Исцеление

Это началось с неожиданного предложения. Оно было несмелым, аккуратным, опасающимся разбередить старые раны, когда всё только начало налаживаться. Они были одни, в гостиной маленького дома в родной Пещере водного занавеса. Сидели рядом на диване, в темноте позднего вечера, почти ослепляемые телевизором, по которому крутили глупые, скандальные шоу. Макаку было не особо интересно, но Укун всегда любил человеческие драмы, а так как пару сотен лет он просидел на горе, вдали от цивилизации, только такие передачи и составляли ему компанию. Даже сейчас он сидел, обнимая подушку, и увлеченно ахал очередному неожиданному повороту. Теневой демон только хмыкал и пару раз комментировал дешевизну истории, уверял, что сам мог бы сочинить получше. Сунь Укун на это отвечал, что сравнивать красноречие учёного мужа и новорожденного ребенка бессмысленно, и ему стоит быть снисходительнее к людям с их короткими жизнями. Редкие разговоры были лёгкими, ничего не обязывающими и, честно говоря, приятными. Тарелка на кофейном столике полнилась сладкими фруктами, рядом была парочка пустых упаковок персиковых чипсов, и жизнь, казалось, налаживалась. Ровно до тех пор, пока фантомная боль не решила напомнить о себе. Макак поморщился, выдохнул, но более вида не подавал - не хотелось рушить такой спокойный вечер. Он откинулся на спинку сильнее, стараясь расслабиться телом и, важнее всего, лицом. Из всех предыдущих приступов он уяснил: лучше не бороться с этим, а плыть по течению. Если позволишь этой давящей боли повластвовать над правым слепым глазом, то скоро ей надоест, и всё кончится. Только вот Укун заметил. Понял, в чём дело так быстро, похоже, уже знал о чужой проблеме. Макак почти впечатлён, раньше Великий мудрец, равный небу, не был столь внимателен к окружающим его приземлённым существам. Сейчас он смотрел с беспокойством, можно было заметить, как несмело он потянулся взять тень за руку, но не решился. Макак не хотел ничего говорить, объяснять. Ему и так плохо, причём по вине сидящего рядом, так что уж лучше подождать, пока приступ утихнет, и они разойдутся - смотреть шоу и дальше будет удушающе неловко. Таков был план. Но Укун, после долгого молчания, предложил тихо, пряча глаза: "Я могу помочь." Макаку потребовалось время, чтобы абстрагироваться от боли и осознать эти слова. Он с трудом повернул голову - хорошо Укун теперь всегда садится слева, - и удивлённо переспросил: "Что?" Самому не понравилось, как хрипло это звучало. "Я учился медицине," - напоминает Царь Обезьян. - "Если ты позволишь посмотреть, то..." Укун замялся. Ему, как и самому Макаку, стало невыносимо неуютно от мысли, что Царь будет лечить ранение, нанесенное собственной рукой. Они ладили, но это был чертовски большой шаг. Макак не чувствовал, что готов к такому. "Не нужно," - прошептал он, поспешно падая в свои тени и ускользая прочь из дома. Так быстро, чтобы Царь не успел и слова сказать. Тот и не думал, на самом деле. Только обхватил подушку сильнее и притянул ближе курчавый хвост. Знал, что этим кончится, но всё равно предложил, не мог больше смотреть на чужие страдания. Хотелось сделать телевизор громче, заполнить звенящую тревожно тишину, но он не двигался. Он не двигался до самого утра.

