Отелло

В стерильной каюте Лампчки гулял холодок, то ли от безумного выражения лица владелицы комнаты, то ли от стоящей осени на улице. В зашторенном окошке виднелись золотые и багровые одеяния деревьев, которые, как монахини, стояли смирно и тихо, не подаваясь, даже ветру. Трава, столь сочная в летнюю пору, стала тоскливой, но всё также по-особенному красивой. А в упомянутой маленькой комнатке было две тени — сама Лампчка и её друг, Кнайф, что пришёл её проведать после объявления испытания. Да, ему нужно было уже идти, чтобы не нарваться на страстный гнев Брялка, которого, как огонь, потушить словами не получиться. Разговор между друзьями выходил почти односторонним: Кнайф говорил, а Лампчка кивала и лишь изредка что-то спрашивала. Даже с затуманенным от опухоли разумом, она переживала и держалась за это общение, как за спасительный круг. Прошло пару минут с заданного Лампчкой вопросом, потому что Кнайф старался собрать ответ без матов, ведь не желал доставить девушке дискомфорт, зная как она не любила брань. Наконец, юноша смог составить полноценное предложение и произнёс его шёпотом, будто боясь, что кто-то их услышит. — Нет, думаю, И Краткий просто лишился идей и теперь заставляет нас участвовать в таких идиотских заданиях. — сказал Кнайф, обращаясь к Лампчке, что лежала на койке, молча глядя в потолок. — Потому что, ну вот что это? Задание: отснять какую-либо сценку, построенную на отрывке из любого классического произведения. Благо, Замазыч дал газету, в которой была статья о трагедии Шекспира «Отелло». Что-то о годовщине создания, но я особо не вчитывался, ведь всё равно пришлось просить И Краткого, чтобы он дал нам книгу. Честен буду, если бы не газета, мы бы до ночи не придумали, что снять. Он давно не заходил к ней, но не думайте, что ему было плевать! Нет, конечно, нет! Прийти Кнайф не мог, ведь Ёшка дал полный покой девушке и никто не мог зайти и потревожить её, так как комната была заперта на ключ. Он скучал, проводил томные вечера в раздумьях, чтобы, хоть как-то помочь своей дорогой подруге. Но, к сожалению, кроме того, чтобы быть с ней в это тяжёлое время, он лучше не придумал. Поэтому юноше буквально на коленях пришлось просить у Ёшки право зайти к Лампчке, хотя бы раз в неделю. — Брялок, как капитан команды, решила играть Отелло. Чарджерри далась самая сложная роль — Яго. А мне лишь Дездемона осталась, ведь Соку не возьмёшь, слишком застенчива, а Бутылыч на роли Кассио. Даже не знаю, как мы всё это отснимем, ведь, хоть до заката время есть, нормально выучить слова им будет тяжело. Вот поэтому они, как дуралеи, сидели с горсткой вырезок из книг в руках. В общем, ставим мы отрывок из сцены три третьего акта, где Яго говорит с Отелло, который от ревности вообще с ума сошёл. А я с Бутылычем для того, чтобы не учить кучу текста, просто будем обниматься, показывая что имеет в виду Яго. Зато, у нас нет реплик, хоть что-то хорошее в игре девушки. Короче, когда закончим, попрошу принести камеру сюда, чтобы ты посмотрела. — Кнайф тепло улыбнулся Лампчке, которая в ответ устало приподняла уголки клубничных губ, и юноша оставляет поцелуй на лбу девы. Уйти было ему трудно, но, заверя себе, что это не надолго и скоро вернётся к ней, он выходит из комнаты, ощущая как прохладный лёгкий ветерок нежно проник пол его одежду. И вот, чуть пройдя по поляне, парень, увидев очертания своей команды, ускорил шаг. Репетиция была столь громкой, что её было слышно, даже через пару метров. Брялок ругалась матом на текст, ведь никак не могла запомнить строчки, Бутылыч старался успокоить девчонку, а Чарджери сидела под деревом, читая заученные реплики Соке, что слушала её, не отрываясь. — Будь у мерзавца сорок тысяч жизней! Для мщения одна жалка, слаба. Теперь я вижу. Правда все. Смотри - Любовь свою по