И ночь не так уж страшна

***

Москва. 1949 год.            Утренние лучи майского солнца заливали улицы своим теплом и светом, радуя жителей и гостей столицы несокрушимого государства. По бульварам и проспектам труженики спешили на рабочие смены, дети вышагивали в школу, старушки мерно плелись по скверам и паркам с детскими колясками, оставленными им на зоркий надзор занятыми и более молодыми членами семьи. На небе было всего несколько пушистых, ватных облаков, медленно плывущих в неизвестном направлении. По радио передавали, что погода обещает быть безветренной.  После не так уж давно окончившейся кровавой войны - жизнь была не легка. Более того, она была тяжела как неподъемная сталь. Приходилось работать не покладая рук, и работа эта была непосильно важной. Некоторые города отстраивались быстрее, некоторые отставали. Москва была большой, красивой и цветущей, но затерянные в ней улочки с разрушенными зданиями всё равно иногда напоминали о себе своим ноющим, словно навзрыд плачущим шумом, создаваемым дуновениями ветра об обломки и разбитые оконные рамы.

***

          Широкое по площади помещение было отведено под рабочий кабинет. По стенам стояли высокие темные шкафы с книжными полками и открывающимися шкафчиками. Всё было выполнено в одном сдержанно-серьезном стиле. Посередине стоял массивный стол с зеленой обшивкой поверхности для письма. На нём чернильницы, небольшая ёмкость с перьевыми ручками и карандашами. Рядом папки с документами, несколько записных книжек и темный телефон с настольной лампой. Стекло её было зеленым и светило вечерами непрерывно, освещая важные бумаги, над которыми кропотливо работали крепкие руки с мозолями на пальцах и шершавыми ладонями. На стене прямо сзади стола, возвышаясь, висели портреты Сталина и Ленина. Сбоку карта Советского Союза. С другого двойные двери со стеклянными вставками вели на небольшой балкон. Под высоким потолком висела люстра с блестящими камнями, наверное, привезенная из-за границы. На полу лежал чистый, бордового цвета ковер. Стоит отметить, что помещение само по себе было довольно уютным и обжитым. Здесь чувствовалась кипящая человеческая жизнь. Но дела, которые здесь решались, пробирали едким холодом прямо до костей.  Виктор Левинский — он же СССР, он же убежденный коммунист, преданный партиец, победитель Великой Отечественной Войны, сейчас работающий, как и прежде в довоенные годы, в комиссариате. Занимал он одну из важнейших должностей, но не будем раскрывать государственную тайну. Ежедневно ему на подпись поставлялось свыше нескольких сотен документов с просьбой немедленного принятия решения. Глаза внимательно, но быстро пробегались по машинным буквам, а руки уже на автомате выдвигали разного рода приговоры, выписывая четким курсивом «Приговорён к наказанию», «Не предпринимать серьезных мер», «Признать невиновным». И как можно было догадаться, от этого незатейливого на вид курсива зависели чужие жизни. 

