Обманщица

             шурх-шурх-шурх       С пола змеи тянутся неотвратимо, отступают лишь на время его короткого крика — и снова вгрызаются, жалят быстрыми укусами, затягивают вокруг голенища потрёпанного сапога, вонзая иглы-зубы, а руки рвёт иной болью — от запястий, в жёсткие цепи закованных, и до плеч, что струной, до самого предела натянутой, удерживают его собственное тело в миге от окончательного падения.       Заслужил ли? наверняка, за подобное редко когда прощают даже в сказках, а на его счёту слишком много ошибок и обмана — не зря же его собственный мир-заморок, созданный из магии светлой и чистой, точно солнечный блик в воде родниковой, несущей счастье каждому, кого коснётся — обернулся против него страшнейшим из кошмаров.       К бесконечности этой тюрьмы привыкнуть невозможно никак, но Цвырь, с горлом в кровь изорванным, краем сознания может принять наказание — навечно заковать-заточить-измучить вполне равноценная плата за содеянное в их колдовском измерении.       Если бы только пересушенные губы не обжигало растопленным воском, запечатывая навеки и крик его       и поцелуй её.       Ложь её.       Цвырь носит подарок-ракушку у сердца столько лет — и сейчас по спирали всё раскручивается и возвращается в самое начало: она косищу носит длиннющую знаком девичьим своим, она ему утешение дарует и сама в ответ принимает, она на него смотрит прямо и светло, никогда взгляд первой не отводя от увечий его, уродства не опасается.       Она целует его торопливо, но мягко, и бархат светлой кожи её согревает, и кудри щекочут ему щёку, — те самые, у нежной шеи и вокруг мягкого овала её лица, которых Цвырь коснуться не смел, пальцем очертить, и только любовался издали, — и полевые цветы, которые он для неё собрал, сминаются между их телами восхитительно правильно, воздух заполняя до предела весной пряной и терпкой.       Цвырь знает — всё это было неправдой.       Цвырь видел — Марья прижималась к ладони бессознательного Финиста, ещё когда их собственный поцелуй не стёрся с её губ.       Цвырь чувствовал — и всё равно позволял себе надеяться. предательница

лгунья

обманщица

      И напоследок, перед тем как им же сотворённый кошмар его поглотил, — Цвырь коснулся холода её руки, несущей ему погибель, неволящей его, прощаясь, словно навсегда пытаясь запомнить — и запястья Цвырю заковали цепи.       Те самые, которыми он к Марье навсегда прикован.       И змеи клубятся у его ног, неутомимые, неистребимые. больно       И губы горят горько-сладким.

больно

      Ему бы только коснуться — шелковистую волну волос расплести, освободить, в кудри пальцами зарыться и затеряться в них навеки незамеченным.       Ему бы с её уст покой испить.       Ему бы только — кем-нибудь другим, не собой, не уродством к красоте её приблизиться, сильный стан к себе прижать, чтобы хоть на миг Марья посмотрела на него так жарко и трепетно, как смотрит на Финиста.       По-настоящему.       Не ради победы над ним же через себя переступая, не лелея мысли о другом на сердце, не из жалости и не из обмана.

больно

      Цвырь кричит до хрипа, в путах бьётся разбитыми запястьями, отшатывается от змеиных укусов и напряжение сковывает ему изуродованное горбом плечо до судорог, и Цвырь обессиленно вскидывает голову к свету, затихая — там ему отблеском облегчения мягко улыбается её лицо.       мир-заморок откликается на зов своего творца.       А затем по спирали всё возвращается к началу.