𝕥𝕠 𝕕𝕖𝕝𝕖𝕥𝕖 𝕥𝕙𝕖 𝕤𝕜𝕪

«любовь — самый изощренный метод членовредительства».

— Бенедикт Смит

︶꒦꒷♡꒷꒦︶

Обожать то, чего ты не мог иметь, было сродни наложению пытки на свою душу. Еще хуже было обожать что-то совершенно и совершенно неосязаемое. Голубые глаза, яркие, как открытое небо, которое он обожал, и глубокие, как бездонные океаны, были устремлены на линию горизонта. Там, между миром, в котором он был вынужден жить, и тем местом, где так отчаянно хотел оказаться, мерцала серебряная нить. Пряди золотисто-светлых волос струятся по его спине волнами шелковистого солнечного света, красиво завиваясь в изящном изгибе позвоночника. Михаэль Кайзер тихо вздыхает — медленная декомпрессия звука, предваряющая бурю отчаянного желания, отразившуюся на его лице. Ниже, на вершине холма, где он сидел, стадо пасущихся животных, за которым ему было поручено присматривать, не замечает презрения, которое питает к ним пастух, даже не из-за того, что они ему сделали, а скорее из-за того, что они для него означали. Вот он, скромный пастух, бедный сын пьяницы, ничего не сделавший для своей скудной семьи из двух человек. Единственный раз, когда отец Кайзера поднимал руки и отрывал губы от обвисшей груди деревенской блудницы, был для того, чтобы физически ударить собственного сына, ревя от возмущения по поводу очевидной бесполезности Кайзера. Поэтому неудивительно, что Кайзер редко бывал дома. Он предпочитал спать на кровати из промокшего сена, укрывшись тонким мешком из мешковины вместо одеяла, ночью вместе с животными, которые доверяли ему свои жизни. Кайзер откинул голову назад, ударяясь ею о ствол дерева, в тени которого он отдыхал. Закрывает глаза и делает медленный вдох — Воздух по-летнему сладкий; хрустящие лимоны из приморских садов танцуют с соблазнительным ароматом засахаренного миндаля из пекарни в центре деревни, где, как предполагалось, трудились пекарь и его жена; искры от плавника источают свежие ноты морской соли и белого дерева, от которых сердце за грудью Кайзера болезненно сжимается. Это была не та жизнь, которую он хотел для себя. На самом деле это далеко не так. Но что еще он мог сделать, будучи сыном скромного фермера? Единственной надеждой Кайзера было то, что кто-то достаточно высокого ранга придет в эту маленькую деревню, будет очарован его красотой и украдет его из адской жизни, которую он знал. Не было секретом, что Михаэль Кайзер действительно считался самой известной красавицей города, по-видимому, коронованной самими богами золотым нимбом и облаченной в лилейно-бледную кожу, которая светилась даже без использования средств для улучшения красоты — не то чтобы Кайзер или его отец могли себе их позволить изначально. Он помнит, как отец избивал его до синяков — в тех местах, которые его поношенный льняной хитон мог легко скрыть, — и непрестанно кричал о том, что кайзер должен найти применение этому «бесполезно красивому лицу, которое подарила ему его мать-девка». «Пошли!» — его отец всегда был склонен кричать, особенно когда на грязном полу их маленькой хижины можно было найти пустые кружки из-под дешевого эля. «Продавайся! Используй лицо этой девки, чтобы мы могли дожить до еще одного жалкого дня!» Кайзер, конечно, так и не сделал — вместо этого он решил присматривать за их небольшим стадом животных и продавать столько мяса, шкур и молока, сколько мог, чтобы покрыть их расходы и обеспечить себе возможность передвигаться, пока какой-нибудь благосклонный бог не заберет его и не дарует ему жизнь, которую, как он знал, он заслуживает. Возможно, именно поэтому его так влекло очарование неба — Танцевать среди облаков, где звезды будут сиять на сцене, созданной специально для тебя. Где Кайзер однажды сможет обрести свободу и покой, вдали от оков смертности. «Может быть, однажды, — с тоской думает Кайзер, — однажды, совсем скоро…»

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Быть монстром не так уж и ужасно. Предвестник разрушения; катастрофы И человек, и зверь одновременно; кто-то с множеством истоков, кто пожирает с такой же легкостью, с какой предоставляет убежище и отсрочку. Бессмертный, в жилах которого течет божественная кровь. Исаги Йоичи вздыхает, откидываясь на своем троне, как глава богов — великих Бессмертных, — подпирая подбородок сжатым кулаком, с раздражением глядел на остальных, которые сидели вдоль крыльев большого зала, каждый в своей нише, а то, чем они правили, было вырезано в мраморе позади них в затененных арках. Они имели много имен, согласно верованиям и сказаниям ничтожных смертных, которые склоняли головы в благоговейной мольбе у их алтарей, — каждое новое имя закрепляло их место и роль в жизни этих ничтожных, похожих на муравьев - людей, которые жертвовали множеством предметов, желаний и даже средств к существованию , чтобы получить то, о чем они просили богов. Сам Исаги носил множество имен — Пожиратель, Бог Всего, Бог Небесных Явлений, Создатель Законов, Бог Приглашения и так далее и тому подобное — хотя когда он был здесь, среди своих братьев, он предпочитал просто называть себя тем именем, под которым они все его знали. По правде говоря, это была редкость, когда все они собирались здесь, в Такамагахаре — Высшем Плане Небес — хотя сегодняшний день должен был стать исключением. Сегодня должен был быть уволен официальный виночерпий богов. Анри служила им более тысячелетия — она заслужила официальное прощение и ей будет разрешено войти во владения Аме, где она найдет покой и отсрочку в священном, возвышенном мире богов, высоко над земным царством. В настоящее время Анри стояла рядом с Исаги, церемониальная ваза, которая содержала нектар богов , была зажата в ее руках. Ее глаза были добрыми, слегка задумчивыми. Она склонила к Исаги голову в знак почтения. Исаги мягко улыбается ей, поднимая свой кубок с изображением парящего орла по краю. Анри кланяется, наклоняя кувшин, который она держала, пока золотая амброзия не полилась в чашу Исаги, и тихо бормочет: «После всего этого времени, было самым божественным удовольствием служить вам, Исаги-сама». Он берет у нее чашу, подносит ее к губам и встречает ее пристальный взгляд: «Ты хорошо нам послужила, и ты заслужила вечный покой». Анри наполняет кубки других богов один за другим — Бачира Мегуру, Бог Солнца, улыбается ей, в уголках его солнечных глаз появляются морщинки от радости и веселья: «Пусть ты обретешь мир в своем покое». Рео Микагэ, Бог рассвета и веселья, чьи глаза цвета глицинии сверкают, словно самые прекрасные аметистовые драгоценности, «наслаждайся отдыхом, Анри-сан, ты более чем заслужила его». Чигири Хёма – Бог Ветра, с ослепительной улыбкой, более прекрасный, чем любая из принцесс, которые шествовали по миру смертных в своих туфлях, под тенью своих шелковых зонтиков, «хотя грустно видеть, как ты уходишь, ты заслуживаешь обрести покой и передышку от нас». Даже Бароу Шоэй, великий Бог Войны, с глазами цвета кровавой луны, склоняет голову в поклоне в знак признания Анри, когда она наполняет его чашу: «Поле битвы, на котором мы живем, будет скорбеть об утрате твоего нежного присутствия». Бесчисленное множество других богов, как младших, так и старших, предлагают Анри свои прощальные слова и благословения, но в конце концов, после более чем тысячи лет служения великим Бессмертным, она достигает двойных дверей, через которые она покинет мир в последний раз. Анри поворачивается, чтобы посмотреть на них, на ее лице сияет яркая улыбка, и она кланяется: «Пусть вы найдете кого-то другого, достаточно сильного, чтобы взять на себя мантию, которую я оставлю после себя». С этими словами Исаги из дальнего конца большого зала машет рукой, приказывая стражникам, стоящим на своих постах по обе стороны дверей, открыть их и позволить Анри пройти на Другую Сторону. Когда двери за ней закрылись, в зале воцарилась тишина, и все повернулись, чтобы посмотреть на Исаги. «Итак», — янтарные глаза стоически встречаются со взглядом Исаги — Кунигами Рэнсукэ, Бог Мечей, откидывается на спинку трона, положив одну ногу на другую в кажущемся спокойствии, — «кто будет помазан в качестве следующего виночерпия?» Исаги делает глоток золотого нектара из своего кубка, позволяя нежным нотам осесть на языке, прежде чем заговорить: «Всякий, кто желает, чтобы его преемник по собственному