***

          Небольшой портфель для документов опустился около стола, а высокий силуэт с некой тяжестью опустился на кожаное кресло, хватаясь за края стола и пододвигаясь ближе. Далее пальцы поправляют манжеты и воротник открахмаленой рубашки, следом легким движением подтягивая галстук и разглаживая коричневый пиджак. Руки берут записную книжку, намочив палец слюной, страницы с шелестом переворачиваются. Сегодня 16 мая. По сухим губам один раз проходится язык, а глаза опускаются на наручные часы. Без пяти восемь часов утра. До начала рабочего дня ровно пять минут. У него есть только эти пять минут, чтобы прийти. Не более. Больше Виктор не потерпит опозданий.  Руки сомкнуты в замок, взгляд устремлен на деревянные двойные двери. Уже прошло более пятнадцати минут и он всё ещё не соизволил явиться. Для Совета каждая секунда была ценна, как золото. Суровые военные годы научили собранности и организованности во всём, вплоть до мелочей. В голове прочно закрепилась всего одна, казалось бы, простая вещь: «Время невозвратно». И сейчас оно утекало словно песок меж пальцев. Вечером придётся задержаться.  Наконец слышатся постепенно приближающиеся шаги. Далее они затихают и раздается два быстрых стука. Мужчина напрягает брови и, выждав несколько секунд, низким строгим голосом говорит:  —Войдите. – сразу же после ручка проседает вниз и дверь открывается, пропуская только что пришедшего опоздавшего. Макушка с белыми волосами небрежно смотрелась вместе со взглядом серых глаз, опущенных куда то в паркет. РСФСР часто опаздывал и что делать с этой проблемой было не понятно. Не помогали никакие укоризненные взгляды и предупреждения. Он был двадцатилетним молодым человеком, но по своей несвязной манере поведения выглядел как ребёнок. Возможно, сказалось на этом то, что период его беззаботного детства выпал на совершенно не беззаботное время. Голод. Бомбежки. Физический труд. И теперь, когда всё это было кончено, сын Союза снова стал тем мальчишкой, играющим в солдатиков в довоенную весну. Может быть по паспорту ему и двадцать, но на самом деле не больше 16.  Тяжело вздыхая, коммунист поднимается из-за стола и обходит его, делая несколько шагов навстречу Руслану.  —Даже факт того, что ты являешься моим сыном - не значит, что я закрою глаза на твою халатность. – железная ладонь опускается на чужую голову, хватая копну волос и оттягивая назад. С болезненным мычанием парень вынуждено поднимает голову, встречаясь со взглядом суровых отцовских глаз. Если быть точнее, только единственного глаза. Второй уже как с середины войны скрыт за черной повязкой. Отец не любил об этом говорить. И в его окружении все знают, что заикаться об этом не принято.  —Ты опоздал на пятнадцать минут. В прошлый раз на тринадцать с половиной. В позапрошлый на пол часа. Это начинает превращаться в традицию? – и снова тишина. Ни единого ответа или оправдания. Пухлые, бледные, обкусанные губы лишь поджались, а зрачки словно на мгновение дрогнули от неожиданного перемещения родительской руки. Россия получил по шее. Больно. Неприятно. Но заслуженно. Коммунист вернулся за стол, а его старшему сыну ничего не оставалось, кроме как, слегка потирая место удара, подойти к шкафчикам и начать разбирать папки с ещё неподписанными документами. Он являлся практически секретарем отца, но назвать его таковым даже язык не поднимался. Просто ребёнок, которого пустили во взрослую жизнь. 

***

          Тонкие пальцы, все заклеенные пластырями, быстро, неосторожно перебирали острые листы бумаги. Слышится сдавленное шипение. Снова порезался.  —Ну что там ещё? – доносится голос со стороны.  —Ничего. Ничего. — устало бормочет Руслан, совсем не обращая внимания, что на подаваемом отцу документе осталась его мелкая капелька крови. Совет берет его в руки, взгляд его плывет сверху вниз, слева направо, пока вдруг не останавливается на маленьком алом пятнышке. Взгляд старшего мрачнеет, перескакивая с документа на сына.  —Это надо перепечатать. Никуда не годится.  РСФСР устало закатывает глаза. Это уже далеко не первый раз за сегодняшний день. Спускаться в канцелярию уже даже стыдно. Столько раз смотрел в глаза тем женщинам, что они наверняка считают его придурком. Менее всего русский хотел, чтобы из-за него понижался авторитет родителя. Да, он непутевый сын, но отец то тут не при чем.  —Давай сделаем это завтра. Уже поздно. – просит закругляться с работой, но знает, что его предложение отклонят. Так и происходит. Янтарные очи прикрываются и Совет медленно и неудовлетворительно качает головой. Младший всё понимает и идёт в канцелярию. 

***

          На плечи накидывают темно коричневое пальто, на голову ушанку. Руки берут портфель и пополняют его содержимое новыми документами. Оба собираются домой. Россия уже застегнулся и закрыл все шкафчики. Ему нравились поздние вечера, пусть глаза его и норовили закрыться, а виски неприятно тянуло от умственной работы. Больше всего ему нравилось идти домой с отцом. Утром они не пересеклись. Уж слишком рано вставал коммунист. Когда Руслан открывал глаза в доме уже было пусто. Лишь тиканье часов с кукушкой хоть как то разбавляло безмолвие холодных стен с поклеенными цветастыми обоями. В прочем, к их новому жилищу не было претензий. Оно было большим. Три комнаты для двоих человек. Более чем достаточно по меркам столицы и всего государства. Такие квартиры позволялись далеко не всем.  Послышался щелчок. РСФСР выпал из мыслей, видя перед собой возвышающийся силуэт и несколько пальцев перед лицом.  —Ало, Камчатка. О чём задумался? – привычная фраза заставила лицо растаять в легкой улыбке. Младший потёр переносицу и склонил голову на бок.  —О нашей старой квартире.. – то была прелестная квартирка, не сомневайтесь! Широкие окна со старыми узорчатыми занавесками. Плотные шторы от потолка и до пола. Мягкие ковры, пианино посреди зала, куча разных предметов декора, выживших ещё со времен империи. Ох, сколько там было. Но самое главное - там остались воспоминания о прошлой жизни. Спокойной, счастливой жизни.  —Её нет. – сухо отчеканил мужчина и открыл дверь, выходя в коридор с узким постеленным красным ковриком посередине. Закрыв за обоими двери, двое направились к выходу в полном молчании. Один из них был снова задумчив, другой смотрел лишь вперед, а на улице закурил сигарету, позволяя мозгу и лёгким получить дозу никотина и расслабления. Это помогало сбегать от реальности. От осознания всего, что было. Забыть не получится, смирение ещё не пришло, а в груди болезненно кололо каждую ночь. Что - то внутри явно желало разорваться на части. 

