Серо-буро-малиновый

Антон накрывает их обоих одеялом, целует её в уголок губ и поглаживает по длинным волосам, прислушиваясь к тому, как постепенно выравнивается её дыхание. Ира обнимает его поперёк живота, жмётся теснее и погружается в глубокий размеренный сон. А Антон, глядя в потолок, так и не может вспомнить, какого цвета её глаза, хотя последний час они не отрывались друг от друга. И это странно. В смысле, прям очень-очень странно. В мире, где люди посвящают чужим глазам песни и стихи, дарят комплименты и бриллианты, подходящие под их цвет, Антон не в состоянии различить, какого цвета глаза у его матери. Нет, конечно, если призадуматься, напрячь все извилины разом и заставить мозг работать на сто процентов, а не на пятнадцать-двадцать процентов, как он должен работать (если та научная статья и правда была научной, а не научно-фантастической или фантастически-наебальческой), то он скажет. Попыхтит, потужится, пристыдит себя за то, что вообще об этом думает, но скажет. А так, чтобы сходу — нет. И даже цвет глаз своей девушки не скажет, хотя только что он гладил большим пальцем её щеку и убирал со лба волнистые пряди. И цвет глаз лучшего друга, хотя они обсуждали так много всего, глядя глаза в глаза. И цвет глаз Журавля, цвет глаз Стаса, Коса, Серёжи, Бебура, Игоря, ещё какого-нибудь друга, их новой стилистки, продавщицы тёти Любы из магазина у дома. Не различает он цвета — и всё. И сначала эта мысль пугает, ведь не напрасно люди посвящают стихи, песни, слова и всё-всё прочее, а потом он просто учится с этим жить. Возвращается к этой мысли иногда, например, в машине, когда переключает одну за другой песню в плейлисте и обязательно натыкается на какую-нибудь хвалебно-глазную строчку. Антону вообще всё равно, какого цвета глаза — карие, голубые, серые, малиновые, серо-буро-малиновые — главное, чтобы они были. И тот факт, что он не различает цвет глаз других, не влияет на его жизнь совершенно никак. Он не собирается писать песен ни про чьи красивые глаза, не собирается тонуть в них или видеть снег в океане. Ему нормально и так.

***

— И что ты? Правда не помнишь? — Дима сидит, выставив ладонь перед своими глазами, как шлагбаум, чтобы Антон точно не мог подглядеть. А он и не пытается. — Говорил же, что нет, — раздражённо-обиженно выдыхает Антон. Сейчас бы потянуться, снять очки с Поза и попросить назвать его количество пальцев, которое он показывает. И он-то, конечно, назовёт, просто поворчит из-за глупого вопроса. Вот и Антон из-за него ворчит. — Не различаю я, бля, цвета. Поугадывать могу, хочешь? Серый. — Ладно-ладно, я понял, — сдаётся Поз и убирает руку. — Не кипятись. Не различаешь — учись запоминать. Зазубри, как таблицу умножения, и довольствуйся этим. А то позовут тебя на какую-нибудь передачу про отношения, а ты цвет глаз не назовёшь, и что все тогда подумают, а? — Я не хожу на такие передачи, — продолжает канючить Антон. — Да бля. Кто знает, что будет в жизни, Тох? Сегодня не пойдёшь, завтра — пойдёшь. Знаешь, что надо делать, если жизнь даёт лимоны? — Делать лимонад? — Нет. Прыскать ей этим лимоном в глаз и всматриваться в радужку на фоне покрасневших белков, — Антон шумно сглатывает. — Да ты не бойся, это шутка была. Делать лимонад, конечно, да. Короче, ты к совету прислушайся, мало ли что. Поз весело подмигивает, а Антон всматривается в его глаза. Карие. Он забывает это уже на следующем моторе.