выбору баллотировался на пост следующего официального виночерпия, должен отправить его в мой дворец, где он будет обучаться так же, как Анри более тысячелетия назад». «Наша следующая встреча состоится только через сезон», — продолжает Исаги, — «что дает подходящим лицам три месяца на изучение обычаев и условий, которые Анри оставила для того, кто станет ее преемником». «Эх, у Анри была такая легкая жизнь», — невозмутимо говорит Наги Сейширо, его рот растягивается в зевоте, когда он уныло вздыхает. Идеальный образ того, чем он правил и чем руководил — того, что приносило удовлетворение — «ей нужно было только наливать нам четыре раза в год». «Это была бы идеальная позиция для тебя, если бы ты уже не был богом», — поддразнил его Рео, на что Наги лишь снова вздыхает и тихо протягивает: «Мэндокусай…» Боги Веселья и Довольства обычно были соединены бок о бок, и оба они наблюдали за всем, что приносило смертным хоть немного развлечений и облегчения жизни. Раздается презрительное фырканье, глаза цвета морского стекла поднимаются и пристально смотрят на Исаги с его собственного трона; Итоши Рин, младший из братьев, правивших морями и океанами, был одним из немногих богов, кто был против отставки Анри, хотя старший брат Итоши – Итоши Саэ, относился к взглядам своего брата с безразличием, граничащим с отвращением. «Анри-сан должна была лично обучить своего ученика, — тихо пробормотал Рин, скрестив руки в явном раздражении. — Глупо заставлять кого-то учиться по письменным стандартам, не имея наставника, у которого можно было бы попросить совета». «Она хотела, чтобы так и было», — спокойно ответил Исаги другому богу, — «за все время, что она служила нам, Анри-сан никогда не относилась к своим обязанностям легкомысленно. Мы должны верить, что она оставила строгую документацию для кого-то из наших собственных избранников, чтобы учиться у нее». Рин ничего не отвечает, предпочитая вместо этого отвести взгляд в противоположную сторону от Исаги, очевидно, закончив разговор. «Похоже, младший из симпатичных богов-негодников теперь расстроен». Исаги теребит переносицу и устало вздыхает. Шидо Рюсэй, бог обмана и хитрости, поднимается со своего трона и направляется по пустой тропе к Исаги, сжимая кубок в одной руке, а другую крепко засунув в карман свободных брюк. «Нет, спасибо тебе», — тихонько смеется Бачира, отпивая из своей чаши с золотым ободком, — «ты, похоже, всегда хочешь разозлить их при любой возможности». «Смертные сейчас скучны», — злобно усмехается Шидо, пренебрежительно отмахиваясь от слов Бачиры, — «поэтому я должен развлекаться там, где могу ~» «Значит, мы все выбираем кого-то из наших последователей и отправляем его к тебе, большой человек?» Шидо останавливается перед ступенями, ведущими к трону Исаги, его розовые турмалиновые глаза сверкают обещанием обмана, который явно вот-вот поджидает его под ногами. Но Исаги, Бог Приглашения, с готовностью встречает его взгляд: «Каждому из нас позволено, да — хотя окончательное решение будет зависеть от условий, которые оставила Анри-сан». «Почему бы нам просто не назначить каждому виночерпия по собственному выбору?» Юкимия Кеню поправляет очки. Скипетр, который он носит с собой, украшен божественным гербом медицины в виде двух змей, обвившихся вокруг блестящего металла, который он свободно держит в одной руке, «по крайней мере, пока кто-то официально не будет выбран, чтобы служить нам всем». «Мы не нанимали личных виночерпиев с тех пор, как Анри стал нашим официальным виночерпием», — говорит Отоя Эйта из своей ниши, отбрасывая маленькую полоску зеленой бахромы с пронзительных глаз. Отоя был младшим богом плодородия, которому молились мужчины, когда они только начинали планировать семью со своими спутниками жизни, — «но на данный момент мы могли бы рассмотреть этот вариант». Кунигами и Бароу согласно кивнули, и, похоже, изрядное количество присутствовавших высказалось в пользу этого указа. Исаги кивает один раз — по крайней мере, это может дать следующему официальному виночерпию больше времени на подготовку. «Тогда давайте сделаем это — вы можете выбрать из своих учеников того, кто будет вашим временным виночерпием, пока не будет найден официальный преемник». Исаги поднимается со своего трона, это движение было явным отстранением от остальных присутствующих богов, прежде чем Шидо высокомерно воскликнул: «Один из наших учеников? Разве это не может быть смертный, выбранный нами?» Голубые глаза смотрят на меньшего бога с едва скрытым предостережением: «Никому из смертных не позволено ступать туда, где мы живем, и ты это знаешь ». «Кроме того», продолжает Исаги, его струящиеся белые одежды ниспадают вокруг его скульптурной фигуры нетронутыми потоками прессованного шелка, «смертный никогда не выживет и одной ночи без обещания нашей божественной защиты».

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Думать, что именно он станет жертвой собственных махинаций, было глупостью, которую невозможно было предвидеть, но о которой будут петь под трагические ноты лиры еще много столетий. Почти все, кого называли Бессмертными, в той или иной степени созерцали своих смертных подданных; люди были очень интересными персонажами, их жизнь была сосредоточена вокруг простейших удовольствий и других средств выживания. Исаги посмотрел на неподвижную поверхность зеркального бассейна, спокойные воды были холстом, на котором был изображен облик небольшого прибрежного города. Суровые скальные поверхности окаймляли обрыв, ведущий в море, где покрытые пеной волны разбивались о неумолимую поверхность под крики чаек, летавших над головой. Всего в нескольких шагах от ужасающего свободного падения со скал, насколько хватало глаз, можно было увидеть бескрайние просторы зеленых пастбищ, а пологие возвышенности и холмы делали окрестности такими пасторальными, какими их только можно себе представить. В обычной ситуации Исаги списал бы этот маленький городок со счетов как нечто непримечательное и вместо этого предпочел бы понаблюдать за более колонизированными цивилизациями... Но затем мелькает что-то золотистое. Что-то настолько маленькое, словно ослепительно-яркая точка, которая могла бы быть солнечным светом, отражающимся от небесно-голубой поверхности океана, что Исаги почти решает проигнорировать ее — Но есть… Прислонившись к большому стволу одинокого дуба на вершине холма, мальчик, который был так душераздирающе красив, стоял и наблюдал за своим стадом пасущихся животных. Если бы рай существовал в пространстве, которое не было ни морем, ни небом, возможно, его можно было бы найти в прекрасных, бурлящих озерах, которые были глазами этого мальчика, разрывающими душу. С кожей, поцелованной облаками, и нимбом солнечного света, падающего на его бледные плечи, великолепно завиваясь, обрамляя лицо, принадлежавшее падшему ангелу, Исаги думает, что никогда еще он не был так очарован смертной красотой, как в тот момент. Ангел, который, несмотря на свою невиданную красоту, смотрел на небо с такими печальными глазами и тяжелым, тяжелым сердцем. Что-то болезненно скручивается в животе Исаги, словно нож, вонзающийся в края клетки, в которой заточено его бессмертное сердце. Его пальцы тянутся, чтобы коснуться поверхности зеркальной воды, которая смотрела на этого человека — даже несмотря на рябь на воде, которая нарушала идеальный образ падшего ангела. Исаги думал, что он никогда не видел никого прекраснее. Этот мальчик, который, по всем признакам, выглядел так же красиво, как те, кто считал небеса своим домом, — в его жилах текла звездная пыль, а великолепие луны сверкало и переливалось, словно лучи лунного света, на его коже — О, но в его глазах было отчаяние, которое искажало галактики и вселенные — Голод, который говорил о желании поглотить… Быть эгоистичным и превращать нити судьбы в нечто, целиком наполненное жадностью; вершить свою судьбу и брать то, что могло бы по праву принадлежать тебе, если бы им предоставили такую ​​возможность. У Исаги даже нет времени обдумать свои решения, и вместо этого он решает призвать огромного орла, который был его Фамильяром, указывая на лицо мальчика, который был готов брать, брать и брать, с дикими глазами и клыками, скрытыми под красотой обманчивой улыбки — «Этот мальчик — приведите его ко мне».

