Кривое Зеркало

1914 год. Отец сидел на своем любимом троне, целиком и полностью сделанным из каких-то труб, которые ветвились, кажется, со всего Централа, чтобы до него достать. Лишь он сам и Хирому Аракава знали, почему именно трубы и что по ним текло — то ли говно из канализации, то ли алхимия… Кстати о говне: именно так Отец теперь называл свой план, хотя до Обещанного Дня осталось всего ничего. Жадность предпочел умереть в ванне, полной горячей лавы, сотрудничеству с существом, которое создало его. Похоть сгорела — нет, не от отвратительных попыток авторки этой главы пошутить, а из-за того, что Рой Мустанг оказался не в том месте и не в то время. Обжорство все еще плакал и объедался мороженым, неспособный принять смерть своей любимой сестренки, Зависть не мог прекратить дрочить на трупы ишварских девочек, Гнев делал то же самое, но на фотокарточку голой Луизе, которую изъяли вместе с остальными вещами у Кимбли, когда он попал под трибунал… Лень вообще замерз, покрытый танковым топливом после встречи с защитниками Бриггса. А Гордыня уже его заебал — столько лет ходит с одним и тем же лицом и притворяется сыном всяких важных шишек. Что, если кто-то решит покопаться в архивах? Отец принял решение создать всех гомункулов заново. Ради этого ему пришлось приостановить многие первоначальные планы, но до дедлайна было еще три месяца, так что ему в целом было насрать… Студентом он никогда не был, но, кажется, понабрался привычек у Хоэнхайма, который несколько сотен лет назад выучил целый учебник алхимических кругов за три часа до экзамена, хотя ему давался год. Начать он решил с Зависти — вообще-то, воссоздать Гордыню было в разы важнее, но так получилось. Его пальмовидный ребенок неизвестного пола почему-то решил притащить Зольфа Дж. Кимбли к нему вместо того, чтобы отвести его к Гневу и защитить его секрет… Что ж, пусть это станет его наказанием. — Ты можешь нам пригодиться. Отец почти кокетливо осмотрел Кимбли: теперь, когда почти все его бывшие дети снова стали лишь частичками его Философского Камня, он снова начал чувствовать эмоции, причем далеко не всегда подходящие ситуации. Зольф стоял напротив него в своей симпатичной шляпке, пытаясь решить, что делать… — Как хотите, — цокнул Кимбли. — Но при чем здесь моя любовница? Если вы собираетесь шантажировать меня ее смертью, то у вас не получится: ее и так собираются расстрелять, как только поймают. Отец усмехнулся: Жадность с Похотью внутри него как будто сговорились. Ему отчаянно захотелось насадить Кровавого Алхимика на свой член и порвать ему жопку, но вместо этого он лишь холодно посмотрел на своего ребенка и позвал его: — Зависть! — Чего? Отец хотел нормально, как и столетия до этого, ответить на совершенно обычный вопрос. Но его блудный сыночек как будто взял контроль над его языком и заставил его произнести что-то настолько противное, что Отцу захотелось проблеваться, хотя он чисто физиологически не был на это способен: — Иди к папочке. — Блять, что с тобой не так? И где остальные? Отец не ответил Зависти на этот вопрос, а лишь схватил его за лоб и всосал его Философский камень в себя. Тело его сына исчезло — ну ничего, теперь он мог создать себе нового. Кимбли все еще стоял на месте, садистически ухмыляясь, хотя ему впору было убегать и молить о пощаде: да уж, Отец выбрал Зависти отличное новое воплощение. Он быстро создал в воздухе лезвие и поцарапал Зольфу руку; тот ойкнул, но даже не успел заметить, что вызвало у него боль. Отец довольно усмехнулся и набрал Философский камень, текущий по самой маленькой посеребренной трубе: все-таки, говна там не было, или, по крайней мере, оно было не везде. Через секунду Зольф визжал на полу, как будто бы в него вселился не Зависть, а Луизе Шварц во время судороги… Интересно, могли ли люди с хроническими болезнями выдержать подселение гомункула? Отец лениво порылся у себя в голове, вспоминая имена людей, которые приносили ему больше всего проблем, но не были ценными жертвами… — Я хочу убивать. Зольф-Зависть, или Зольвисть, встал с пола. Его голубые глаза стали фиолетовыми, а в черни волос появился небольшой зеленый отлив, как будто бы он решил обновить цвет самой дешевой краской из продуктового магазина, а потом попытался выйти в блонд с помощью кислотной смывки. Отец закатил глаза, но все же кивнул своему новому сыну и ответил: — Будешь. Пока ты мне не нужен, но скоро я тебя