***

Их встречи после этого стали напряженными, обрывистыми. Каждый раз Макак появлялся только если рядом было третье лицо, с которым он мог говорить вместо Царя Обезьян, и это, честно сказать, было удручающе. МК заметил, разумеется. От его расстроенного лица демонам было ещё хуже - мальчик так надеялся, что они вновь помирятся. Оба безмолвно решили, что повременят немного, а потом дружно сделают вид, что ничего не происходит и всё прекрасно. Они всегда так делали. Сбегали один раньше другого, не желали признавать, как страшно встретиться лицом к лицу и поговорить о чем-то... таком. Но приступы, как на зло, участились со временем. Они преследовали Макака почти каждую ночь, когда зимний холод крепчал, становились длиннее и настойчивее. Доходило до того, что он едва мог осознать себя в пространстве и времени, и это особенно невыносимо. Он выглядел теперь устало и изнеможденно. Всё ещё лучше, чем когда его воскресили, но уже близко. Ребёнок начал беспокоиться ещё больше, приносил ему еду из забегаловки свина, предлагал посидеть с больным или вызвать врача, но демон, очевидно, пресекал любые предложения на корню. Правда, терпеть дальше не было ни сил, ни смысла. Очередной ночью, когда его раненный глаз вновь, казалось, вдавливался в череп, обдавал холодом подземного мира, тянул за собой кости и плоть как в черную дыру, Макак уловил что-то светлое рядом с кроватью. Рыжий цвет для его мутнеющего взгляда был ослепляющим, выбивающимся из черно-фиолетового окружения додзё. Почему-то сердцу стало легче, оно воодушевилось, потянулось за этим теплым светом. Демон не сразу осознал, что действительно тянулся к нему, только чтобы пальцами дрожащими коснуться не кудрявых локонов, а бумаги. Рисунок. Очередной рисунок, оставленный МК вместе с порцией еды. Изображения самого мальчика, его друзей и Царя Обезьян улыбались ободряюще, снизу виднелись пожелания выздоровления. Макак не мог оторваться от рисунка долго, ощущение острого разочарования смешивалось с долей теплой благодарности - МК был хорошим ребёнком. Чем дольше он смотрел на небольшой листочек бумаги, тем больше звенело в голове. Что-то казалось странным, но ему тяжело было фокусировать взгляд. В один момент, когда он снова провел пальцами по рыжей мордочке, его осенило: она была другой. Стиль рисования отличался, МК нарисовал всех, кроме Царя Обезьян. Себя Укун нарисовал сам. "Я могу помочь." Макак сцепил зубы и спешно погрузился в тени. Быстро, ведомый слишком сложными и смешанными чувствами, он вынырнул из стены чужой спальни, тяжело ступил на пол, пошатнувшись, и черной фигурой застыл над постелью. Укун спал, но путешествия научили его быть внимательным абсолютно всегда. Звук шагов разбудил его моментально, Царь открыл глаза спокойно, уверенный в своих силах, но встретил не врага, а тень. Тень, всё же принявшую его предложение. Укун в спешке соскочил с кровати, как раз ко времени, когда Макак начал заваливаться вперёд. Царь поймал его под руки, аккуратно довел и уложил на покрывало. С лица его не сходило беспокойство и сочувствие. Лю'эр не помнит, когда видел его таким в последний раз. Царь Обезьян присел рядом, включил прикроватную лампу - пространство заполнилось мягким жёлтым светом, едва покрывающим половину лежащего тела. В таком освещение рыжая шерсть переливалась янтарём, а глаза сияли солнцем, или, может, Макак просто устал и ему кажется. Что бы то ни было, склонившийся над ним мудрец выглядел как Бог, милостивый и сочувствующий. Воин невольно успокоился, выдохнул, сбросил гламур и доверчиво закрыл глаза. Хотя смотреть на Солнце сейчас хотелось больше всего. Боль давила, и он не заметил даже, как рукой сжимал что-то живое, мягкое. Его когти впивались в чужое бедро, легко разрывая ткань и погружаясь в плоть, но Царь не реагировал. Ему понадобятся обе руки, так что если Макаку нужно за что-нибудь схватиться, то пусть будет, не столь важно. Сейчас Сунь Укун думал о другом. Он смотрел на шрам всё так же - виновато и потеряно. Всё то время он не мог заставить себя прийти к Макаку лично - позволить убийце прикасаться к смертельной ране, как может Укун требовать этого? Он просил помощи на Небесах у знакомых врачевателей, но с тех пор, как тень воскресили, обходя все