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Как долго ему придется ждать? Ибо жизнь, которую он знает, по праву принадлежит ему: душой, священным обрядом и клятвой, погребенной в пропасти убеждений. И вот он снова здесь, на вершине самого высокого холма среди пастбищ, его стадо мирно пасется, а солнечный свет рассыпает золотые усики, которые спутываются среди шелковистых прядей светлых волос, унаследованных им от матери. Рядом с ним, с глазами цвета блестящих, разрывающих сердце цветов фуксии, сидит сын конюха, словно преданная дворняга. Алексис Несс, судя по всему, сравнивал Кайзера с неким благосклонным богом, который заслуживал его вечной преданности и непоколебимой одержимости. Кайзер считает, что с мальчиком что-то не так , ведь он с радостью отказался бы от любой еды и дорогих вещей, лишь бы остаться рядом с Кайзером. Но, возможно, Кайзер был слишком эгоистичен, чтобы исправить этот деструктивный образ мышления. Было довольно приятно быть центром чьего-то мира. Чтобы им восхищались, как преданным поклонником своего бога — Это давало Кайзеру болезненное чувство удовлетворения, поскольку он знал, что может выбросить кухонные отходы, а Несс набросится на его остатки, как прожорливый пес, скованный и жаждущий даже малейшего шепота внимания — и ласки — от жестоких рук, державших поводок, на котором он склонил голову. Кайзеру снова приходится тоскливо вздохнуть, глядя на кормящихся животных с отвращением, сжимающим струны его души, пока Несс говорит: «Это не та жизнь, которой ты должен жить, Кайзер», — его ярко-малиновые глаза торжественны, его губы плотно сжаты с непоколебимой искренностью, — «твоя красота должна быть провозглашена как подобная богам!» Кайзер бросает холодный взгляд голубых глаз на Несса: «Сравнивать себя с богами — ересь, и ты это знаешь». «Нет, если есть истина, которую нужно понять», — бормочет Несс в ответ, его глаза расширяются от того, как великолепно выглядел Кайзер в свете заходящего солнца, где даже блеск пота, усеивающий его бледный лоб, сверкает, как полотно звезд. «Твоя красота должна быть увековечена, записана в томах и журналах, о ней должны говорить и петь с крыш!» По правде говоря, для Несса не существовало никакой физической красоты — ни искусства, ни бесценного артефакта, — которая могла бы сравниться с потрясающим ликом, написанным Кайзером. Подобно богу, обретшему смертную форму и спустившемуся с небес, чтобы приземлиться среди смертных, которые даже не заслуживают находиться рядом с ним. Несс уверен, что если бы всемогущее существо взглянуло на безупречный лик Кайзера, оно бы встревожилось, узнав, что один из них запятнал себя в смертных землях. И как пастух, не меньше! Как же было проклято столь прекрасное существо лежать ночью среди стада — ведь Несс знал о печально-унылой домашней жизни Кайзера, где его отец пристрастился к выпивке так же легко, как к азартным играм и дешевым шлюхам, — в то время как его следовало бы возить на колесницах, усыпанными золотом, и кормить виноградом из-под тени пышных папоротников. Вся жизнь Кайзера была, возможно, единственной причиной, по которой Несс чувствовал себя так комфортно, понося имена богов, — какой еще цели они могли служить, если не обожанию великолепного существа, сидевшего рядом с ним? «И все же», — голос Кайзера вырывает Несса из задумчивости, — «моя красота не принесла мне ничего, кроме жизни, полной лишений, и в этом нет вины богов». «Мое время придет», — тихо говорит блондин, не сводя глаз с коров, которые медленно начинали возвращаться туда, где были он и Несс. «Я совершенно уверен, что это не займет много времени…» Для любого другого это могло бы показаться клятвой, обещанной смерти — отказа от последних уз, приковывающих человека к жалкой земле, — но Несс знает, что Кайзер никогда бы не унизился так легко. Нет - Михаэль Кайзер был из тех, кто брал, брал и брал, пока не останется ничего, что можно было бы поглотить голодным ртом, его зубы были похожи на острые клинки, отточенные самим Богом Мечей. Освобожденный зверь, которому позволили согнуть прутья клетки, превратив их в искореженные обломки, когда он появляется победителем; торжествующим; хозяином своей судьбы. И это было похоже на сцену из гомеровской повести: то, как розовые пальцы заходящего солнца рассекали небо, — облака дрожали, раздвигаясь, образуя пятно черных перьев, чернильно-черное на холсте умирающих мгновений солнца, пронзительный боевой клич, раздающийся из бьющихся пастей огромной хищной птицы. Несс не думает, что когда-либо видел такую ​​большую птицу, которая пикирует в их сторону. Все, что он может сделать, это встать на ноги, на которых висит страх, в то же время Кайзер стоит с ужасным блеском в его океанских глазах. «В-вернитесь ко мне!!» — кричит Несс, его сердце скачет, словно безголовый всадник, к виселице, когда он выбрасывает руку в попытке отразить нападение огромной птицы, которая резко взмахивает своими впечатляющими крыльями, ветер скользит твердой рукой, зарываясь пальцами в их волосы, когда птица протягивает к ним свои когти. Несс закрывает глаза, ожидая душераздирающего хлюпа, который вырвет его внутренности из тела, и молясь любому богу, который выслушает его, чтобы его смерть была оправданной, если он сможет выиграть достаточно времени для Кайзера, чтобы спастись — «Позаботься о моем стаде». Мягкое серебристое прикосновение кончиков пальцев скользит по руке, которую Несс поднял, чтобы защитить себя, и он открывает глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кайзер охотно идет к птице, позволяя себе попасть в ее когти, которые были способны оторвать плоть от костей. Птица держит Кайзера, словно добычу, но в то же время птица обращается с ним как можно бережнее: обхватив когтями верхнюю часть бедер Кайзера одной лапой, другой уперевшись в его спину и обхватив его под рукой, она зацепилась за его грудь. Несс замирает от ужаса и шока, когда Кайзер расслабляется в объятиях птицы. Выражение лица Кайзера выражает непоколебимое спокойствие, когда он охотно позволяет орлу унести себя, а мощные удары крыльев способствуют его восхождению в небо. К царству богов. На пути к новой жизни. … И, возможно, к новому дому.