Л О Ж

«Л О Ж». Он не успел дописать. Либерта с тоской разглядывала из окна как моросящую наружу — жестокую улицу разрезает свист жандармов и топот лошадиных копыт. Казалось, невозможно сделать появление таких прекрасных животных страшным, но у хранителей порядка всегда получалось. Цокот сопровождался визгом кнутов и свистом стали. Девочка вздрогнула и, выгнув струну позвоночника, продолжила покорно играть на пианино. Стараясь при этом смотреть в ноты, нежели туда, где были грубые голоса и гудки площадных таксистов. Кто вообще придумал построить музыкальную школу у таксопарка? Люди… — Куда он побежал? — В переулок, поскачете вдоль аллеи - нагоните! — Мерси, такси! Грубые голоса не могли заглушить музыку, но нарушали, перебивали её течение. Учительница, сморщившись, встала с пуфика и задёрнула штору. Даже через закрытое окно. Странная штука звук, особенно когда идеальный слух. — Опять бесёнок… — Когда их всех перестреляют как собак? Крышка закрылась с неслышным фатализмом. Музыка кончилась как и громкие разговоры за окном. Мадам Бимоль, поджав губы, снисходительно поставила отметку. Ранец съел папку нот и дружелюбно щёлкнул замками. За зашторенным окном продолжал моросить осенний дождь. — Аккуратней пожалуйста, моё почтение родителям… — скупо обронила учительница и, смягчившись, всё-таки оправила на голове Либерты красный берет. Та тихонько улыбнулась и, сжав зонтик с ручкой в виде лошадиной головы, вышла в коридор. Колючий шарф обвивал шею, защищая от острых потоков воздуха. В нём было так здорово прятать лицо, притворяясь будто задумчиво смотришь себе под ноги. Всё что угодно лишь бы не встречаться ни с кем взглядами. — Безобразие! Где дворник? — хрипел на всё фойе директор Жерне, хватаясь за голову, даже не обращая внимания что на него обращены взгляды десяток глаз мальчиков и девочек в аккуратной жёлтой форме, которые испуганно обходили его. Сидевший на проходной вахтёр в синем мундире нервно перебирал языком цензурные ответы. Либерта улыбнулась ему и провернула похожую на карусель дверь. Воздух. Улица. — Там! — Зачем? — Почему? Глупые вопросы и простое утверждение. Она уже сдала сегодня один экзамен чтобы иметь право ответить и подтвердить. Напротив музыкальной школы среди припаркованных таксомоторов высилась железная стена для объявлений. Цветастые афиши, праздничные листки, поздравления и большой плакат с которого уверенным взглядом сиял мужчина в строгом костюме с портфелем под мышкой, за его спиной реяло гордое бело-сине-жёлтое знамя республики. «Мы победим» красными буквами уже было не прочитать, поверх них, чёрной смоляной похожей на гуталин краской было грубо начертаны три и начата ещё одна буквы. «Л О Ж», он так и не успел дописать. — Кругом одни враги! — ворчал топтавшийся у стены рядовой жандарм, звеневший нелепыми шпорами. Обнажённая сталь шашки явно не решалась замахнуться на портрет консула. Либерта завороженно слушала как он дрожит, как звенят шпоры, как бьётся о каску с гребнем карабин висевший у него на плече. — Уже кликнули дворника, щас снимут… — бросил выбравшийся под безжалостный ветер и мелкие капельки смуглый чёрный таксист в кожаной куртке. Он незадачливо встал рядом и присвистнув добавил: — Безграмотный… — Неа, это он просто не успел, гринди хренов, мой черноногий брат! — огрызнулся жандарм и, заметив безобидный взгляд Либерты, смутился и, быстро убрав оружие, обратился к ней: — Музыкальная мадемуазель, ничего не случилось! Вас проводить до дома? Девочка тут же уверенно замотала головой и, развернувшись, направилась своей дорогой. Не глядя ни на хмурые лица таксистов застывших в своих машинах словно сфинксы на постаментах, ни на здание родной школы, к чьим окнам изнутри припали десятки лиц и вот уже вахтёр отгоняет школяров, а наружу выскакивают круглый директор и худой дворник в серой робе, вооружённый шваброй. — Это не наш участок! — отнекивался он, но мсье Жерне настоятельно толкал его вперёд своим животом и приговаривал: — И что? Они не должны видеть это! Никто не должен видеть это! — На правду не обижаются… — попытался отшутится дворник, но тут же получил звонкую оплеуху от спешившего навстречу жандарма. — Это ложь! Грязная ложь! — взвизгнул хранитель закона, окна школы опустели. Чёрный таксист охнул и буркнул: — Безграмотный… Идеальный слух. Так написано в дневнике. Так карандашом выведено и на папке с нотами. Либерта бы с удовольствием осталась дослушать, но надо идти на