Призраки прошлого

В городе тоскливо: по прозрачным стеклам стекают капли дождя, оставляя дорожки в виде разводов; небо, страдальчески-серое, содрогается в агониях грома, и не видно солнечных лучей. Но в квартире по-прежнему светло. Несколько ярких софитов, стоящих по разным углам комнаты, задорно светят, покрывая лучами черный потрескавшийся диван.

— Леон? — из кухни доносится нежный женский голос, гудящий во все помещение. — Кофе готов. Заберешь, м? — девушка опирается о кухонный стеллаж бедром, глубоко задумавшись, и располагает руки на своих боках.

Глухие, практически бесшумные шаги, раздаются в комнате — этому Леона обучили еще в Академии Полиции, где он успешно выучился и стал не менее успешным сотрудником. События в Раккун-Сити закалили его. И сломали. Сломали так, что собрать уже никто не сможет. Ради жизней единиц гибли тысячи, а он ничего не мог сделать. Да, у него есть оружие и необходимые знания, но что с этого? Если, выстояв десятки сражений с биологическим оружием, он каждый раз падает перед самым примитивным женским приемом, и вот, стоит, готовый положить весь мир к ее ногам. А она лишь топчет его. Наступает, жадно стряхивая каблуком, и уходит вновь, оставляя одного, такого разбитого и беспомощного, что аж самого жалость берет. Он все пытается забыть и, кажется, забывает. Главное, не увидеть призраков прошлого, и тогда — не больно, и тогда — будто бы ничего и не было. Шаги раздаются все ближе, глаза освещаются от ярких софитов комнаты, видят знакомый силуэт, застреленный светом. Но резко перед его глазами возникает детство. Личная трагедия, скелет в шкафу, то, что делало одного из уникальных агентов США таким слабым. Казалось, это был его личный антидот — вколишь, и он разрушится, как вирус, который нельзя взять ни одним новейшим оружием. Вот он снова один, брошенный, в своей пустой комнате. Слезы предательски катятся из глаз, а дверь громко хлопает. Родители ушли, а у белокурого малыша разбиты коленки, лоб прошибает жар, курносый носик бесшумно хлюпает. Осознание отрезвляюще дает холодную оплеуху. Родители ушли. Снова. Оставили одного. Беспомощного и жалкого. С разбитыми коленками.

— Какой же ты сопляк, Леон! — проносится в его крохотной, неодурманенной человеческим гневом и болью, голове.

И мальчик встает. И больше никогда не плачет, не хныкает и даже не злится, потому что он не сопляк. Потому что нельзя разбить сердце, которое не дрожит в поисках любви и поддержки. Или… оно еще содрогается?

— Да, Эшли, иду, — сухо и четко вырывается с его губ, звучит, как приказ, выглядит, как приказ.

Иначе он не умеет. Зрение становится четче. Вот снова он видит свою светлую квартиру со свежими цветами на прозрачном столе; кажется, это были подснежники в своем цвету, нагло забранные из своего зимнего снежного замка. Форточка приоткрыта и свежий озоновый воздух проникает в каждую клеточку легких. Во время дождя дышится особенно легко — и Леон это подмечает.

— Люблю дождь, — спокойно произносит Кеннеди.

— И я, — отвечает тихо Эшли, подмечая, что обстановка становится магически-интимной, и, не желая спугнуть миг откровения, шепчет: — И еще, тебя… — голос утихает, делая эту фразу такой незаметной, но такой важной.

Леон на секунду задумывается. Не то что бы у него была плохая реакция или слух, просто он не может понять, как ему нужно отреагировать, или как он хочет отреагировать. Подавляемые долгие годы мечты, слова, поступки падают мертвым грузом в бездну, не оставляя шанса на свое воплощение, но оставляя тяжесть, какую может оставить только самое заветное желание, которое никогда не исполнится. Кажется, сказать что-то вроде «я тебя люблю» так просто, но так опасно. Это снимет маску безучастности, унесёт в омут эмоций, где он был сопляком.

— Ты еще заплачь, сахарный! — отдается отголосками в подсознании.

Желая совладать с собой, приструнить собственный голос и уйти от обсуждений этой темы, Леон продолжает:

— В Китае говорят, что дождь чистит душу, что думаешь? — умолкая, протягивает Кеннеди.