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Вблизи он был еще прекраснее. Не так, как у некоторых молодых людей с влажными глазами и румяными щеками, нет. Этот смертный мальчик, воспитанный среди Бессмертных, обладал взглядом, пожирающим океаны, с кинжалами на кончиках его огрубевших рук, и ядом, капающим с губ, обращенных в раздраженную усмешку. Его кожа была инкрустирована перламутровыми отблесками, бледными и сияющими, как весенние облака, а его волосы — Ой. Его волосы были подобны короне из нагретого солнцем меда, струящейся по соблазнительной впадине позвоночника, чтобы завиться там, ожидая, когда благоговейные руки скользнут по этим мягким, как шелк, завиткам. Исаги восседает на своем троне, возвышение которого привлекает внимание всех, кто ищет аудиенции у него во дворце, когда к нему приводят мальчика. Хрокр — орел, служивший приспешником Исаги, — пролетает через отверстие окулуса над головой и ныряет вниз, чтобы поприветствовать своего хозяина резким криком. Воздух едва колышется, когда Исаги поднимает руку, вызывая шторм соответствующей интенсивности и мощи, чтобы замедлить Хрокра, пока орел едва не парит над полированным мраморным полом, который был перед троном Исаги. С кропотливой нежностью Хрокр кладет смертного мальчика перед его хозяином, как приз, который нужно хранить и лелеять, глядя на Исаги умными, янтарными глазами. Полет длился дольше, чем, возможно, ожидал мальчик, — не то чтобы когда-либо смертный попадал на небеса по прихоти бога, — но, похоже, Кайзер уснул во время восхождения в это место, которое было так высоко, так далеко от той жизни, которую он знал. «Ты молодец», — хвалит своего Фамильяра Исаги, улыбаясь, когда Хрокр , кажется, склоняет перед ним свою хитрую голову, воспринимая похвалу как достаточную свободу действий, чтобы теперь, когда его задача выполнена, отстраниться от ситуации, поднять свои огромные крылья и взмыть прочь, обратно через отверстие окулуса, из которого он прилетел. Исаги долго смотрит на мальчика, терпеливо ожидая, затаив дыхание в клетке легких, пока богоподобный мальчик не проснется ото сна. За пределами дворца солнце уступает место лунному свету, заливая тронный зал серебристым светом, и тут Исаги замечает движение в мирно спящем теле мальчика, который был его сыном. Кайзер не знает, где он находится — но он знает, что это не то место, которое он узнает, судя только по прохладному мрамору, который заставляет его дрожать в каждом месте, соприкасающемся с его кожей. Светлые ресницы трепещут, как крылья бабочки, когда его глаза открываются, ошеломленный взгляд впитывает то, что он может видеть в поле своего непосредственного зрения — Белый мрамор, его здесь больше, чем он может себе представить, повсюду; массивные колонны с каннелюрами и резными зелеными венцами выстроились вдоль стены помещения, в котором он находится, и все это сверкает в лунном свете, проникающем через отверстие наверху. «Вы проснулись». Кайзер не может не вздрагивать от голоса — одновременно холодного и в то же время призывного, призывающего к покорности, словно в бархатистом тембре, который перекликается с двойной вокализацией, которая, как инстинктивно понимает Кайзер, не является человеческой. Шелк скользит по мраморному полу, когда говоривший, кажется, встает со своего места, спускается с места власти в сандалиях по широкой лестнице, ведущей от безупречного трона к возвышению, на котором кайзер обнаруживает себя возложенным на него, словно жертвенное приношение. Он не уверен, что или кого он может увидеть, когда нерешительно поднимает глаза — Существуют легенды о богах, которые правили ими; бесчисленное множество историй повествует о богах, которые преследуют смертных с вожделением в глазах, зная, что независимо от того, как быстро они бегут или как далеко, их всегда будут преследовать, схватят и съедят. Но есть и записи о богах, которые были добрыми и справедливыми — справедливыми правителями своих владений. Кайзер надеется, что этот бог — ибо не было ни малейшего сомнения в том, что стоявший сейчас перед ним мужчина с волосами цвета воронова крыла был кем-то иным, кроме бога — был последним из двух. Его глаза — это закрученные бассейны туманностей, полные звезд, которые горят цветом солнечного света сквозь лазурит, глубокие и с внешним кольцом ртутного блеска, кричащего о бессмертии. Волосы, такие же темные, как перья орла, похитившего его из мира смертных, мягкими прядями падают ему на лоб, и Кайзера охватывает необъяснимое желание поднять руку и провести пальцами по этой короне темного ночного неба, чтобы просто насладиться ее мягкостью. Кайзер прижимает ладони к мраморному полу, медленно садится и морщится, когда чувствует укол боли, исходящий из разных точек. Глядя вниз, Кайзер не может не вдыхать резко, глядя на ужасные рубцы, которые цветут алыми маковыми полями на его плоти. Травмы, огибающие его бедра и исчезающие под хитоном, можно снова увидеть на периферии Кайзера, под руками и, судя по ощущениям, по всей его груди. Это были следы когтей огромного орла, который унес его. Бог, должно быть, впервые заметил раны, поспешно опустился на колени рядом с Кайзером и потянулся к нему, прежде чем он остановился, его голос был таким добрым, несмотря на все: «Больно?» «Имело бы это значение, если бы это было так?» Исаги ошеломлен ответом, который капает изо рта прекрасного мальчика, словно горькая чайная гуща. «Конечно, так и было бы», — Исаги убирает руку, глядя на смертного, который так легко привлек его внимание. «Мне не нравится видеть, как мои вещи портятся или ломаются каким-либо образом». Кайзер заметно напрягается, негодуя на намек на собственность: «... твои?» Его охватывает неповиновение, и Кайзер чувствует неодолимое желание отступить, быстрое, как отступающий прилив перед цунами. «Ты даже не знаешь моего имени, — выплюнул он, поднимаясь на трясущихся ногах, — и ты думаешь называть меня своим?» Исаги явно озадачен — этот смертный юноша, который выглядел ошеломляюще даже в своем убийственном гневе, наверняка понимал, где он находится, верно? Ни один смертный не был доставлен в царство богов без здравого смысла или без явного покровительства того, кто привел его сюда. И предоставление им божественной защиты было равнозначно временному владению, поскольку их жизни — эти крошечные, незначительные, трагически короткие жизненные периоды — находились в шатком подвешенном состоянии из-за тех, кто мог сохранить им жизнь здесь. Исаги медленно поднимается на ноги, и только сейчас Кайзер понимает огромную разницу в размерах между ними — Кайзер никогда не считал себя невысоким, но по сравнению с богом , который возвышался над ним на полторы головы, он мог бы быть просто скромной девицей, попавшей в кровавую беду. Макушка его головы едва доставала до ключицы бога! Исаги подходит ближе, протягивает руку, чтобы провести по пряди золотисто-светлых волос, склоняет голову к Кайзеру и подносит прядь к губам, касаясь ими кончиков волос Кайзера. «Теперь ты принадлежишь мне». Кайзер делает целенаправленный шаг назад, движением вытягивая пряди, которые Исаги сжимал в своих пальцах, когда их глаза встречаются в столкновении, где небо целует океан. «Я принадлежу только себе ». «Но я не дурак», — Кайзер смотрит на него. «Я понимаю, где нахожусь, и если верить сказкам, я умру ночью, если ты не пообещаешь мне защиты». Исаги кивает: «...это было бы правильно». «И пока я не узнаю, зачем меня сюда привели», — скрещивает руки на груди Кайзер, не боясь того факта, что он оказался втянут в словесную перепалку с богом, — «вам будет предоставлена ​​защита — которая не будет означать для вас моего имени в ответ». Исаги так сильно хочет посмеяться над смертным мальчиком, который так яростно на него посмотрел — он был так умилительно мил, с той яростью, которая окутывает каждое слово, вырывающееся из его острого языка. «Ты заслужишь привилегию знать мое имя», — презрительно усмехается Кайзер, выходя за рамки всякого логического обоснования теперь, когда этот мужчина — этот бог — не только похитил его , но и соизволил заявить, что теперь он стал объектом, которым можно владеть, а не поклоняться , и продолжает: «Ты заслужишь меня».

