осознал, что у него кончаются поленья. Непролазный лес, в сугробах которого, скорее всего, утонул не один десяток неопытных лесорубов, все еще пугал почтальона. В чащобе не пахнет хвоей или древесной смолой — здесь витает аромат волчьей шерсти. Их следы можно увидеть и возле лачуг отшельников, решивших, что им чужда какая-никакая цивилизация. Джеспер дернул плечами при мысли о том, что однажды проснется и споткнется о спящего на пороге волка.       Йоханссон со скорбью гробоносца попрощался с бревнами. Голодная буржуйка в миг захлопнула металлические челюсти, и темноту ее внутренностей озарили пышные юбки огненных танцовщиц. Житель дома поставил на плоскую лысину печки свою турку, украшенную изображением костлявых ветвей. Утренний кофе — его маленькая традиция; один из немногих ритаулов, который удалось сохранить после вынужденного переезда. — Вижу, открываться ты не торопишься, почтальон, — эту саркастичную интонацию тяжело не узнать. — С таким наслаждением хлебаешь, неужто наш чай из диких ягод уступает место каким-то пережаренным зернам? — И вам доброе утро, Могенс, — бурчит Джеспер, параллельно туша огонь. Пламя еще некоторое время сопротивлялось, а потом, будто раненный зверь, затихло. — Именно поэтому вы предпочитаете пиво вместо хваленной смеси кипятка и перемороженных плодов?       Паромщик сорвал с лица привычную ухмылку и сунул ее в карман, словно ненужную рекламку. Уголки губ почтальона поползли на север — победа в словесной перестрелке определенно радовала его. Кофе, в который не были кинуты кубики сахара, напоминающие молочные зубы, на секунду показался слаще действительного. Йоханссон делает еще один самодовольный один глоток, прежде чем вновь заговорить с Могенсом. — С какой целью пожаловали? Не просто же поглумиться? — А, да-да, точно. Тут посылка на твое имя. Немного пропахла тухлой рыбой, если по чесноку. Но содержимое, должно быть, целое, — паромщик достает из внутреннего кармана накидки сверток, туго перетянутый бечевкой. Теплые кисти Джеспера, нагретые металлической кружкой, мимолетно касаются ледяных пальцев мужчины напротив.       Почтальон пристально рассматривает аккуратные петли букв. Почерк значительно отличался от местного. Детские буквы напоминали раздавленных жуков, сцепившихся друг с другом лапками. Но эти… Отправитель наверняка долгое время учился каллиграфии. Упаковка в самом деле отдавала вспоротыми брюшками, однако присутствовали и знакомые оттенки: чернила, дорогая бумага. Одним словом «бюрократия». Глаза опускаются еще ниже и… — Отец! — Я? Если только святой, — делая неоднозначный взмах рукой, будто дирижер, отшучивается Могенс. — Не в этом смысле! Посылка от отца. Ладно, разберусь с ней позже. За письмами приходите также в шесть часов. — Слу-ушай, как насчет того, чтобы ты сегодня сам расправился с доставкой до лодки? Я навернулся вчера ночью после кабака. Всю спину отшиб, — пожаловался паромщик. Видно было, что тому не особо приятно распространяться о собственных промахах. — Не выручишь старика, а?       Йоханссон колеблется некоторое время, точно маятник на столе музыканта, но все-таки дает положительный ответ. Как говорится, зуб за зуб, глаз за глаз: Могенс по прибытии почтальона в город безвозмездно помог тому освоиться в нагромождении покосившихся стен и заброшенных собачьих конур. Даже экскурсию провел: рассказал, где выгоднее покупать хлеб, к кому ходить за импортными лекарствами… — Ладно, помогу. Шагайте же отсюда. Только последние кости не переломайте, — это не забота о состоянии здоровья пропойцы, а забота о благополучии почты.       Радость засверкала в глазах паромщика, как жемчуг. Он в благодарственном жесте поправил головной убор, пропахший морской солью, и, закрыв за собой окошко, удалился к подножью склона. Йоханссон допил остывший кофе цветом в ржавчину, а затем его взгляд упал на таинственный сверток, лежащий на столе, сооруженном из попавшихся под руку досок. Парочка из них не внушала доверия от слова «совершенно», так как напоминала сгнившие человеческие кости.       Молодой человек развязал аккуратный бантик из бечевки, навеивающий воспоминания о лентах, какими украшались коробки с кремовыми пирожными в родном городе. Мысли о былой, более комфортной жизни все не отпускали почтальона — вцепились, словно медвежий капкан. Упаковочная бумага зашелестела на манер сухой, уже отжившей свой век листвы. Джеспер вскинул руки, будто ошпаренная кухарка, когда подушечек пальцев коснулся дорогой материал.       