***

У Поза никогда не было плохих советов, но конкретно на этот Антон подзабивает. Объём информации, который мог содержаться в его голове, далеко не безграничен, и если выбирать между цветом глаз условной тёти Любы из магазина и смешным анекдотом, то выбор всегда будет в пользу последнего, потому что им хотя бы можно рассмешить. Рассмешит ли кого-нибудь цвет глаз тёти Любы? И Антон о своём решении так и не жалеет: время идёт, а на передачи про отношения его не зовут, и даже никакой маньяк не угрожает ему убийством, если вдруг он не назовёт цвет глаз их новой стилистки. Никакие цвета он не заучивает, а всё, о чём предостерегал его Поз, так и не сбывается.

***

— Слышь, голубоглазая, блять, — слова вылетают быстрее, чем Антон успевает подумать. Быстрее, чем он может напрячь все извилины мозга, чтобы вспомнить, какой цвет глаз у Арсения. Это происходит так случайно и естественно, как будто так и должно быть. Антон не задумался ни на секунду, как не задумывается о том, какого цвета трава весной, какого цвета его любимая футболка, какого цвета солнце, когда оно изредка выглядывает сквозь тучи в холодный осенний сезон. Не задумывается и о том, какого цвета глаза у Арсения, — голубого. И это даже не надо заучивать, как таблицу умножения. Вдохнуть не получается. Выдохнуть — тоже. Антон старается не показывать своего истинного состояния прям на сцене на виду у нескольких сотен человек, но вымышленную сигарету сжимает чуть сильнее, чем следовало бы. Будь эта сигарета настоящей, и она бы непременно сломалась. Надо вспомнить дыхательную гимнастику. Вдохнуть, задержать дыхание на тридцать секунд… — Первый, кто мне в глаза посмотрел, — с довольной улыбкой тянет Арсений и встаёт с колен Серёжи. На сколько секунд надо задержать дыхание? Тридцать? Три? Это неважно, потому что Антон тут же выпускает воздух с тихим свистом, как лопнувший шарик. Хорошо, что этого не видно со стороны. Но всем ли? Весь оставшийся мотор Арсений смотрит в его сторону куда более чутко. — Антон? Животным протягивают ладонь, чтобы они познакомились с запахом и не отпрянули. Арсений предупреждает о своём визите немного иначе — тихим вопросом, когда заглядывает в гримёрку после съёмок. Но, очевидно, с той же целью: интересуется так осторожно и тихо, будто Антона действительно можно спугнуть. — Антон. Диалог настолько лишён смысла, что это даже смешно. Наверное, Арсений ожидал чего-то другого, но все силы сейчас были брошены на то, чтобы выяснить, почему Антон никак не может различить и запомнить цвет глаз почти всех своих близких, но почему-то, как выяснилось, совсем не испытывает подобных проблем с Арсением. Если цвет глаз — какое-нибудь правило, то Арсений — исключение? — Всё в порядке? Ты кажешься каким-то отрешённым. Арсений редко бывал таким — аккуратным и ласковым. Обычно он предпочитал обнюхивать ладонь, а затем кусать её. Но никак не протягивать. — Всё в порядке, — врёт Антон. Но Арсений, зная, что обычно тот не отвечает на вопрос его же повторением, явно замечает подвох. Он чуть прищуривает глаза — голубые! — и ждёт. Знает, козёл, что Антон выдаст всё сам, если чуть-чуть надавить. И оказывается прав, — Просто я… — Антон мнётся пару секунд, а потом продолжает. — Просто я недавно подумал о том, что не различаю цвета глаз. То есть я различаю, конечно, как я различаю тупо цвета, но я назову цвет глаз человека, если прям внимательно посмотрю и задамся этим вопросом. Я не могу назвать цвет глаз ни одного из своих знакомых и близких людей, которых я вижу каждый день. Я даже не могу сказать, какого цвета глаза у моей мамы! Я вообще не обращаю на это никакого внимания. И я даже помню, как лежал недавно, знаешь, с Ирой. И я смотрел ей в глаза, пока мы, ну, вот это самое. Я смотрел, смотрел, смотрел, а потом, когда всё закончилось, понял, что не помню, какие у неё глаза. Я могу сказать, что они у неё не светлые, значит, не голубые, и если