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Защита бога, как выяснил Кайзер, была невысказанным обещанием, пока он никогда не покидал стен дворца. И это его вполне устраивало. Во Дворце происходило достаточно событий, поэтому первый день был посвящен скорее выяснению того, что это за место вообще такое, и кто вообще такой бог. Кайзер узнал, что официально бог с волосами цвета воронова крыла носил имя Идзанаги — Бог Творения, Пожирания, Приглашения и Небесных Явлений, и это лишь некоторые из них, — хотя слугам, которые снуют со всех уголков Дворца, казалось, что бог носил более неформальное имя — Исаги-сама. И, судя по всему , он был добрым правителем — даровал отсрочку и утешение всем, кто нашел работу под его правлением, и даже дал Кайзеру целый день, чтобы обустроиться во дворце, прежде чем снова обратиться к нему. Или, скорее, вызвать Кайзера в тронный зал, в котором он впервые проснулся. Хитрый, лукавый мужчина пришел, чтобы забрать его из спальни — в глазах Кайзера роскоши, превосходящей всякую разумность или необходимость, но не нежелательной, учитывая, где он спал раньше — не говоря ни слова, пока его вели по широким дворцовым коридорам к двойным дверям, за которыми, как знал Кайзер, ждет бог. Самцу, который его туда ведет, даже не нужно ничего говорить, чтобы объявить о своем присутствии, он просто ждет несколько ударов сердца, прежде чем этот двойной вокал будет услышан сквозь полированное золотом дерево тяжелых дверей. «Входи, Куон». Двери распахиваются под действием невидимой силы, порыва серебристо-мягкого ветра, скользящего по обнаженной коже, проглядывающей сквозь искусные драпировки пеплоса цвета слоновой кости , в который его одели две служанки после пробуждения, прежде чем мужчина с лукавыми глазами жестом приглашает Кайзера войти. Он делает шаг через порог — Ранний утренний солнечный свет пронзает полог из листьев над головой, накладывая чары свечения на землю, где дорожки из резного камня ведут вглубь святилища. По обе стороны от грандиозного пространства Кайзер видит высокие колоннады тех же элегантно рифленых и увенчанных зеленью колонн, что и в оригинальном тронном зале, в котором он когда-то оказывался, хотя это место, казалось, было очень далеко от него. Куда бы он ни посмотрел, повсюду он видел новый всплеск приглушенных красок в цветах всевозможных сортов: зимние белые розы и арки, обрамленные капающей глицинией, нежно-голубые незабудки и сиреневые астры, усеивающие различные дорожки, когда Кайзер продвигался вперед, смутно осознавая, что хитроумный мужчина, должно быть, закрыл за собой двери, запечатав его с богом, который искал его внимания и, несомненно, его привязанности. Кайзер углубляется в этот пышный оазис, находя цветы, названий которых он даже не знал, спрятанные среди искусно расположенных водных объектов, звук журчащего ручья сопровождает его во время ходьбы, напряжение, которое он держал в шее и плечах, ослабевает, хотя и не покидает его полностью, пока Кайзер готовится к неизбежному взаимодействию. В дальнем конце того, что раньше было тронным залом, большой неглубокий бассейн мерцал в свете раннего утреннего солнца; у изголовья бассейна большие широкие лестницы вели на второй уровень, с которого открывался вид на весь зал. Очевидно, что дорожки предназначались для того, чтобы направлять Кайзера вверх по ступенькам, и прежде чем он успевает двинуться вдоль кромки бассейна, его внимание привлекает пара сандалий, оставленных у кромки воды. Должен ли он был снять сандалии и пройти по мелкому бассейну, что предположительно было бы актом очищения? На мгновение Кайзер колеблется, прежде чем наклониться и ловко снять сандалии, оставив их рядом с другой парой, и ступает в неглубокий бассейн. Вода прохладная, скользит по его коже, словно сверкающие капли росы, которые падают с облаков и покрывают все под ногами в ранние утренние часы; она едва доходит ему до щиколоток, когда он идет, быстро пересекая бассейн, прежде чем выйти из него, и делает глубокий вдох, чтобы успокоить стучащий, как колибри, пульс, прежде чем подняться на первую ступеньку. Он поднимается по лестнице, все выше и выше, пока не достигает последней ступеньки, второго уровня, с которого открывается вид на весь перестроенный тронный зал. В дальнем конце, повернувшись спиной к кайзеру, можно было увидеть бога, смотрящего мимо колонн на пышные дворцовые земли под ним. Исаги не поворачивается к нему лицом, как будто его молчание манит Кайзера поближе для более интимной беседы. И Кайзер прислушивается к невысказанному зову, быстро сокращая расстояние между ними, пока не останавливается рядом с более высоким самцом, вглядываясь в сады под ними. Они стоят там, молча, долгое время, прежде чем бог заговорит: «Вы хотите вернуться?» Ответ Кайзера подобен удару кнута, резкому и быстрому: «Возвращается ли ягненок на пастбище, когда не осталось стада, к которому можно было бы вернуться?» Исаги поворачивается, чтобы посмотреть на него — на этого смертного мальчика, который так легко поймал его бессмертное сердце в ловушку — «что такое дом, если не первое место, откуда человек учится бежать?» «Это только если они побегут добровольно», — сухо и невесело смеется Кайзер. «Мой Фамильяр рассказал мне, как ты набросилась на его когти, словно он был сорокопутом, а ты — его добычей», — грохочет Исаги, его голос тихий и мягкий, двойная вокализация теперь более приглушенная, «скажи мне, маленькая хриси, разве это не определение слова «желание»?» Кайзеру хорошо удается не позволять прозвищу вызывать у него улыбку, даже когда он может расшифровать его значение — «маленький золотой», — прежде чем ответить ему: «Возможно, готовность можно найти в том риске, на который человек идет». Исаги полностью поворачивается к нему лицом, выгибает бровь и прячет руки в развевающиеся рукава своего одеяния. «Разве смертные склонны рисковать, когда им не обещают награду?» «Разве не в этом вся прелесть?» — Кайзер встречает его лицом к лицу, борясь с желанием своей губы дернуться от удовольствия — для бессмертного существа этот бог был довольно равнодушен к умам своих смертных подданных. Бог издает низкий смешок, его тембр, кажется, способен заставить вибрировать сам воздух, и Кайзеру остается только держать глаза открытыми и не наслаждаться этим бархатистым звуком: «Возможно, мне еще многому следует научиться у смертных». «И зачем пытаться узнать о нас так много?» Кайзер вопросительно наклоняет голову, поворачивается, чтобы прислониться к перилам, у которых они стояли, и выбирает взгляд на отремонтированный тронный зал. «Жизнь нас, смертных, — всего лишь мгновение по сравнению с вашей собственной». «Разве это не красота, маленькая хриси?» Бог продолжает смотреть на сады внизу, они оба смотрят на два разных поля сочных цветов, разделенных стеклянными перегородками, в