Худший кошмар

Эта ночь выдалась беспокойной. Впрочем, как и все предыдущие. Уже несколько месяцев тебя не отпускали кошмары, такие реалистичные, что ты словно наяву чувствовала грубые мужские руки на тонкой шее. Безобразные пальцы сдавливают трахею, не давая сделать вдох до тех пор, пока на крик не сорвешься, просыпаясь в холодном поту на скомканной простыни собственной кровати. С тех пор, как Кёниг сорвался с короткого поводка правительства и сбежал, воспоминания о трагедии десятилетней давности ворвались в твою жизнь с новой силой. Терзали воспаленный рассудок, мерзкой, липкой паутиной безумия пробирались под кожу, с замиранием сердца заставляя вслушиваться в скрип половиц и шум ветра за окном. Он придет. Обязательно придет и это было лишь вопросом времени. В Штутгарте ему больше некуда податься и как только заживут свежие раны, бывший полковник непременно непременно навестит твою квартиру на окраине. Внезапно стало душно. Выкрученный на максимум кондиционер нисколько не спасал от удушающего летнего зноя, но открыть окно - значит размашистым почерком подписать себе смертный приговор. Закрытые окна, опущенные занавески, запертые на несколько засовов двери и приглушенный свет создавали призрачную иллюзию безопасности. В своем уютном мирке, словно в яичной скорлупе ты скрывалась от той опасности, что вне всяких сомнений таилась в ночной темноте. Тук-тук-тук. Приглушенный стук в гостиной выбил почву у тебя из под ног, а из горла вырвался сдавленный крик. Порыв холодного воздуха и жгучая сталь, что в доли секунды оказалась прижата к твоему ребру. — Rache ist ein Gericht, das man kalt serviert. Nicht wahr, meine Liebe?* – хриплый голос, что ничем не спутаешь, голос, который преследовал в ночных кошмарах теперь звучал прямо у тебя над ухом, пока острие фирменного ножа плясало по твоему телу, царапая нежную кожу. (Месть - это блюдо, которое следует подавать холодным. Не так ли, моя дорогая?) В какой момент, некогда любимые тобой руки превратились в лапы убийцы, унесшего за собой сотни жизней невинных? В какой момент дутые пружинки в голове Кёнига выстрелили и повернули шестеренки в обратную сторону? Ты помнишь каждую деталь той ночи так, будто это произошло только вчера, не смотря на то, что минуло уже почти десять мучительно долгих лет. Некогда счастливый брак обратился в настоящий слэшер, кровавую мясорубку, после которой бывший полковник, как ни в чем не бывало возвращался домой. Перепачканные чужой кровью руки скользили по твоему телу, терпкий, металлический запах врезался в чувствительное обоняние как грузовик, на полной скорости сносящий едущую впереди иномарку, сминая тонкий металл в консервную банку. Кёниг упивался этим. Проталкивая твердый член в твое полусухое влагалище, он наслаждался криками боли, вырывающимися из твоей груди. Горячим языком слизывал капли слез, стекающих по бледным щекам и как довольный кот, мурлыкал на ухо совершенно отвратительные вещи. Он вкладывал в это множество сил, порой сутками насилуя без права на отдых или еду, нещадно вбивался в каждое доступное ему отверстие, до тех пор, пока не потеряешь сознание от истощения и боли. Сколько это продолжалось? Месяц? Два? Три? Для тебя это тянулось вечность. Вечность в ожидании, пока Кёниг наконец насытит бушующую в нем неуемную жажду крови. Твой побег, как глоток свежего воздуха после затхлой пещеры, размывает воспоминания, оставляя на кончике языка сладкий привкус облегчения. Выступая в суде, в качестве свидетеля, ты всеми силами избегала его взгляда. Не смотря на все произошедшее, сердце горько щемило от чувства предательства и унижения. Будто бы еще немного, вот-вот и он бы исправился, оставил это безумие в прошлом, возвращая вам шанс на нормальную жизнь. *** — Schweigst du, Schlampe? Hast du deinen Lieblingsoberst nicht vermisst?* – горячее дыхание обжигает ушную раковину и ты вздрагиваешь, когда лезвие его ножа сильнее вонзается в плоть. Первые теплые капли крови стекают по груди вниз, скапливаясь в районе пупка и заставляют задыхаться, биться в отчаянии на грани истерики. — А я скучал. Каждый ёбанный день в той крысиной клетке я думал о тебе. Думал о том, почему же моя любимая жёнушка решила упечь меня за решётку? А потом понял: ты просто неблагодарная сука, которая не знает своего места. (Молчишь, сука? Разве ты не соскучилась по своему любимому полковнику?) Резким рывком Кёниг толкает тебя вперед и ты падаешь на диван, спотыкаясь об брошенную на пол плюшевую игрушку. Хочется закричать, сбежать куда-нибудь подальше и спрятаться от неминуемого ужаса за толстыми стенами, но крепкая хватка на волосах не дает даже с места двинуться, голову повернуть, чтобы сказать хоть что-то. О пощаде молить или огрызаться до последнего. Ничего из этого. Загнанная в угол, ты можешь лишь послушно принимать всё, что он тебе даст, задыхаясь от собственных слез. — Ты правда думала, что я забуду? Сгнию в сраной камере и ты будешь в безопасности, после того, что ты сделала, Schlampe? – его голос - нечеловеческий рокот насквозь пропитанные одержимостью и садизмом. Холодная сталь скользит по шелковой ткани ночной рубашки, нещадно разрезая на лоскуты дорогую ткань. Холодный воздух обжигает кожу, вызывает неприятную дрожь и тошнота липким комом встревает в горле, когда ты чувствуешь, как его руки сдвигают кружево белья в сторону. Кёниг не церемонится, не думает о твоем удовольствии и лишь тешит собственное эго, вторгаясь в тугое пространство шероховатыми пальцами. Плохо остриженные ногти царапают нежные стенки и ты скулишь, вжимаясь лицом в кожаную обивку. Не хочешь радовать его, позволить ему чувствовать твою боль и ужас, потому что знаешь, что это именно то, чего он добивается. Бывшему полковнику, военному, что за свою жизнь прошел немало сложностей, видел кровь и смерти близких людей, товарищей, сослуживцев, ничего не стоит сломать тебя как хрупкую веточку, но он предпочитает растягивать удовольствие. Играет твоим телом, как искусный музыкант или художник, ножом вырезая витиеватые узоры. Выбивал из тебя крики до хрипа, до онемения, испытывая на прочность некогда любимое тело. Не побеспокоится о том, чтобы спрятать труп, скорее наоборот: выставит его на всеобщее обозрение, чтобы мир смог наконец лицезреть величайший шедевр истинного мастера.