В аккуратный валик было сложено плотное одеяло. Йоханссон, словно ребенок, получивший долгожданную машинку, запрыгал на месте, обнимая подарок от отца. Но стоило ему раскрутиться на месте, точно лучшему балеруну страны, как из пледа посыпалась на пол всякая мелочь. Почтальон присел на корточки, чтобы рассмотреть гостинцы. Согревающая мазь, коробка какао, морфин в капсулах и штемпельная краска. Помнится, во время своего обучения Джеспер опрокинул пару-тройку емкостей с чернилами… Удивительно, что вообще что-то уцелело!       «Ты делаешь неплохие успехи, парень. Решил подбодрить тебя. Не хворай! Увидимся сразу, как только подпишешь шесть тысяч писем. Удачи!» — говорила голосом статного мужчины записка, приклеенная к краске.       Йоханссон в привычной распорядительной манере разыграл этюд для воображаемых зрителей: — Мисс Хендрика, душка, отмените, пожалуйста, на сегодня все мои встречи с детишками и их нескончаемыми письмами. Внесите в мое расписание принятие разогревающих сухих ванн и дегустацию какао! Благодарю, благодарю, вы невероятно добры, — Джеспер был склонен к разговорам с самим собой и сценам, даже если их никто не лицезрел.       Молодой человек, за спиной которого выросли крылья выходного дня, взлетел на второй этаж, почти не касаясь надоедливых ступеней. Вот только загвоздка: как бы тот не ворочался в постели, томное ощущение наслаждения все не наступало. Несмотря на отсутствие морских ежей в кровати, бока что-то назойливо кололо.       Чувство вины. Ну конечно… И кто его сюда пригласил? Может, посидит пару минут да дальше пойдет? Почтальон отвернулся к стене, накрывая голову подушкой, у которой обе стороны холодные. Он попытался шваброй мыслей прогнать незваного гостя из лочуги, однако тот, к счастью или сожалению, оказался проворнее. — Да понял я намек, понял! Встану через пять минуточек, — неразборчиво проговорил Джеспер. И снег на крыше готов был с ним поспорить. Сугроб, навалившийся на почтальона ледяными объятиями, как бы поставил точку в их диалоге: «Сейчас».       Рабочий день пролетел над головой Йоханссона, будто снежок, брошенный вредным парнишей. К слову, безобразник с перекошенной гримасой и не менее перекошенной шапкой время от времени мелькал на горизонте, точно мираж. В Смеренбурге темнеет быстро, даже чересчур. Поэтому уже в пять вечера, где упал, там и планетарий. Телескопов в поселении не наблюдалось, отчего местные дети довольствовались малым. М-да, их жизнь и прямь не сахар, впрочем, и не соль тоже… Скорее, горчица.       Джеспер зыркнул в сторону толстопузых мешков. Сегодня писем вышло ровно на две сумки. Почтальон, безусловно, — не математик, однако прикинул, что вес конвертов должен быть меньше массы оленя. Справится!       В принципе все так и получилось, если закрыть глаза на несколько нюансов: во-первых, молодой человек отвязал сани, и те благополучно укатились с горы (виноват ветер!); во-вторых, уже спустившись с горбатого склона, Йоханссон осознал, что забыл запереть дверь на ключ — пришлось возвращаться.       А вокруг тишина. Не слышно ни единого звука! Лишь шатающиеся жилища заклятых врагов скрипят друг другу брань. Джеспер в этом городе все еще чужой. Вены переулков и высота стен не принимали очередного парня в синей, точно крыло сойки, форме. Подобные вечера одаривали бедолагу гнусным чувством полного одиночества, вонзившимся в грудь, точно стрела. Но глупо полагать, что разносчик писем — единственный, кто борется с этим подлым ощущением из недели в неделю, из месяца в месяц.       Кабак располагался в подвальном этаже на локте улицы (проще говоря, на ее сгибе), из-за этого там было душно, и стены до того пропитались пивным запахом, что от одного воздуха можно опьянеть за считанные минуты. Затхлое местечко презирается всеми приезжими: из дверей периодически вываливаются живые мертвецы, сцепившиеся в драке; в окна вылетают матерщинники, с чьим мнением явно не согласился крупный парень за соседним столиком. На фоне вышеупомянутой разрухи паромщик казался неприкосновенным. Любая шальная пуля обходила его за добрый километр, да и стулья над макушкой пролетали на удивление редко.       