которых они чувствовали себя очень похожими на миры, в которых каждый из них обитал, и это место, где они могли стоять и свободно разговаривать друг с другом, было хрупкой преградой, которая разделяла их. «Краткость нашей жизни?» — напевает Кайзер, голубые глаза блуждают по паре бабочек, танцующих между сверкающими лучами солнечного света: одна была темно-синего цвета с широкими, великолепными крыльями, а другая — ярко-золотистого цвета, почти исчезая в солнечных лучах, прежде чем снова материализоваться рядом с другой. «Мои братья и я завидуем краткости смертной жизни», — тихо посмеивается Исаги, упираясь руками в перила, довольный видом маленького золотого мальчика, которого по любым другим меркам можно было бы короновать как короля за его красоту, — «есть что сказать, когда каждое мгновение может стать последним — трагедия написана в крови вас, смертных…» «От твоего первого скорбного вздоха жизни до последнего содрогающегося похоронного звонка, предваряющего твою смерть, — Бог слабо улыбается, — все становится еще прекраснее, когда ты обречен с самого начала». Кайзер чувствует, как его сердце содрогается в тюрьме из костей и плоти его груди — «И что, скажите на милость, делать человеку, который обречен с самого начала?» Он не может сдержать вопрос, который срывается с его губ, запрокидывая голову назад, чтобы взглянуть на крону деревьев, служащую крышей этому месту, этой комнате, где он чувствовал себя так непринужденно , словно разговаривал с богом. Исаги поворачивается, чтобы посмотреть на него, его взгляд скользит по великолепным линиям этого смертного, словно он — амброзия, обретшая физическую форму. «Они учатся жить настоящим — и, возможно, находят любовь по пути». «Любовь…» Кайзер не хотел насмехаться над этим словом, но было что-то забавное в том, что он говорил о любви с богом , который его похитил. А любовь, как вскоре узнал Кайзер, была самым романтическим способом покончить с собой.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Проходят дни. Каждый новый рассвет, который озаряет небо за пределами Дворца яркими розовыми сапфировыми оттенками, приносит новое взаимодействие между Кайзером и этим богом — Казалось, новый танец был соткан из всех частей, которые были явно не такими, какими они были, — сплетенных в серебристо-мягкую песню, которая превзойдет грядущие эпохи. Бог и его смертный мальчик — не совсем любовники, а скорее находящиеся в неопределенном положении, которое было больше, чем просто знакомство, но меньше, чем дружба. Исаги никогда не давит на него, даже когда Кайзер видит, как сильно он этого хочет — В бурлящих океанах его глаз бурлил отчаянный голод. Как охотник, выжидающий своего часа. Но все равно Кайзера это воодушевляло — осознание того, что он имеет власть над этим мужчиной. Сила, которая кипела в его крови, — достаточно мощная, чтобы повелевать склоненной головой бога. «Скажи мне, маленькая Хриси, когда я заслужу привилегию знать твое имя?» В данный момент Исаги наблюдал за Кайзером ясными глазами, наблюдая, как смертный, коронованный золотом, наслаждался солнечным теплом, уютно устроившись рядом с Хрокром , а гигантская птица тихонько ворковала, тихо вылизываясь. Кайзер напевает тихую мелодию, проводя пальцами под маховыми перьями одного крыла: «...узнаешь в свое время». «И все же тебе позволено знать мое?» Исаги тихонько смеется. «Кажется, шансы не в мою пользу». «Когда ты бог, разве твои подданные не имеют права знать и распространять твое имя?» Кайзер скользит взглядом по сумеречному небу, чтобы посмотреть на Исаги, который отдыхает, прислонившись спиной к основанию большого дуба, и пестрые узоры света отбрасывают мерцающие тени на его красивые черты лица. «Что такое бог без тех, кто в равной степени съеживается от страха и в равной степени раскрывает ладони в мольбе?» Кайзер полностью погружает руку в оперенный бок орла, любуясь, насколько густыми и мягкими были перья, кончиками пальцев проводя по пушистому пуху внутренних перьев с довольным вздохом: «...имена нас, ничтожных смертных, не должны иметь значения для таких существ, как вы». «А если я скажу, что хочу узнать твое, малышка?» Исаги видит скрытную улыбку, которая тронула губы блондина, когда он отвечает ему: «Тогда ты это заслужишь, как я и говорил». «Ты», Исаги опускает голову, качая ею в изумлении перед этим мальчиком, который продолжает отказывать ему в таком простом удовольствии, как знать его имя, «ты нечто иное, маленький chrysí». «Ты и так уже придумал мне имя», — поддразнивает его Кайзер, наклонив голову, чтобы посмотреть на Исаги застенчивыми, певучими глазами, — «и это имя вызывает такую ​​сладость каждый раз, когда ты его произносишь ~» «Как будто я твой, чтобы ты дорожил мной и обожал меня», — размышляет он, — «как драгоценное золото, к которому должны прикасаться только боги». «Этого ли ты хочешь, малышка?» Кайзер вздрогнул и моргнул, когда его взгляд на ярко-голубое небо заслонили кружащиеся галактики и нежная волна волос, такая же темная, как пространство между звездами, усеивающими небо, когда солнце прощается с уходящим днем. Когда Исаги вообще успел сдвинуться с места? «Возможно, в моих жилах текут эфир и ихор, но это не значит, что я не ценю удовольствия от общения и близости, которые можно найти в других», — тихо рокочет Исаги, его теплое дыхание касается лица Кайзера. Кайзер протягивает руку и проводит легкими, как перышко, пальцами по щеке Исаги — по сильной, прямой линии его носа и по изящному изгибу его лука Купидона — словно он не мог не запечатлеть облик этого бога, который смотрел на него такими нежными, пожирающими мир глазами. «Не обязан, а?» — тихо напевает Кайзер, словно это затерянные строки древней любовной песни, «даже когда близость, которую ты ищешь, — это с товарищем, в жилах которого медленно гниет железо?» Подтекст был искусно вплетен в его слова, и Кайзер знает, что Исаги его понял. Моя смертность станет нашей смертью. «Возможно, это и будет моей слабостью, маленький chrysí», — честно отвечает ему Исаги, — «бессмертие — это трагическое, горькое дело, которое приставляет яркую, едкую ржавчину твоего железа, словно любимый клинок, к моему горлу, где она вскоре прольет и истечет кровью цвета убийства». Кайзер молчит некоторое время, сдерживая содрогающееся в груди дыхание, прежде чем сделать глубокий вдох, липкий от желания... И он осознает с поразительной ясностью — Ой. Возможно, он мне действительно нравится. «Но это не будет твоим убийством», — наконец шепчет Кайзер, и его слова уносит легкий ветерок. «Нет», — соглашается с ним Исаги, переводя взгляд с того места, где он был так близок к тому, чтобы утонуть в бурных волнах глаз этого смертного короля, на красивый изгиб рта, который он так сильно хочет заполучить для себя, продолжая при этом. «Это не мое убийство, как бы мне этого ни хотелось».