ветру развеваю: Летит... Восстань, месть черная... Да, чёрт возьми, этого Шекспира! Не знаю, я как выучить столько слов! — Прокричала Брялок, вскипая от злости, пока Бутылыч мягко обнимал её за плечи, поглаживая по голове. Кнайф, махнул рукой Бутылычу, молча здороваясь с ним. Парниша неловко улыбнулся, чуть боязливо смотря на "хулигана". На деревянном сундуке лежала вся одежда, что могла понадобиться им. Все были уже одеты, кроме Кнайфа, который нехотя смотрел на платье, что пришлось бы ему надеть. Платье из штапеля цвета сливок, отделанное набойкой по трафарету в виде цветов и листьев серебристо-серого цвета, отдельные элементы орнамента подписаны серой рельефной пастой в тон смотрело ему в ответ. Его лиф со шнипом, на косточках, на основе из светлой бязи, застегивается по центру спинки на неудобных крючках. Вырез декольте декорирован металлизированной тесьмой и собранной буфами шелковой лентой в тон основной ткани. По краю выреза декольте с изнанки проложена вздержка, позволяющая регулировать его размер. Нижний край лифа отделан фигурной металлизированной тесьмой серебристого цвета. Рукава длинные, с пятью буфами, на основе прямого рукава из трафареченного штапеля. Верхний, самый крупный, буф - из шелка, остальные - из штапеля. Места притачивания буфов перекрыты фигурной металлизированной тесьмой. Манжеты из хлопчатобумажного тюля, отделанного вышивкой металлическим шнуром. Подклад рукава из светлой бязи. Юбка из штапеля, длинная с частой сборкой на поясе, застегивается сзади по центру на крючок и четыре кнопки. Нацепив на себя такое сложный наряд, Кнайф старался не краснеть от стыда. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько оскорблённым. Едкие слова Курасана, даже вровень не были с отражением в зеркале, которое, насмехаясь, смотрело на Кнайфа. В костюме было сильно прохладно: хлопчатая ткань не могла скрыть его от осеннего ветерка. Поэтому юноша надел свою чёрную кофту с капюшоном, что грело его своим теплом. Спустя, эдак, тридцать минут репетиция закончилась и Сока, держа камеру, кивнула, начав съёмки. Первые два дубля были неудачными, но после Бутылыч наконец-то взял себя в руки и перестал краснеть, когда держал Кнайфа в своих объятиях. Прошло уже пару минут с начала удачного дубля, всё шло хорошо, как течение реки по холму. Бутылыч нежно целовал Кнайфа в лоб и щёки, прижимая к себе и держа за талию. «Дездемона» краснела, но не показывала этого, пряча лицо и утыкаясь лбом в плечо «Кассио». И вот последние строчки перед концом сцены, а значит им пора уходить из кадра. — Принимаю Любовь твою - без слов, но с полным сердцем, И сразу же я в ход ее пущу. В течение трех дней скажи мне, Яго, Что Кассио нет в живых. — Сказала Брялок, смотря на Чарджери, одетую в средневековый наряд. — Мертв друг мой, как желаете, а ей Оставьте жизнь. — Заверила Чарджери, держа «Отелло» за локоть, но Брялок вырвалась и со своим привычным грозным тоном произнесла: ”Проклятье грязной сучке! Пойдем со мной! Составить план мне нужно, Чтоб дьяволу прекрасному найти Смерть скорую. Теперь ты - лейтенант мой.„ Чарджери улыбнулась, её глаза засверкали, будто молния была внутри неё. — Навеки весь я ваш — Произнесла она и они вышли из кадра, закончив. Сока нажала кнопку «стоп» на камере и теперь осталось лишь ждать прогрузки видео с длительностью минут двадцать. — Все молодцы, даже похвалить вас могу! Я верю, что нашу игру «Банда» не сможет перебить. У них на это людей не хватит. — Ухмыльнулась, Брялок, искренне хваля своих согруппников. Кнайф всё ещё старался отойти от ощущения рук Бутылыча на своём теле. Что-то было в этих касаниях, в его тёплых ладонях, мягких губах, прижатых к его лицу. Он всё ещё не верил своим чувствам, которые похоже появились от одного нежного взгляда Бутылыча, ведь верил, что не гей.