***

          Почему ночами было невозможно спать? Руслан мог ответить на этот вопрос. Он был более сговорчивым с самим собой, либо же просто не обладал столь затвердевшим сознанием, чтобы позволять себе абстрагироваться и жить дальше как ни в чем не бывало. В их прошлой квартире были не только все вещи, собираемые годами, но и несколько живых душ, к сожалению, так и оставшихся там. То была озаряемая вспышками сигнальных ракет ночь. Громкие звуки взрывов то и дело раздавались в разных уголках города. Тогда многие пострадали. РСФСР был дома с братом и сестрой. Обоим было меньше чем ему на два и четыре года соответсвенно. Самому ему было двенадцать. Они прятались под кроватью все втроем, зажавшись поглубже внутрь и прижавшись друг к другу как маленькие мышки при опасности. Казалось, что всё вокруг тряслось. Стены, кровать, пол. С потолка изредка крошилась и падала белая штукатурка. Грохот не прекращался.  Девочка прижимала к себе маленькую игрушечную куклу. Выглядела она не очень. Пыльная, несколько потрепанная, но безумно любимая игрушка. Мальчик рядом, чуть постарше, держал в руках их котёнка, которого по доброму звали «Пушистик». Был он рыжим и очень худым, потому как еды не хватало всем. Россия же держал их всех рядом с собой. Они жались к нему по обоим бокам, дрожа и надеясь, что скоро этот ужас кончится. И он действительно кончился для них. Для двоих.  В один из моментов, Руслан помнит это как в тумане, он почему то решил вылезти и проверить, всё ли кончилось. Отец строго настрого наказывал ему, что ни в коем случае нельзя высовываться из укрытия до конца обстрелов и налетов. Но в этот раз русский не послушал. Гул ещё не стих до конца. Заложенные уши, должно быть, плохо различали разницу между окончанием и затишьем. Его ноги сами понесли его к окну, чтобы быстренько посмотреть, точно ли все кончилось. И в тот момент раздался новый мощный взрыв. Стекла выбило напрочь, а вокруг опустился странный пыльный туман. Мальчика выкинуло из окна на улицу, благо это был первый этаж. Разбив локти и поцарапавшись об осколки, он, прикрывая маленькую голову, не открывая глаз, пополз в небольшой овраг. Шум не стихал ещё долго. Когда же он раскрыл веки, зрачки его замерли в немом смертельном ужасе. На месте дома были руины. Разбросанное месиво кирпичей, земли, щепок и остатков мебели жильцов. Всё было собрано в кучу, но одновременно с этим ничего конкретного не уцелело. Всё тело била сильная, ничем не останавливаемая дрожь.  —…БССР?…УССР? 

***

          Чайник на кухне звонко засвистел, заставляя снять себя с плиты. Совет разлил кипяток по двум кружкам, закидывая два пакетика и несколько кубиков сахара. Сам он пил несладкий чай, но вот сын любил сладости. Особенно любил простой сахар. Благо, у них в доме сейчас хватало провизии, поэтому можно было не скромничать. Совет решил намазать маслом пару печений, сверху посыпая выше упомянутыми сладкими крупицами. РСФСР смотрел на это молча с порога кухни. Отец делал это для него, хотя мало когда выказывал свою любовь и заботу в целом. После войны он стал излишне сдержанным, словно уже ненастоящим человеком. Иногда Руслан думал, что единственным, кто выжил на той войне из семьи - был он один. Брат и сестра погибли под обстрелом, а отец превратился в совершенно незнакомого, холодного мужчину. И почему то Россия не думал, что если он все это время пытался справиться с потерей брата и сестры, то СССР приходилось мириться с гибелью двоих его детей. Эту душевную боль не передать словами. Успокоение и бальзам на душу – выжил хотя бы один. Самый старший. Первенец. И даже осознание этого не намного помогало справиться. Прошло больше пары лет, а такое ощущение, что лишь несколько дней.  Невольно поворачивая голову в бок, мужчина заметил Руслана, вкопанного в землю и глядящего в никуда. Снова этот взгляд в бездну прошлого. Устало вздыхая, старший окликнул его. Подействовало. Глаза заморгали, возвращая республику в настоящее. 