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

«Налей мне, малышка Хриси». Тронный зал снова превратился в пространство, похожее на то, в котором изначально проснулся Кайзер, а Исаги сидел на своем троне, глядя на блондинку, которая встречает его взгляд со сталью в спине, когда он тайком поднимает церемониальный графин, наполненный сверкающей золотистой жидкостью. Нектар — любимый напиток тех, в чьих жилах течет божественность. «Обе руки, теперь, маленький хриси», — тихо урчит Исаги, сдерживая звук веселья, когда Кайзер чуть не закатывает глаза, прежде чем подчиниться, держа графин бледными как лилия руками, и наклоняя его вперед, так что нектар стекает в чашу, которую протягивает ему Исаги. «Я уверен, что вы говорите это всем своим носителям», — шутит Кайзер, завороженно наблюдая, как медовая жидкость словно оживает, покрываясь вкраплениями бархатцев и мерцанием одуванчиков. Исаги подбадривает его — конечно, он бы подыграл; в этот момент он не был бы ни в чем способен отказать этому смертному мальчику, даже если бы захотел — «Мне пришлось сказать это всего дважды». «Это должно заставить меня почувствовать себя особенным?» — поддразнивает его Кайзер. «Для меня это большая честь, Исаги-сама». Исаги просто берет свой кубок, подносит его к губам и, глядя через край на Кайзера, изогнул бровь в молчаливом отрицании. Кайзер продолжает удерживать взгляд бога с игривым блеском в его ярких, прорывающих небо глазах. «Я так понимаю, именно поэтому меня похитил твой Фамильяр?» «Чтобы разливать питье богам, словно слуга?» Исаги может сказать, что его хриси был совершенно не в восторге, даже когда он ответил ему: «Быть ​​виночерпием для Бессмертных — задача первостепенной важности». «Потому что это сохраняет вам жизнь», — ехидно замечает Кайзер, — «и даже в этом случае мне не разрешается участвовать в его потреблении». «Напротив», — Исаги откидывается на спинку трона, положив одну ногу на другую, — «тебе разрешено ». Кайзер слишком сообразителен, чтобы действовать опрометчиво, ожидая остальных слов бога, и ставит графин с нектаром на стол. «Но как только ты это сделаешь, ты будешь истекать той же бессмертной кровью, что и я, маленькая хриси , — и тебе больше не будет позволено бродить по землям смертных, как ты это делала когда-то». «И не только это», — Исаги бросает взгляд, который противоречит бьющемуся, голодному зверю, которого он держит так крепко скованным, когда находится перед Кайзером, и продолжает, — «но ты будешь моей — и я буду обладать тобой. Яростно. Одержимо. Собственнически». Бог протягивает свою чашу Кайзеру в молчаливом приглашении, на его прекрасном лице играет лукавая улыбка: «Ты будешь только моим». В словах бога есть обещание безмолвной звездной пыли — «Будь моей, и я положу весь мир к твоим ногам, маленькая хриси». Кайзер смотрит на Исаги сияющими глазами, сначала переводя взгляд на кубок, наполненный золотым нектаром, а затем встречаясь с этим древним взглядом: «...Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что божественность жестока». «Смертные, судя по раздробленным костям в наших телах и эгоистичному грому наших сердец, — жадные создания», — тихо говорит Кайзер, приближаясь к Исаги, так близко, что края его пеплоса касаются открытого колена Исаги, — «мы хотим того, чего не можем полностью охватить, с таким яростным, ноющим голодом». «Бессмертие вырвет нас из самых глубин наших тел; сгниет основа всего, что делает смертность прекрасной в ее мимолетности», — продолжает он, отодвигая чашу с золотым нектаром так, чтобы она больше не мешала ему, пока Кайзер наклоняется ближе, упираясь руками по обе стороны подлокотников трона, к которому прикован этот бог, — «то, что дает бессмертие человеку, сожжет нас; поглотит нас быстро, прежде чем погасить, как огонь без воздуха для горения». Слова Исаги — это благоговейное дыхание: «И ты бы горела так ярко, маленькая хриси — ярче солнца и сияла золотом». «Это то, что ты хочешь увидеть?» — тихо спрашивает Кайзер, его глаза умоляюще- моляющи. Чтобы увидеть, как я — мы — горим? «Если ты солнце, то, возможно, я глупый бог, который проклят стать луной», — бормочет Исаги, — «пойманным на твоей ужасающе сильной орбите, но никогда не позволявшим ничего большего, чем мимолетный шепот трагедии, которая могла бы произойти». «Это то, чем мы являемся?» Блондин заползает на колени бога , его волосы, поцелованные солнцем, струятся по всей длине его позвоночника, когда он обнимает Исаги за шею. «...трагедия?» «Мы можем быть кем угодно, кем ты захочешь быть», — Бог ставит свою золотую чашу на землю, кончики его пальцев скользят по бокам маленького смертного с не чем иным, как обожанием, «всем, чем угодно, маленькая хриси — проси, и это будет твоим». «Даже ты?» Исаги чувствует, как все его тело содрогается под тяжестью вопроса, его руки ложатся на отвратительный вырез на талии блондинки, его ответ просачивается сквозь слишком острые зубы: «...даже меня, если это то, чего ты хочешь». «Но знай, что я не без недостатков», — шепчет Исаги, его глаза — глубинные сине-черные озера, и Кайзер думает, что, глядя в них, он, возможно, знает, что значит утонуть, его нервы напряжены, а тревога кусает его за пятки, пока он борется, чтобы удержаться на плаву в месте, куда ему никогда не суждено было ступить. «Я всего лишь монстр, маленький chrysí». «Монстр», — повторяет его ответ Кайзер, наклоняясь ближе так, чтобы они разделили одно дыхание, полное невысказанного желания, «но также и бог». «Это мое бессмертное проклятие — быть и тем, и другим», — грохочет темноволосый мужчина, и его двойной голос, словно раскатистый гром, проносится по лугам, — «на моих руках кровь, запекшаяся под ногтями и прилипшая к зубам, маленькая хриси — скажи мне, ты все еще хочешь обладать мной?» Исаги наклоняется ближе, его нос скользит по изящному изгибу шеи Кайзера, останавливаясь там, где его пульс бешено бьется, даже когда Исаги чувствует, что смертный юноша, казалось, совершенно его не боится, когда он охотно расслабляется в ладонях его рук. «Ты мог бы разорвать мне горло, если бы захотел, — пробормотал Кайзер, наклонив голову, чтобы предоставить Исаги более широкий доступ, а его собственные пальцы лениво перебирали завитки черного шелка у основания шеи бога, — и все же я знаю, что ты этого не сделаешь». «Глуп тот ягненок, что доверяет одинокому волку», — выдыхает Исаги слова на кожу Кайзера, словно строки трагической поэмы, прежде чем решиться прижаться к ней губами. И вместо этого целует его.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

Исаги, как бог, знал, что однажды ему, возможно, придется столкнуться с последствиями своих поспешных решений. Но сегодня был не тот день. Его указания были лаконичными: он посылает одному из своих слуг послание, чтобы тот доставил его своему маленькому хриси. Будьте готовы служить мне в моих личных покоях. Прошли недели с тех пор, как он похитил смертного из единственного дома, который тот когда-либо знал; недели, где он проводит свои дни, от рассвета до заката, наслаждаясь своей красотой. Увенчанный солнечным светом, с глазами, подобными небу, которые разделяли то, что держало их корни, — где его владения были неувядаемыми и бессмертными, во главе стола, за которым сидели все великие Бессмертные, и где его хриси можно было найти среди колышущейся зелени бесконечных пастбищ, ревущих овец и пасторального покоя. Исаги знает, что его поступок изначально был неправильным. Смертные не могли жить здесь, в этом месте, которое он называл домом. Не обошлось и без жертв. И все же он наслаждается неправильностью, которая кажется ему необъяснимо правильной. Как будто его маленькая хриси всегда была предназначена быть рядом с ним, танцуя среди звезд, усыпанных небом. Он тихо вздыхает, откидывает голову назад, чтобы прислониться к краю ванны, в которой он находится. Ароматный пар поднимается от поверхности воды. Его личная ванна просторна — с огромным бассейном, который получает свои подогреваемые свойства благодаря его собственной божественности, а по обе стороны от огромного бассейна расположены колоннады и прекрасные арки, а прямо за ним находятся тяжелые деревянные двери, вырезанные из акации и украшенные сусальным золотом, ведущие в его личные покои. Возле его головы аккуратно расставлены две золотые чаши и набор ароматических масел. После того дня в тронном зале, где его маленькая хриси позволила ему — или, скорее, подарила ему — первую возможность прижаться губами в благоговейном поклонении к шелку его незапятнанной кожи, Исаги взял на себя обязательство всегда иметь под рукой