Черт. В Китае. Леону становится мерзко от себя, по-настоящему гадко, даже хуже, чем тогда, когда он был в слизи биоружия, которая медленно стекала с тела. Он всего лишь упоминает страну, откуда родом это поверье. Но пугает не это, а то, что в каждом слове, в каждом взгляде и событии он видит события 98 года. А именно — призраков прошлого.

— Леон, ты полнейший идиот, законченный кретин! — назойливо, словно навозная муха, тянет у его виска.

И правда — он идиот. Перед ним стоит самый искренний, честный и лучезарный человек, который любит его. Ее волосы отливают утренним солнцем, глаза влажные и прозрачные, как капли утренней росы, а их цвет — два изумруда, которые каждый раз задорно блестят, когда смотрят на него. О чем еще можно мечтать? Девушка, сошедшая с картин Ренессанса, готовит ему кофе, дарит теплоту своего тела каждый вечер и может лишь одним взглядом понять его душевные муки и снять их одним касанием руки.

— В Китае? — девушка складывает руки на груди, задумавшись.

Несомненно, она знает, что заставляет Леона умолкнуть, знает и его личную драму, произошедшую там, а еще знает, что несмотря на то, что Он стоит прямо перед ней, в глубине души Кеннеди остаётся наедине с призраками прошлого, цепко связанный судьбой. И она не может этому перечить, потому что знает — один шаг и потеряет его навсегда. Каково это каждый день жить и знать, что при первой возможности ее чистую, девственную любовь променяют на один лишь взгляд женщины в красном? Стоит лишь ей показаться и Он тотчас будет в ее ногах. Эшли не драматизирует, не ищет причин лишний раз впасть в сладкую тоску — это просто факт. Грязный, некрасивый и грубый.

— В Китае… — тихо шепчет Кеннеди, обогревая свои холодные руки о чашку горячего напитка. — И… спасибо… — докидывает он.

«Спасибо», сказанное с подобной интонацией, вовсе не означает благодарность за приготовленный кофе. Оно однозначно значит «спасибо, что ты не продолжила развивать эту тему, хоть и все поняла». Что отличает Эшли от других, так это ее эмпатичность, тонкое состояние души. Она всегда знает, что сказать, как себя повести, какой бросить взгляд, чтобы не ранить человека, но каждый раз ранит себя. Вранье девушка чувствует и от этого особенно страдает. Соврать — не страшно, страшна причина, почему ты это делаешь.

— Слезы чистят душу, Леон, а дождь — воздух, — ее голос дрожит, кажется, что она заплачет, но нет.

Она знает, Кеннеди не любит, когда плачут, и потревожить его чувства никак не смеет. Грэм, зачем тревожить чужие чувства, когда есть свои собственные? Когда они, как в бездонная чаше переливаются, но никогда полностью не заполняют. Любовь — когда отдаешь себя без остатка, верно? Не очень. Растение ведь тоже дает прекрасные цветы, отдавая туда свои питательные соки, но что с ним будет, если отдаст совершенно все, «без остатка»? Оно иссохнет и цветов не будет. Любовь — как цветок, чтобы взрастить его, нужно не только тратить, но и потреблять. Потребляет ли она Его любовь, о которой он даже никогда не говорит? Любовь не требует громких слов — кажется, так говорили классики. Но требует ли Она борьбы со своими внутренними страхами, преодоления себя на пути к улучшенной версии, расставания с призраками прошлого? Однозначно да. И это еще раз подтверждает, что с каждым днем, прожитом в этом чувстве, она стремительнее иссыхает. Любви нет там, где человек боится озвучить свои чувства, прекрасно зная, что их нет. Он ей лжет, лжет долгие годы. Потому что она удобна, терпелива, беспристрастна. Она чудесно справляется с задачей заглушать Его боль.

— Давненько я не отчищал душу! — он лишь отшучивается, но сердце внутри раскалывается на тысячи острых кусочков, которые кровоточать и продолжают щипать.