я скажу «карие», то скорее всего буду прав. Но я буду прав не потому что я знаю, что у неё карие глаза, а потому что я просто угадаю. И то я не буду уверен в том, что они именно карие, понимаешь? Потому что на самом деле я, блять, не знаю, какие у неё глаза, хотя смотрел в них не меньше двадцати минут подряд. — Шаст… — Арсений осторожно касается его ладони своей. — Нет-нет, подожди, это ещё не всё, — Антон свою ладонь убирает. — И я что-то так загнался из-за этих глаз, пиздец просто. Я старался себя убедить, что в этом нет ничего странного. И я в какой-то момент даже начал в это верить, а потом… Антон делает паузу, чтобы убедиться, что его действительно слушают. И не ошибается: на лице Арсения смесь волнения и беспокойства, а губы сжаты в тонкую белую полоску. — А потом я назвал тебя голубоглазой. Антон глубоко вдыхает и задерживает воздух в груди. В последний раз ему было так страшно, когда он звал девочку на медленный танец в лагере. Сейчас ситуация повторяется: ладошки потеют, щёки алеют, а девочка, в роли которой сейчас выступает Арсений, может рассмеяться ему в лицо и заставить сомневаться в себе следующие десять лет. Но Арсений не смеётся. Он мягко улыбается и склоняет голову к плечу. От глаз — всё ещё голубых — отходят лучики морщинок, и Антон не может перестать в них вглядываться. Красивые, светлые, ясные. Наконец, становятся понятны и песни, и сравнения, и комплименты. Антон мечется, не зная, на что они похожи больше: на небо или на океан. — Да, я помню. Ну и что? — Как это ну и что? — взрывается Антон. Арсений, несмотря на проблески понимания, совсем ничегошеньки не понял. — Я, бляха муха, ёбаный глазной дальтоник, а твой цвет назвал! Тебя совсем ничего не смущает? Типичная, нахуй, ситуация? — Нет, конечно, совсем нетипичная, — Арсений треплет его за щеку, как неразумное дитя, и от этого Антону хочется злиться ещё больше. Он будто обесценивает все его переживания тем, что не отвечает даже на его раздражение. Это же Арсений! Он, наоборот, должен был вспылить в ответ, взмахнуть руками, как птица, и либо выпорхнуть отсюда, либо настучать клювом по башке за такие слова. А вместо этого он треплет его по щеке. — Давай сейчас вместе подумаем, хорошо? Смотри. Ты не можешь назвать цвет глаз никого из своих близких, даже своей мамы или девушки. Но внезапно называешь мой. Хотя я точно не единственный человек с голубыми глазами в твоём окружении. Что бы это могло значить? Антон задумывается. — Что у тебя запоминающиеся глаза? — Может быть, — соглашается Арсений, пододвигаясь ближе. Указательный и большой пальцы сменяются целой ладонью, которая ложится ему на щёку. — Что ещё? В горле у Антона почему-то пересыхает. — Что я часто смотрю в твои глаза… — Антон жмётся щекой к ладони. Она мягкая, аккуратная, совсем сухая. И смотрится, он уверен, так правильно, будто всегда там и была. Должна быть. — Это правда, — усмехается Арсений. — Но если всё это обобщить, то что получается? — Что мне нравятся твои глаза, — Антон уже не говорит — шепчет. — И ты сам.

***

— Ну чё, Арсюх, как тебе? Послушал, послушал? — Антон зажимает телефон между ухом и плечом, пока пытается пролезть в джинсы. — Вы дропнули песню минуту назад, когда я должен был послушать? Антон знает, что Арсений ворчит только ради приличия, и поэтому не ворчит в ответ. Пусть побесится немного, ведь пройдёт три, две, одна… Через восемнадцать секунд Антон слышит тихий писк, но продолжает молчать. Первое слово здесь остаётся за Арсением. — Красивые глаза, значит, — задумчиво тянет Арсений. Может, напомнить ему, что на самый первый вопрос он так и не ответил? — А какого они цвета? — А-а-арс, — от возмущения Антон сразу и в джинсы влезает, и брови хмурит, будто Арсений может это увидеть. — Ну? — давит Арсений. И смеётся! Антон готов поклясться, что у него на лице улыбка! Антон закатывает глаза и тяжело вздыхает. Разумеется, ради приличия. — Голубого.