две чаши. Один для себя — и выбор в пользу пресловутой руки, которую он протягивал маленькой блондинке, снова и снова. Присоединиться к нему в том месте, где их история могла бы обрести альтернативный финал, а не тот, что запечатлен в трагедии. Исаги смотрит вверх, где крыша его личной ванной комнаты служила еще одним окулусом, идеальным отверстием, через которое можно было смотреть на окрашенное в сумерки небо, обещавшее конец еще одного дня, и погруженный в раздумья в ожидании . Он не ждет долго. Благодаря своим обостренным чувствам Исаги мог точно сказать, что его маленькая хриси стояла за дверью, ведущей в его комнату; он практически чувствовал тревогу, стекавшую с влажных губ цвета вишни, и мог сосчитать, сколько раз бледные пальцы нервно заправляли за ухо струйки солнечного света снова и снова. Одиннадцать раз — не то чтобы ему было необходимо это знать, но все равно это было умилительно. Но Исаги был рад подождать, пока он не будет готов, его дыхание стало медленным, а затем раздался осторожный звук костяшек пальцев, легко постучавших по двери. Тень улыбки приподнимает уголки его губ, когда он тихим рокотом отвечает на невысказанный вопрос. «Входи, маленькая хриси». Двери открываются на почти бесшумных петлях, и Кайзер входит босиком, одетый в свободную струящуюся тунику, которая обнажает его руки и свободно перехвачена на талии. Служанки украсили его сверкающими звеньями золотых украшений, все из которых, как он знает, наверняка стоили больше, чем он заработал бы за год пастушества. Его волосы были собраны вместе, скручены вокруг себя, как бесконечная змея, прежде чем их закрепила на месте декоративная шпилька. В руках Кайзер бережно держал графин с мерцающим нектаром. Он стоит у дверей несколько ударов сердца, голубые глаза блуждают по огромному пространству, его горло работает, когда он жадно вдыхает пропитанный паром воздух, который бежит влажными реками этого бога вниз в его легкие, где он, казалось, поселился рядом с предательским сердцем, которое жалко колотилось о клетку его ребер. «Я обещаю, что не укушу тебя, маленькая хриси, — если только ты сама не попросишь». Кайзер резко вдыхает от его слов, его ноги теперь двигаются сами собой, как будто Исаги поманил его поближе. Частная ванна роскошна сверх всякой меры — это был почти бассейн, учитывая его ширину — но Кайзер выходит вперед, вставая на колени у края утопленной ванны, как было указано в подробных записях, оставленных предыдущим виночерпием. Возле головы Исаги, покоящейся на сложенном полотенце, были выставлены два кубка. Что-то кольнуло в груди Кайзера при виде второй чаши, которая, несомненно, предназначалась ему , если он воспользуется возможностью испить напиток богов. И присоединяйтесь к их рядам. «Твое дело», — грохочет Исаги, и его двойная вокализация каким-то образом становится грубее из-за непреклонной потребности, которую Кайзер давно распознал во всех случаях, когда они обменивались словесными ударами, «хотя я не буду заставлять тебя». «Если только я не попрошу об этом?» Кайзер издает медленный смешок, не в силах удержаться от поддразнивания, осторожно держа сосуд с нектаром обеими руками, наклоняя его вперед и наблюдая, как золотая жидкость перетекает в чашу. Но только одну чашку. «Из всего, о чем ты будешь меня умолять, тебе нужно будет только попросить жить рядом со мной», — напевает Исаги, приоткрывая глаза, чтобы взглянуть на Кайзера, «но только после долгих раздумий». «Потому что ты не хочешь меня принуждать», — тихонько напевает Кайзер, переминаясь с ноги на ногу, чтобы окунуть ноги в восхитительно теплую воду рядом с богом, — «даже несмотря на то, что ты почти украл меня, как будто я был твоей собственностью». «И все же твое имя продолжает ускользать от меня», — тихо усмехается бог, — «как же презирает меня владелец этого имени, если продолжает натягивать метафорическую петлю мне на горло». Кайзер видит возможность, когда он берет кубок с нектаром, подходит ближе к Исаги и, используя свободную руку, просовывает пальцы под голову бога с волосами цвета воронова крыла, прижимая край кубка к его губам и наклоняя его так, чтобы нектар лился ему в рот. «И все же я предлагаю тебе нектар богов, чтобы ты не погиб от моих рук». «Конец, найденный тобой, был бы самым подходящим, маленькая chrysí», — Исаги делает глоток нектара, не отрывая глаз от Кайзера, погружённый в глубины их открытого блеска, от которого у него всегда захватывает дух, — «Будешь ли ты держать смерть над моей головой, как ты делаешь это со своим именем?» Кайзер ставит кубок на стол, проводит указательным пальцем по мягкому изгибу нижней губы Исаги, смахивает каплю нектара и протягивает ее Исаги. Исаги не колеблется, ни разу за все свои бессмертные годы он не колебался, но сейчас он был к этому ближе всего за долгое-долгое время, когда кончик его языка высовывается, смакуя нектар, который предлагает ему этот маленький смертный, плавным движением втягивая палец в рот и щедро облизывая его влажным посасыванием. Он видит, как эти алые как вишня губы раздвигаются, вызывая тихий, дрожащий вздох от этого интимного жеста. Желание обжигает его кожу, горя, как звездный огонь, затмевающий все связные мысли, и все, что может сделать Исаги, — это сжать пальцы в кулаки под водой, впиваясь ногтями в мясистую часть ладоней, выжигая на коже крошечные полумесяцы, прежде чем он отстраняется, позволяя пальцу смертного выскользнуть изо рта. Кайзеру отчаянно хочется поднять руку и лизнуть то самое место, которое только что было у этого бога, чтобы ощутить хотя бы слабые его следы. Напряжение было настолько сильным, что они изобиловали всеми теми вещами, которые они не осмеливаются сказать друг другу, — даже когда Кайзер знает, что их конец зависит только от него. В конце концов, даже если изначально он не выбирал, где жить, окончательное решение остаться или уйти принимал он. И только его. Стремясь развеять нарастающее напряжение, возникшее между ними, Кайзер тянется к одному из богато украшенных флаконов с ароматическими маслами, стоявших рядом с двумя чашами. Он быстро открывает флакон и выдавливает на ладонь полную пипетку ароматного масла. Свежий бергамот и голубой кипарис повеяли, приветствуя его, когда он отставил бутылку в сторону, потирая руки, чтобы согреть масло, прежде чем Кайзер пошевелился и положил голову Исаги между его кремовых бедер. Глаза Исаги расширяются от этого нового взаимодействия, зрачки превращаются в водовороты темно-черного голода. «Это что-то новое, малышка», — тихо пробормотал Исаги. Кайзер не отвечает ему, его сердце колотится, как боевой барабан, в бурлящей воде, бьющейся в ушах, пока он осторожно проводит скользкими ладонями по основанию шеи Исаги, совершая большими пальцами небольшие, плотные круги по узлам напряжения, которые он там обнаружил. «Ты... напряжен», — Кайзер громко сглатывает, тихо пытаясь сосредоточиться на текущей задаче, работая методично, пока массирует другого мужчину. Резкое нажатие большого пальца блондинки на особенно упрямый узел вызывает из груди Исаги тихий стон признательности, звук, полный едва скрываемого удовольствия. Кайзер замирает на секунду — мимолетную, пока он изо всех сил пытается сосредоточиться — чтобы не поддаться тому, чего, как он знает, он действительно хочет, но не должен. Исаги закрывает глаза, длинные ресницы отбрасывают тени на нестареющие черты его бессмертного лица, наслаждаясь тем, насколько он податлив в руках смертного. Поистине, его маленькая хриси не могла постичь ту власть, которую он имел над ним. «Ты можешь получить это». Кайзер не останавливает своих движений, инстинктивно зная слова, которые этот бог на самом деле не говорит, — что он мог бы заполучить его, если бы захотел. «Я мог бы, — тихо соглашается с ним Кайзер, — я уверен, что вы дадите мне все, о чем я попрошу». «Все что угодно, малышка». Он поднимает руки, большая часть масла впиталась в кожу Исаги, когда он нежно обхватывает челюсть этого бога, который раз за разом доказывал ему, что его судьба всегда будет зависеть только от него самого, и он сможет ее сформировать — принять. «Тогда я хочу кое-что», — тихо говорит Кайзер. Исаги открывает глаза и смотрит на зеркальные небеса над собой, обрамленные светлыми, острыми ресницами. Прежде чем он успел открыть рот, чтобы спросить, чего может хотеть этот смертный, Кайзер наклонился, и его слова вырвались на одном дыхании — «Я хочу знать, каково это — поцеловать бога». И он наклоняется к губам Исаги, сладко целуя его. Глубоко. Яростно.

⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆

часть I — плавник