законы жизни и смерти, никто не смел спуститься ради него и излечить того, кого существовать вовсе не должно. Демоны, которых он знал и кто был относительно положительно настроен к обезьянам, не разбирались во врачевании, и Великий мудрец, равный небу, оказался бессилен. Но теперь Макак здесь. Он сам пришёл, сам позволил прикасаться к себе, и нельзя описать, как Укун был рад этому. Он вдохнул глубоко, протянул руку неспешно и провел ладонью над правым, слепым глазом. Тянуло могильным холодом. Золотые глаза сверкнули в полумраке. Великий мудрец видел, как каналы жизненной энергии обрывались в месте старой травмы, они увядали, темнели, как обожжённые огнем ветви, и истекали жизненной силой, как открытая рана. Не удивительно было, что состояние ухудшалось со временем, однажды, если бы они оставили всё как есть, один и тот же удар убил бы демона дважды. Укун скорбно вздохнул. Поведя неуютно плечами, он выдернул пару своих волосков, обратил их в тонкие, длинные иглы и пригнулся к чужому лицу ближе. Сначала он перекрыл потерю энергии, иглами пронзал кожу с такой точностью, какая не под силу ни одному смертному. После он создал ещё игл и начал восстанавливать ток жизни, соединять оборванные каналы, устранять застои и прорехи. Работал аккуратно, заботливо, искренне радуясь, когда темные брови переставали хмурится, черты расслаблялись, успокаивались, когти больше не рвали чужую кожу. Боль отступила, холод могильный медленно угасал. Конечно, потребуется время, чтобы ток нормализовался, и потерянные сосуды не вернуть, но на жизнь это не повлияет, разве что... "Не смог..." - с глубокой досадой подумал Укун, вынимая иглы. - "Зрение потеряно навсегда, я не смог его вернуть." Царь вновь превратил иглы в волоски, но завершенная работа не принесла облегчения, он безмолвно застыл на месте, глядя на деяние своих рук и чувствуя, что дышать тяжело становится. Он надеялся. Он думал, что может, только может быть, сумеет исправить это, помочь, попросить прощения, но не вышло. Великий мудрец, равный небу, не справился. Он залечил рану, но шрам никогда не исчезнет. Сунь Укун сжал руки в кулаки, злясь на себя только больше. Боевой Будда - таков он и есть, способен только бить и разрушать, но не излечивать. Его сила велика, она пугает и восхищает, но что толку от неё, если вокруг никого однажды не останется? Он не хочел думать об этом. В его жизни вновь появились те, кого хотелось защитить, но прошлое продолжало нашёптывать, что сам Царь есть главная опасность для всяк живущего под небом. Мало, что изменилось с тех пор. Вечность - это так невыносимо долго, и он бесконечно ненавидит её цикличность. Укун не хочет больше так. Не хочет крови на своих руках, не хочет страха на родных лицах. Он безумно устал говорить "прощай" и не уверен, что может продолжать жить в этой вине, заполняющей лёгкие и не позволяющей вдохнуть. Не когда рядом семья. Не когда его воин вновь вернулся. Царь Обезьян тянется к чужому лицу снова, с трудом осознавая свои действия. Берёт его в ладони аккуратно, как только может. Уставший, Макак почти впал в дрёму, какой был лишён последние недели, но, чувствуя тепло, прижимается к нему сильнее. У Укуна сердце колет, он тянется в ответ, прижимается губами к раненному веку. Место, ещё не до конца отогретое, обдает жаром. Тень мычит, и мудрец спешит отстраниться, панически беспокоясь, что вновь сотворил глупость, но Лю'эр чуть приподнимается следом, словно ему не было больно, наоборот, лучше, чем могло быть. Укун замирает пораженно. Ему не стоит, конечно. Совсем не стоит. И всё же он ложится рядом, прижимаясь теплым боком к тени и обнимая за голову. Очередной поцелуй, чуть более смелый, и чужие руки обнимают в ответ. Демон вновь успокаивается, пока его согревают, губами проходят по шраму, вдоль всей щеки. Царь почему-то почти плачет, но не отпускает. В этот раз уж точно не отпустит. Знает, что не сможет никогда исправить содеянное, да и вернись в прошлое не мог бы поступить иначе, но он хочет быть лучше сейчас. Хочет так сильно вновь быть рядом, не как раньше - так уже никогда не будет, - но вместе. Он постарается. Он не допустит подобной ситуации больше. Укун всем сердцем не хочет более ранить тех, кто ценит его больше всего.