Когда на пороге заведения показался капитан судна, пьяницы недобро переглянулись, азартники перестали втыкать ножи в столешницы. Могенс, судя по всему, не видел окружающего его зла, будто бы нацепил nigaugek . Непринужденной походкой мужчина прошагал до стойки. Работяга в засаленном фартуке, точно на нем разделывали рыбу, недовольно закатил глаза, но пенного напитка цвета ржи в кружку все-таки налил, поскорее пряча оплату в карман. Паромщик удобно устроился в дальнем углу подвала, закинув ноги на стол. Его мимика не выдавала ничего кроме умиротворения. Спокоен, как вода под слоем льда.       Тем временем Джеспер блуждал в потемках. «Так вот каково быть слепым… Незавидная судьба» — размышлял почтальон у себя в голове. От ручного фонаря толку, как от козла молока. Свечение слабело с каждой минутой, будто здоровье пациента, борющегося с лихорадкой. Ярче чертового огня сиял покрасневший от холода нос почтальона. «Моя смерть от мороза будет на твоей совести, пап!» — злился Йоханссон, из последних сил волоча за собой сани с мешками. — Ну нет! Так продолжаться не может. Отогреюсь где-нибудь, а потом продолжу путь. И в каком Бермудском треугольнике затерялась эта лодка? Не мог же паромщик отплыть без груза… — Джеспер так натужно и надоедливо горланил, что в метре от него совершенно случайно в сугроб угодил цветочный горшок. Молодой человек нервно сглотнул и поспешил двинуться с мертвой точки.       Банальный закон природы: все живое тянется к свету. Цветы, например, или мотыльки. К данному ряду стоит добавить и почтальона. Стоило ему заприметить лимонного цвета свет, выливающийся из подвала на заснеженную дорогу, как ноги сами понесли Йоханссона в направлении тепла. И только руки поздно потянулись к мешкам: нельзя же их оставить прямо на улице, кишащей мелкими разбойниками и повесами? Джеспер с таким усердием рвался к теплу, что чуть было не врезался в громаду, сопровождаемую такими же широкоплечими тенями. Почтальон поспешил извиниться, но мужики проигнорировали лепет незнакомца и продолжили свою беседу. — Таких корабельных крыс нельзя оставлять в живых, братцы. Точно вам говорю, а! — Как думаешь, много ли желающих убиваться за нищенскую зарплату? Вот и закрой пасть. Если грохнешь его, сам пойдешь штурвал крутить, — собеседник хотел возразить, но пьяница закричал, как резанный. — Ша!       Йоханссон навострил алые уши, точно заяц в степи. Корабельная крыса, штурвал… Он часто заморгал, пытаясь сообразить, касался ли разговор паромщика, или мужики просто балаболили под действием алкоголя? Почтальон проводил взглядом силуэты, а затем прошел, судя по ощущениям, в пасть дракона — настолько жарко было в подвале. С головного убора сразу же закапало, точно с крыш весной. Джеспер осмотрелся и предпочел отогреться подальше от играющих в покер псов. Нет, ну правда! Игроки выглядели слишком недружелюбно, вот-вот глотки друг другу перегрызут за лишнюю монету или downstreak. — О, а вот и ты, мой друг! — поприветствовал почтальона Могенс, поднимая кружку, как бы выпивая за его здоровье. — Управился с мешками? — Смотрите, как бы с вами не расправились. — А?.. Чего? — Те незнакомцы, выходящие из паба! Они затеяли нечто недоброе. Ну, я так думаю, — смутился Йоханссон. Голос его стал тише, словно бы перестал писать карандаш. — Правильно думаешь, — непринужденно кивнул паромщик. Он каждый день слышит новости о покушении или что?! — И вас это не гложит? Серьезно? — Ладно, — после длительной паузы выдал мужчина, — пойдем потолкуем.       Был шторм. Необыкновенно злой и сильный, точно сам Эгир разбушевался: маяки падали в воду, как замки из песка; судна переворачивались, будто игрушечные. На почерневшей коже неба каждую минуту мелькали вены молний. Волны, складывалось впечатление, достигали высоты пятиэтажного, а то и шестиэтажного дома. Бьерн — незаменимый член команды, в которой состоял и Могенс, встал как вкопанный прямо по середине парома и всеобщей паники. На его лице поселился первобытный ужас. Глаза, на сетчатке которых отразилась молитва, уставились в одну точку. «Fader vår, du som er i himmelen…» — Чего застыл?! Перетаскивай груз, Бье… knulle, — выругался Могенс. Следующие его слова вылетели изо рта только в виде пузырьков воздуха.       