Крик

В канун Дня всех святых воздух пропитан загадкой — прохлада, тонкое напряжение и призрачное сияние словно тайные спутники, следуют за тобой повсюду. Когда тебе было двенадцать, эта магия заключалась в сладостях и бесконечном порыве адреналина, оставленном фантиками конфет и отголосками дверных звонков у соседей. Прошли годы, а волшебство всё ещё живёт в тебе. Только теперь его источник — не конфеты, а вечеринки, громкая музыка и клубные ночи на каблуках. Этот Хэллоуин был бы очередным радостным праздником, если бы не один нюанс: в этом году ты отмечаешь его с парнем и… его соседом по комнате, невыносимым Ринтаро Суна. Этот человек, кажется, поставил себе цель ненавидеть тебя. Его взгляды холодны, а слова ядовиты, словно он мастерит для тебя особенный яд в каждом высказывании. Причину такого отношения тебе так и не удалось понять, как бы ты ни старалась. Суна и твой парень Сатори удивительно хорошо ладят, несмотря на то что они — полные противоположности. Ради Сатори ты пыталась завязать дружбу с ехидным брюнетом, но все попытки оборачивались неприятностями, оставляя тебя в тупике, а его — с насмешливой ухмылкой. Сегодня вечером ты решаешь отложить обиды ради праздника. Временная окраска волос в блонд выглядит необычно в зеркале ванной, напоминая, что хотя бы до полуночи ты можешь быть кем угодно. Поддельная кровь струится вниз по шее, оставляя на кремовом свитере ярко-красные пятна. Ради эффекта стоит потерпеть — только бы руки не испачкались. Еще один взгляд на своё отражение — и сердце почти подпрыгивает: долговязая фигура словно вырастает из воздуха позади тебя. — Идеальный момент, детка, — улыбаешься ты, хотя лицо твоего парня скрыто под маской, и он не может ответить тебе тем же. —Поможешь с краном? — ты шевелишь окровавленными пальцами в его сторону. Сатори молча подходит, обходит тебя и открывает воду. Странно видеть его в такой тишине — обычно он всегда смеётся и болтает без умолку. Может, Хэллоуин для него — повод принять всё всерьез? Ты даже не успеваешь подставить руки под теплую воду, как он обнимает тебя, его ладони мягко скользят по чулкам и вверх по талии, проникая под свитер. — Суна в соседней комнате, — хихикаешь ты, немного удивленная и взволнованная его поведением. Сатори остаётся молчаливым, его дыхание становится тяжёлым, а при упоминании соседа по комнате он сжимает тебя ещё сильнее. — Когда это нас останавливало? — его голос, глухой и хриплый из-за маски, звучит прямо у твоего уха. Он притягивает тебя ближе, его силуэт сливается с твоим, и ты чувствуешь его ухмылку, когда он шепчет: «Только не кричи». — Please don’t kill me Mr. Ghostface, — дразнишь ты, расслабляясь в его объятиях. — I wanna be in the sequel. — Ты рискуешь опоздать на вечеринку, но его желание тебя поглощает, и ты теряешься в этом мгновении — холодные пальцы медленно скользят всё ниже, заставляя тебя забыть обо всем. Внезапный вес ложится на твою спину, наклоняя тебя вперед над раковиной. Прежде чем ты успеваешь осознать происходящее, твои ладони бессознательно касаются зеркала, оставляя на нем кровавый отпечаток. Сатори сегодня грубее, чем обычно, его движения резки — он поднимает твою юбку и, не теряя ни секунды, отодвигает белье. И все же, несмотря на поспешность, он находит момент, чтобы переплести ваши пальцы, сжимая твою руку. Это короткое прикосновение бьет по нервам, словно вспышка, ускоряя твое дыхание и распаляя жар в животе. В этом сближении ты почти упускаешь из виду мелкий, едва заметный штрих — родинку на его втором пальце. Родинка, которая не принадлежит Сатори. Ясность меркнет, когда пальцы Суны касаются твоего клитора. Его движения теперь не столь торопливы, они затягиваются, медленно поглаживая чувствительную точку, так, что ты неосознанно начинаешь подаваться навстречу, жаждая большего. Тебе не удается подавить инстинкт — ты двигаешься в такт его касаниям, безмолвно умоляя продолжить. — Как же отчаянно, — насмешливо воркует он, его низкий смех сливается с туманом, обволакивающим зеркало. В этом тоне нет сладости, что былa у Сатори, нет утешения — лишь мрачное замечание. — Я дам тебе все, чего ты хочешь, но только если ты будешь умолять как следует. Комната сжимается, зеркало покрывается испариной, нарастающее напряжение давит на тебя. Гордость шепчет, что ты не должна это делать — это слишком, это унижение. Но лёгкая царапка его пальцев по твоим влажным складкам ломает последние барьеры. — П-пожалуйста… — Стоило начать — и остановиться уже невозможно. — Пожалуйста, прошу, Сатори… Его молчаливое одобрение — или, быть может, скрытая ярость — выражается в одном плавном движении: гибкий палец скользит внутрь тебя. Каждый взмах его запястья становится