позову. Зольвисть как будто и не слышал того, что говорил ему Отец. Он встал, оглядел свои ладони, с которых пропали оба алхимических круга, и заскулил; на секунду его глаза приобрели прежний цвет. — Ну и зачем я учился алхимии столько лет? — Иди уже. Зольвисть захныкал и убежал. Отец остался один. Случай насоздавать еще гомункулов появился тогда, когда в его логово просто так забрела целая куча человек, среди которых было аж две ценные жертвы, Эдвард и Альфонс. Опустим тот факт, что при отсутствии старых Зависти и Обжорства этого эпизода бы не было: Луизе, Хава, Шрам, Мэй Чан и еще два ишварита вдруг ворвались внутрь в тот самый момент, когда Отец пытался сделать Жадность из Линга Яо. — Эй, ты что, убил Жадность из Дублиса? Он был мне хорошим приятелем. Отец тут же поймал капельку Философского камня и выкинул Линга нахуй из своего логова: Луизе интересовала его больше. Во-первых, он еще никогда не подселял гомункула-мужчину в тело женщины, а во-вторых, ему хотелось посмотреть, как справится ее тело, которое и так уже еле передвигалось по Аместрису. — А, очередная «вещичка» Жадности. — Отец усмехнулся и алхимией притянул Луизе к себе. — Когда ему было лет сорок, я постоянно был вынужден слышать о тысячах таких, как ты… Иногда я жалею, что гомункулы не могут заболеть, потому что он заслуживает самого противного букета на свете. — Нахуй иди, — закатила глаза Шварц. — Жадность был самым лучшим человеком, которого я знала. — Кимбли бы обиделся, — рассмеялся Отец. — Тем более теперь, раз уж я подселил ему Зависть. Луизе сняла перчатки и попыталась взорвать Отца, громко крича, и Шрам, увидев ее круги преобразования, быстро подбежал к ней и сломал ей обе коленные чашечки. Шварц зарыдала, упала вниз, — Отец лишь разрезал ей кожу на ляжке и капнул в рану Философским Камнем, из которого он двести с лишним лет назад создал Жадность. Луизе заорала от боли, и все ее тело изогнулось так, как никогда не должно было. Она принимала совершенно нечеловеческие позы, и почти все ее мускулы разом сводило судорогой… Шварц потянулась рукой к Отцу, словно желая наказать его за все, что он с ней сделал, но вместо этого провалилась в какую-то красную бездну. Вокруг нее витали кричащие души мертвых людей, жизни которых послужили ингредиентами для Философского камня — Луизе лишь сжала зубы и выдохнула через нос. К визгам и мольбам о спасении она привыкла еще со времен службы своего отца в армии… Бездна открылась, и перед ней показались два белых глаза и такого же цвета зубастый рот. Жадность оглядел ее, совершенно не узнавая, но захохотал знакомым голосом и приблизился к ней своим невесомым, но ощутимым каким-то образом лицом: — Хе-хе, привет, красавица. Чудесно выглядишь. — Жадность, я же просила со мной не флиртовать. Луизе закатила глаза, но в глубине души ей хотелось заплакать. Все-таки Жадность был жив! Ей, конечно, придется делить с ним голову, но какая разница? За все то время, что Шварц провела без него и ребят, она уже успела изрядно соскучиться… Жадность, правда, лишь покачал головой и заржал, как бешеный: — Милаш, о какой просьбе идет речь? Я вижу тебя в первый раз… Если только ты не говоришь про старого Жадность, из Дублиса. Луизе всхлипнула — однако сохранила лицо. Она глянула на то, что не было ее другом, но уже обосновалось в ее теле, и вытерла оба глаза. Нужно было что-то решать: если Шварц попытается вытолкнуть его из себя, она точно сдохнет. Но что, неужели она уступит тело какому-то мужику? — Эй, а ты вылечишь мой артрит, если я отдам тебе свое тело? — Хуйня вопрос! — Жадность послал ей воздушный поцелуй. — Надеюсь, ты готова отдать мне его во всех смыслах этого слова… — Чего?! Прежде чем Луизе успела обвинить его в харассменте или рассказать ему про то, как патриархат относился к женщинам, как к ресурсу, и рушил жизни всех членов общества, ее тело уже перестало принадлежать ей. На удивление, новых половых органов у нее не выросло, но это было так жутко… Она, запертая в чужой голове, была способна лишь слушать, как новый Жадность повторял свой девиз ее голосом: — Я хочу денег, власти, женщин — и, о господи, нахуя мне они, если я и так женщина? Правая рука Луизе внезапно изогнулась и превратилась в Абсолютный щит. Она попыталась взять контроль над своим телом, но не успела — Жадность уже разрезал ее брюки, добрался до трусов… Шварц рявкнула на него в своей голове, чувствуя прикосновение к своему