Ледяная вода, сковывающая движения, будто ты — муха, угодившая в паутину, была везде: справа, слева, внизу и даже вверху. Судно было подхвачено очередной волной. Очередной и… последней для всех членов экипажа. В непроглядную мокрую темноту угодило все, начиная деньгами, заканчивая канатами и бочками с ромом. Паромщик, чье сердце готово было разорваться, как дешевые бусы, наблюдал за гибелью своих друзей: их тела опускались на дно все быстрее и быстрее. Поплыви Могенс за ними — историю бы Джесперу не рассказывал сейчас. — Народ счел, что я намеренно напоролся на риф или ледник. — Но какой в этом смысл?! — А-та-та, дослушай. Мы держали курс на Смеренбург. Товар уже был доставлен, на борту — лишь мешок с монетами и экипировка. Слухи, распространившиеся чересчур скоро, предполагали, что моя жадность заставила потопить корабль вместе с командой. А золото, осевшее на дно, я якобы должен был достать и использовать в личных целях, — Могенс заметно погрустнел. Его взгляд устремился к морю.       Мо-оре — благозвучное сочетание звуков, а все равно убийца. Величественное, загадачное и запредельно подлое дитя природы. Порой паромщик думал, что водам требовалось жертвенное подношение: с тех пор волны его не трогали, только ветер буйный пел за кармой. Могенс предпочитал в эти долгие минуты закладывать уши ватой, ведь различал в дыхании ветра стоны и мольбы мертвецов. — Но как вы спаслись? — завороженно спросил Йоханссон, высовываясь за борт. На зеркальной глади появились разводы — рядом проплыла рыба. — Не я спасся. Меня спасли. Обломки досок. — Какой кошмар, — прошептал почтальон. — Простите мое любопытство, Могенс. Вам наверняка тяжело вспоминать о крушении. — Не без этого.       Паром мерно покачивался на слабых водах. И звезды такие яркие, яркие, словно костровые угольки. Шаловливый бриз в шутку ударил молодого человека в плечо. Он в момент обнял себя, клацнув зубами, точно захлопнувшаяся шкатулка. В сгиб руки назойливо упиралось нечто. Вспомнил! — М-могенс? У меня есть кое-что для вас. В знак признательности, что ли? — Джеспер пошарился во внутреннем кармане формы.       На его ладонях нарисовались, будто взмахнул волшебной палочкой колдун, угловатые очертания: разогревающая мазь и пачка какао. Молодой человек шустро передал все в руки мужчины, а сам полез в рабочую сумку. Он в последний раз посмотрел на одеяло, снившееся ему в самых сладких ведениях. Что толку от тепла простыни, если внутри будет ледник? — И чем я заслужил такую милость? — поинтересовался паромщик, шмыгнув острым носом. — Вам нужнее, — пожал плечами Йоханссон. Прожектора зрачков продолжали следить за позвоночником водоплавающего существа. — Ну-с, в таком случае у меня припасен и для тебя сюрприз.       Джеспер удивленно выгнул брови, чьи светлые черты стали походить на крылья наглых чаек. Могенс удалился в рубку. По палубе разлетелись звуки борьбы человека с вековым хламом. Запахло древесной смолой. Показалось, будто в легких выросла душистая сосна, своей макушкой щекочущая горло. — Нате! Получите, распишитесь. — Откуда вы узнали… — Про поленья? Ну дак утром у тебя был, видел, что у буржуйки пусто. Не благодари, — отмахнулся скромно паромщик. — Ночь уже на дворе. Шагал бы ты, почтальон, спать. А то опять в обед откроешься.       Йоханссон посмотрел на стрелки-усы ручных часов. Время действительно недетское. Молодой человек робко помахал на прощанье Могенсу и стремительно зашагал прочь. Но, стоя на причале, обернулся и также быстро вновь очутился на судне. Есть чувства, которые нельзя выразить штампованным поцелуем. Есть чувства, которые не поддаются укрощению слов. И благо у Джеспера есть руки.       Почтальон настойчиво притянул к себе паромщика за колючий шарф. Йоханссон не помнил свою матушку, но отчего-то был убежден в том, что ее касания сравнимы с ангельскими. И прямо сейчас он, сконцентрировав всю заботу (вкус которой так и не растаял на детском языке) в пальцах, потуже завязал элемент одежды. Могенс по-щенячьи уставился на движения Джеспера. — Спасибо, наверное? — усмехаясь, полу-спрашивает мужчина. — Пожалуйста, наверное, — скрестив руки на груди, передразнивает почтальон.       Снова паромщик один. Он закладывает уши ватой и растворяется, будто туман в полдень, в лунном свете. Море по-прежнему пахнет солью и душами, однако сегодня к столь удручающему сочетанию добавился сладкий аромат напитка цвета темного дуба. Могенс с вызовом смотрел на черные воды, думая о том, что когда-нибудь он снова выпьет со своими друзьями ром. Тем не менее, сейчас в его кружке — какао, а умирать мужчина пока не собирается. «Человек в море никогда не бывает одинок» — видимо, правду говорят...

***