всё быстрее, резче, выворачивая и растягивая тебя, пока слюна не начинает скапливаться на губах, а взгляд размывается от удовольствия. Ванная наполняется приглушенными стонами и непрекращающимся стуком кожи о влажную кожу. Когда спираль внизу живота натягивается до предела, и стоны становятся пронзительными, Суна хватает твоё запястья, замедляя движение пальцев. Его остановка разрывает этот почти достигнутый миг, оставляя тебя на грани. — Что... почему? — почти срываясь, спрашиваешь ты, всем телом подаваясь вперед, как будто пытаясь возобновить момент. — Я почти… Но по взгляду Суны понятно: ему это не нравится. — Ты кончишь, когда я, блять, скажу тебе, — рычит он, отпуская твою руку и подтягивая тебя ближе и снимая маску. Взгляд его глаз, обычно холодный, теперь горит страстью, волосы выбиваются и липнут ко лбу, тонкие струйки пота текут вниз по шее и впитываются в черную футболку, что плотно обтягивает его грудь. Ты никогда не видела его таким взволнованным: сузившиеся глаза внимательно изучают каждый уголок твоего лица, ловя малейший намек на удивление. Когда он ничего не находит, его губы изгибаются в низкий, почти зловещий смех, который отдается эхом у тебя внутри, возвращая воспоминания о тех случаях, когда за этим смехом следовало лишь унижение. Внезапно тебе становится стыдно, и взгляд скользит вниз, отводя от него глаза. — Я всегда знал, что ты грязная шлюха, — шепчет он с ухмылкой, отшлепав тебя грубой ладонью по бедру и, наклоняясь ближе, сжимает затылок. — Но, похоже, ты гораздо большая шлюха, чем я думал. Внезапный нажим прижимает твою щеку к холодному зеркалу, когда его пальцы снова вторгаются внутрь, настойчиво и неумолимо. — Как давно? — его голос режет воздух, не оставля места для сомнений. Его зубы касаются края твоего уха, прежде чем слегка прикусить. — Ч-что? —;Мысли путаются, язык заплетается, пока дымка удовольствия полностью затягивает тебя в его ритм. — Как давно ты знаешь? — его влажные волосы щекочут тебе шею, в воздухе витает легкий аромат мятного шампуня и едва уловимая древесная нота, вторгаясь в твои чувства. — Отвечай, — он на секунду замирает, затем тише, почти угрожающе, добавляет: — Или я сожму твою хорошенькую шейку и помогу тебе ответить. Эта угроза звучит позорно привлекательно, но, что хуже, он явно наслаждается этим больше, чем тебе хотелось бы признавать. — В-всё это время! Боже, всё это время, Суна! — твой голос срывается, а слова врываются в воздух, как признание — горькое и сладкое одновременно. Может, это осознание своего греха, произнесённого вслух с гордостью, или просто звук его имени, впервые за долгое время сорвавшийся с твоих губ без гнева. В любом случае, он ощущает это, и его пальцы нащупывают ту самую точку, которая заставляет твой разум померкнуть, а тело полностью отдаться ощущению. И в этом последнем толчке ты теряешь себя. Твои бедра еще дрожат, когда ты возвращаешься к реальности, но Суна, как всегда, словно одержим, не собирается давать передышку. — На колени. — Он даже не тратит слов на полное предложение, а просто возвышается над тобой, пока ты опускаешься на пол. Когда ты, наконец, поднимаешь на него взгляд, он с презрительным удовольствием смотрит на свою руку, блестящую от твоих соков. — Ты действительно отвратительна, знаешь это? Как будто оскорбления недостаточно, он проводит рукой по твоему лицу, размазывая влажность, пока ты не чувствуешь, что насквозь пропитана. Тепло поднимается к кончикам ушей, и знакомая дрожь предательски охватывает нижнюю губу. Не плачь, не... — Плачь сколько хочешь, — шепчет он, приглаживая ладонью твои волосы. — Я знаю, как тебя заткнуть. Ты растеряна, сбита с толку этим противоречивым мужчиной. Он одновременно горяч и холоден; каждое действие, которое кажется искренним, превращается в насмешку, едва он открывает рот. И все же ты не можешь отвести взгляда от его глаз — зелёные, темные, словно в ожидании твоей слабости. Звон пряжки его ремня внезапно возвращает тебя к реальности. Он не даёт тебе возможности что-то сказать, резко вталкивая член между твоих губ. — Я ведь не просил тебя говорить, не так ли? — рычит он, резко дергая за твои волосы, и резкая боль пронзает кожу головы. Глаза наполняются слезами, ты судорожно цепляешься за его бедра, стараясь выдержать. — Не так ли? — он вновь толкается, заполняя твое горло, оставляя тебе только булькающий звук и покачивание головы в ответ. Ты не знаешь, как долго это продлится — ритм не меняется, с каждым движением боль пробирается всё глубже, и ты стараешься держаться. Стыд нарастает, но ты чувствуешь, как возбуждение возвращается. Ты наблюдаешь, как он теряет контроль над собой, и твой жар возрастает с каждым его стоном, с каждым