***

         Ночь была тяжела для обоих. Темнота и навязчивые тревожные мысли атаковали со всех сторон, ударяя по черепной коробке и психике. От них было не скрыться и не убежать. Бесполезно. Коммунист пробовал всё. Заваливать себя работой на всю ночь, выкуривать сигареты пачками, запивать алкоголем, отвлекаться на чтение, слушать музыку – ничего не помогало. Стабильно именно в темное время суток всё начиналось по новому заезженному кругу. Мучительному кругу, полному горечи и бесконечной болезненной тоски.  Ночью в дверь спальни постучались. Совет не спал и знал, что РСФСР не спал тоже. Однако, они не говорили об этом в течение дня. Странно, почему? Каждый из них по какому то немому принципу пытался справиться самостоятельно. И ни у одного не получалось. С наступлением темноты их отношения менялись. Становились более настоящими, наполненными их искренними чувствами друг к другу.  —Заходи. – в голосе уже не чувствуется строгости. Слышится лишь покойное дыхание.  Дверь открывается и сразу затворяется. Руслан проходит внутрь и останавливается у чужой кровати, смотря на сидящего на ней родителя. Оба несколько секунд молча смотрят друг на друга, пока один не прерывает тишину.  —Можно я лягу с тобой? – с надеждой спрашивает парень, сам не веря, что говорит это ночь за ночью уже на протяжении нескольких лет. Каждый раз он получает один и тот же положительный ответ, но не перестает спрашивать.  —Можно. – мужчина отодвигает край одеяла, позволяя сыну сесть, а после и лечь на кровать в привычное место. Сам же он не спеша поднимается и выключает светильник. В темноте уже не видно, но ощутимо, как под тяжестью его веса матрас прогибается. Он ложится рядом, накрывая обоих одеялом. Комната опускается во мрак, но тревожных мыслей уже нет. Вокруг словно купол, которых защищает их.  —Ты же знаешь, что не обязан спрашивать? – а в ответ, —Знаю. – и больше ни слова. Тонкие руки обвивают крепкую шею, заставляя тела притягиваться друг к другу. Одна из ладоней коммуниста ложится на спину младшего, начиная медленно поглаживать. Губы Руслана касаются и невесомо целуют закрытое веко, ловкие пальцы поддевают повязку и снимают её с лица Совета, следом прислоняясь устами ко второму веку, целуя его ещё более осторожно, словно боясь даже прикоснуться. Мужчина сдерживает прерывистое дыхание, прижимая своё единственное чадо к себе. Он ощущает его тепло, знает что тот жив и находится рядом. Грубая ладонь с маленькими шрамами поглаживает молодую щеку, задевая большим пальцем краюшек искусанных губ. На секунду они соприкасаются друг с другом в неполноценном поцелуе. Руслан несколько отстраняется, словно пугаясь такой желанной неожиданности, но после сам прижимается ещё ближе, обдавая горячим дыханием лицо Виктора.  Губы по началу в стеснении касаются друг друга, после жмутся сильнее, соединяясь в любовном поцелуе, со вкусом табака и печенья, пропитанном большой нежностью и безвыходностью. Они одни друг у друга, поэтому разбитые, истерзанные сердца желают ощутить нужность в полной мере, соединившись в одно целое, живое, никем и ничем не раненное.  Руки ещё долго плавают по двум теплым, покрытым шрамами телам, а комнатная тишина изредка перебивается глухими стонами и сладкими причмокиваниями. Воздух в легких горяч, а разум холоден. В голове пьянящая нега. Меж белоснежных волос проскальзывают пальцы, несильно сжимая и вынуждая ахнуть их владельца.  Тихие поскрипывания кровати, нежный шепот на ухо, и ночь больше не кажется такой уж страшной…

***