Спустя секунду Кеннеди осознает, какую глупую фразу он кинул, ведь слова Эшли — не обычной цитата, а ее чувства, которыми она храбро поделилась осознавая, что стала обезоруженной в Его глазах. Сколько в этой девчонке храбрости, для которой нет места в Кеннеди? Только сейчас Леон это подмечает. Маленькая, хрупкая Эшли, давно находившаяся в капкане, который рвет ее на части, уже не сопротивляется, а смиренно принимает его, погибая. Зная, что пути обратно нет, она, изнемогая, терпит эту боль. Утро выдается скудным на слова, но богатым на ощущения. Пару фраз, кинутых невзначай друг другу, сильнее, чем громкие скандалы с разбитыми тарелками. В этом все они — изможденные, с выстраданными душами, без сил на склоки. Гробовое молчание в холодной, наполненной весенним воздухом комнате, нарушает звонок. Внутри Леона все обрывается, номер неизвестный, но известный ему. Он знает, кто звонит, он чувствует. В его животе образуется огромная черная дыра, засасывающая внутрь. Его продувает через нее. Он ощущает себя выпотрошенным и брошеным на самый свирепый арктический ветер, который пробирает насквозь. Ноги становятся ватными, не держут его. Никакие, даже самые тяжелые многочасовые тренировки, не в силах заставить мышцы держать его. Руки предательски дрожат и, кажется, это заметно, но он не может озвучить. Сделав глубокий бесшумный вздох, он нажимает на кнопку приема звонка. Женский голос раздается в трубке. Он не слышит, нет, он не разбирает слов, только последнее: «И, кто знает, может, сработаемся?» Сейчас или никогда, Леон. И он прав, это не может тянуться целую вечность, пора бы решиться. Кеннеди не может больше рвать чужие души и обрекать на страдания свою.

— Не сработаемся… — срывается с губ с характерной для него уверенностью и нехарактерной решимостью по отношению к отказам этой женщине.

В голосе витают отголоски злости: злости за годы, потраченные в ее ожидании, за его холодность по отношению к людям, которые его любят и за то, за что ему хотелось злиться меньше всего, потому что он это заслужил, за собственные страдания. Женщина по другую сторону телефона замолкает. По ее реакции можно понять, что ответ становится для нее неожиданностью. Эта женщина не привыкла к отказам, особенно к мужским отказам; растеряться — равно тому, чтобы упасть лицом в грязь.

— Как знаешь, Леон, — раздается через динамик телефона невозмутимым голосом и вскоре звук сброшенного вызова гудит в его ушах.

«Как знаешь, Леон» — так холодно и так аморфно, что внутренние воздушные замки Кеннеди рушатся, не успев выстроиться до конца. Женщина, ради которой он был готов подвергать себя опасности, ради которой он вставал каждый день, ради которой он губил души других — ушла. Холодно, быстро и навсегда. Скулы на лице дергаются, содрогаются в какой-то агонии, Леон хмурится, но постепенно привычно расслабляется. Все словно под аффектом. Он не понимает, кто он, где находится икакему жить дальше. Вероятно, это читается, особенно такой эмпаткой, как Эшли. Ее скрещенные руки вмиг расслабляются, лицо содрогается, успев перенять боль возлюбленного, она медленно подходит ближе и кладет свою ладонь в его. А он крепко сжимает. Каково это стоять рядом и смотреть, как любовь всей твоей жизни страдает из-за разбитого сердца, но не тобой? Каково это знать, что он выбрал Ее, но не любил. Или все-таки любил, раз поступил так? Эшли проводит рукой по копне русых волос, обнажая лоб, и прикасается к нему губами, привстав на носочки. Леон стыдливо опускает глаза в пол, не ища зрительного контакта, он осознает, что она все понимает. Хуже, чем мучиться от любви, — видеть муки человека, который любит тебя чисто и искреннее. Словно кровоточащая рана, синие глаза начинают пускать слезы — молчаливые, тихие. И сдерживать их больше невозможно. Да, он слабак. Он проиграл, его отец был прав. Но как же легче стало дышать! Форточка пропускает очищенный дождем воздух, а Леон пропускает вездесущую, новую трепещущую любовь в очищенную слезами душу.

— Ты победил! — нежный голос шепчет ему на ухо, а тонкие пальцы стирают со щек подступающие слезы.

Леон молча кивает.

Да, лишь проиграв однажды, можно победить. И он смог. Призраки прошлого повержены.