наклоном головы, когда он отдаётся моменту. Проходит слишком много времени, прежде чем он, наконец, вытаскивает член, внимательно наблюдая за нитью слюны, которая всё еще связывает вас. — Поднимайся. — Ещё один приказ звучит, и тебе нужно быстро подчиниться. Он, похоже, замечает замешательство в твоем взгляде, потому что, пожимая плечами, лениво произносит: — Хреново сосешь. — Ты уже должна была привыкнуть к его упрекам, но твой живот всё равно сжимается. С каких это пор ты сидела и терпела его мерзкое обращение? С каких это пор у тебя болело в груди, но трусики намокли от его слов? — Если ты собираешься меня трахнуть, — едва слышно шепчешь ты, когда он поворачивает тебя к зеркалу и наклоняет снова, — надень маску обратно. Эти слова останавливают его на мгновение. Ты почти видишь, как он кусает внутреннюю часть щеки и отворачивается. Хорошо, надеешься, что это чертовски неприятно. Ему не нужно знать, что ты жаждала даже крошки его одобрения с момента вашей встречи, или что его маска вызывает в тебе такие чувства, которые ты не можешь объяснить. Эго Суны и так достаточно велико. Но, покачав головой, его момент неуверенности исчезает так же быстро, как и возник. Маска снова надета. Дрожь пробегает по твоему позвоночнику, и спина выгибается в тот момент, когда его цепкие пальцы вновь притягивают тебя, заставляя почувствовать его доминирование. Суна не тратит времени на лишние предисловия: он поднимает твою юбку, срывает трусики с резким щелчком по бедрам и вталкивает член в твои мягкие стенки одним мощным толчком. Вы стонете в унисон, задыхаясь, создавая непристойную симфонию звуков, которые заполняют пространство. Сложно не делать сравнений, когда всё так иначе. Нет ни нежных слов, ни тихого смеха, ни ласковых взглядов, окидывающих твои формы, но член Суны достаточно толстый, чтобы заполнить тебя до краев — этого хватает, чтобы затмить всё остальное. — Боже, ты такая узкая. — Его голос тихий, и тебе приходится напрячься, чтобы расслышать его, — первый комплимент от этого задумчивого брюнетa и, вероятно, последний в твоей жизни. — Сатори ведь не трахает тебя, верно? Подкол в адрес твоего парня ужасен, но его слова вызывают у тебя непроизвольное сжатие тела. Это не остается незамеченным. — Да? — одна из его рук обвивает твой живот, надавливая. — Имя Сатори задевает тебя? Или это напоминание о том, что ты не с ним? — его бедра прижимаются к твоей заднице, и давление на живот заставляет тебя вскинуть голос. — Я... я не знаю. — Ты стараешься зажмуриться, но он каждый раз тянет за волосы, заставляя тебя держать глаза широко открытыми. Отражение убийцы в маске ясно перед твоим взором. — Боже, я, блять, не знаю, просто, пожалуйста... — Нет. — Этот ублюдок наслаждается тем, что обрывает твои слова, но ты удивлена, что он вообще слышит твои рыдания в этот момент. — Нет, пока ты не произнесешь моё имя. Хватка на твоей заднице крепнет, каждый его толчок становится всё грубее и жестче с каждой секундой. Ты уверена, что он оставит фиолетовые следы на твоей нежной коже, но это сейчас не имеет значения; ты задыхаешься с каждым касанием его члена к твоим стенкам, терзаясь в безумной смеси боли и удовольствия. — Давай, крикни это для меня. Этот приказ подводит тебя к грани, зрение затуманивается, и ты едва выдавливаешь из себя самое тихое: «Рин». Ощущение бьёт по тебе так сильно, что ты даже не замечаешь слез, струящихся по щекам, и не чувствуешь, как преякулят и слюна стекают по подбородку. Такой вид тебя — измождённой и хриплой — должно быть, достаточно для Ринтаро; ещё несколько мощных толчков, и твоё тело с грохотом ударяется о раковину с каждым из них. Он опустошает себя в тебе, громко произнося твоё имя, и ты содрогаешься, ощущая, как тепло заполняет твои внутренности. Маска снята в последний раз сегодня вечером — и вместе с ней уходит вся магия. Суна не утруждает себя уборкой, просто застёгивает штаны и бросает на тебя последний, скользящий взгляд неодобрения. Ты ищешь, за что зацепиться: сжатую челюсть или нахмуренный лоб, надеясь, что это было не просто освобождение от разочарования. Но его зелёные глаза остекленели, губы скривились в отвращении. Из-за твоего предательства или его собственного ты никогда не узнаешь наверняка. — Этого, — он показывает жестом между вами, — никогда не было. Он просто уходит, и ты остаёшься с сброшенной маской и осколками своего достоинства, которые нужно собрать с пола. В тот момент, когда ты обнимаешь Сатори, приветствуя его возвращение домой, ты ловишь взгляд Суны — тот самый огонь, тот взгляд, который ты так отчаянно искала. Он прожигает пулевые отверстия в спине Сатори, и ты чувствуешь, как твое сердце сжимается от противоречивых эмоций.