клитору, и уже хотела на него накричать, но он вдруг спросил ее: — Эй, красотка, а ты пробовала когда-нибудь лесбийский секс? — Было дело. Еще до Йозефа… Так, отъебись от моей вульвы, насильник, иначе я не буду с тобой дружить. — А ты не хочешь? Прости, дорогая. Я думал, раз уж у нас одно тело, то мы хотим одного и того же… Жадность заплакал, как ребенок, и тут же вернул Луизе контроль над ее телом. Она неловко обернула то, что осталось от брюк, вокруг своего тела, и убежала в сторону: к Отцу она могла вернуться позже. Правда, ее взгляд задержался на Хаве… Черт, она была хороша. Луизе, конечно, хотелось сохранить свой политический имидж, но было ли это возможно? Сейчас в ее теле жил гомункул, который не помнил ее и отказывался с ней работать… Это все было не так обидно, как-то, что Жадность забыл ее лекцию про феминизм. Отец тем временем решил, что гомункулов ему недостаточно. Хава напрыгнула на него, крича что-то про то, что он убил ее сестру, и он, изрезав ее своей алхимией как следует, поймал ее за руку и капнул в нее другим Философским камнем. Хаву как будто расперло изнутри. Это ощущалось хуже, чем Великая Пустыня во время аномальной жары в июле… Она упала на колени, тяжело дыша, и вдруг, из ее рта вырвалась тень с глазом, которая осмотрелась кругом и залезла обратно внутрь Хавы, очень уж больно проникая в ее глотку. — Твое тело теперь мое. — Ты вообще кто? — Хава схватилась за горло, пытаясь понять, откуда доносились эти странные крики на ее родном языке. — Где я? — Я Гордость. Ты внутри Философского камня. Больше я ничего говорить не буду, потому что мне на тебя плевать. — А ну-ка постой! Я Равва Хава Левин, Святая Мать Всея Ишвара, Та, Что Прошла Через Огонь… Ты не имеешь права мной пренебрегать! Один-единственный глаз в черноте вокруг нее рассмеялся, хотя Хава не поняла, как это вообще было возможно — пока не увидела рот, полный острых зубов, похожих формой на акульи, не появился прямо возле ее лица. Гордость закружил вокруг нее, окутал ее своим телом, состоящим из теней, и просто проглотил ее, как никчемное существо. — В целом, она мне даже нравилась… Но конкурентки мне не нужны: у нее ЧСВ больше моего, что за пиздец?! — Хава! Шрам попытался оттащить ее от Отца, как только услышал ее крик, но было уже поздно. Отец порезал и его — и быстро влил в его кровоток Философский камень, чтобы создать нового Похоть. Наверное, его дочке понравится жить в теле мужчины: очень уж она при жизни обожала их дурить… Шрам слышал крики людей вокруг себя и медленно сходил с ума: это слишком напоминало ему тот день, когда Кимбли убил всю его семью. Он закрыл голову руками, сжал зубы, время от времени шепча молитвы, хотя знал, что Ишвара не станет его слушать… Перед ним появилась женщина. — Какой ты… сильный, — она бросилась его обнимать. — Иди сюда, мое любимое похотливое создание. — Я женат, — отрезал Шрам. — И я совсем не похотливый. Она рассмеялась, как будто нарочно качая своей впечатляющей грудью, над которой цвела татуировка Уробороса, как у Хавы на пятке. Что ж, Похоти всегда было плевать на человеческие связи; она лишь уселась, левитируя над потоком душ, и вдруг проникла в воспоминания Шрама — всего лишь на секунду. Этой секунды хватило для того, чтобы случилась катастрофа. — А кто делал себе приятно, пялясь на портрет Хавы, будучи монахом, принявшим целибат? Мужчины так предсказуемы, особенно верующие. Шрам покраснел и попытался оправдаться, но Похоть уже взяла контроль над его телом. Он глянул на Отца, потерянно стоя на месте, и вдруг покачал головой. В его голове появилось странное желание открыть школу для детей при синагоге и пригласить туда побольше маленьких девочек и мальчиков… Мэй Чан сгодится. Точнее, сгодилась бы, потому что Альфонс Элрик увидел, как Шрам на нее облизывается, посадил бедную девочку в свой доспех и сделал ноги. Линг Яо все же стал гомункулом — правда, Обжорством, да еще и с подачи Эдварда, который зачем-то решил пожаловаться Отцу на то, что Линг постоянно хавал в ресторанах и отелях за его счет. Лень и Гнева пришлось отложить на потом: Даниэль и Эфраим не годились… Новая армия гомункулов не продержалась и дня — кроме, пожалуй, Луизе, которая умудрилась заставить Жадность вспомнить все, что они пережили в Дублисе, и убедить его поехать куда подальше. А потом они устроили коммунистическую революцию в Ксинге. Луизе даже взяла себе новое имя — Мао Цзэдун.