автобус. Второй раз напрашиваться в сопроводители не будут. Интересно, где конь этого рядового? А, вот же он! Стоит печальный привязанный к остановке в двух шагах. Сюрреалистичная картина получается, конечно. Ожидающие не рады соседству. Глупые! Ведь это такое прекрасное животное! Либерта не смотрит на седло, на сбрую, на грызло, нет... Прямо в глаза. «Ты тоже видел? Бедненький!» — она уже было протянула руку чтобы погладить, но тут вспомнила о манерах и взрослых. — Хаос… — вздыхает дама с собачкой. — Куда смотрит миграционная служба? — вопрошает в никуда старик в цилиндре. — А что вы хотели? Это не наша война! — недавно сломавшимся голосом просипел красивый рябой студент с тонкими запястьями и таким же, как у Либерты, зонтиком. Только с чёрной ручкой. «А у меня белая!» — радуется девочка и вся-таки прикасается рукой в перчатке к шёлковой гриве коня, тот возбуждённо вскидывает голову. По дороге следом за омнибусом проносится ещё группа взмыленных жандармов. Ожидающие замолкают, но уже через мгновение вновь заводят бессмысленные разговоры: — Наша не наша, а порядок должен быть! — проронил старик. — Какой порядок? Сперва наши их били, потом стали за них. Хаос. Но какие, всё-таки, неблагодарные дикари эти гринди! — вздохнула дама с собачкой. — Вас бы с такими разговорами к ним — в лагеря! — хихикнул студент и, заметив как его внимательно разглядывает Либерта, смутился и добавил: — Где собственно гриндемонам и место! «Демократия в опасности, защитите республику в рядах добровольческого миротворческого корпуса! Сегодня Пятиградие, завтра Рейн!» — голосило радио в автобусе, который, мерно качаясь, ехал по улочкам предместья столицы. Либерта заняла любимое место слева от двери, где поручи, образуя полукруг, были так похожи на руль! И если за него взяться — будто она управляет этим авто, а не хмурый водитель, уставший от внимания слишком весёлого кондуктора. — Стоят по горло в крови, и тут один говорит — «А может хватит?» и знаешь что ему отвечают? «Слышь, генерал — не гони волну!» — смеётся он, игнорируя переполненный салон с бледными дамами, не видя их, не воспринимая. — Вас бы в лагеря… — прошептал студент, сжимая ручку в виде чёрной лошадиной головы. Либерта обнимает свою — в виде белой и поднимает голову в красном берете на этого озлобленного хмурого пассажира. Такого же ученика, только старше и не в жёлтой форме, а в голубой. Он вновь замечает её, смущается и, криво ухмыляясь, прекращает поток гнусностей из рта кондуктора, просьбой: — Мсье водитель! Остановите у университета пожалуйста, на лекцию по истории революции опаздываю! — Не торопись — а то успеешь! — хмыкает хмурый мужчина за рулём, однако нажимает на тормоз. Либерта тоже нажимает воображаемую педаль покрепче держась за рулевидную дугу. Как жалко провожать этого рябого тонкорукого обладателя красивого зонтика и пальто. Автобус резко тормозит, двери открываются и он выскакивает наружу, насвистывая знаменитую мелодию. «Реет гордый буревестник!» — девочка подхватывает про себя и, вновь готовится пустить вход воображение, чтобы движение автобуса зависело и от неё. — Билетики приготовьте! — контролёр влезает внутрь салона грузным облаком и тут же недовольно цыкает на шумного опьянённого призывами из динамиков кондуктора. Тот не унимается, вместе с радио создавая внутри автобуса незабываемую атмосферу, которую трудно переварить, но это смотря как воспринимать. Невидимые клавиши прогибаются под пальцами, грубые голоса мешаются с течением музыки, хрип радио кривыми ножницами нарезает мелодию на салфетки, которую ложатся на скатерть из разнообразных пассажиров, а за окном свою симфонию играет осенняя морось, разукрасившаяся разноцветный город серыми веснушками, совсем как на лице у того тонкорукого студента. Контролёр мнёт пассажиров своим телом в синем мундире с медными пуговицами. Машинка для проверки билетов висит у него на шее словно крест у священника в конце салона. Тот тихонько дремлет и когда до него добирается очередь открывает глаза и испуганно улыбается. «Религия как способ угнетения граждан республики была побеждена демократией! Защитите демократию! Не дайте Верлинским ордам пройти в Руан через Пятиградие!» — словно издевается над ним радио, а невидимые клавиши продолжают сами собой нажиматься и извлекать музыку из невидимого инструмента, который конечно не поместился бы в тесном автобусе, но отлично помещается в её голове. Либерта наслаждается молчанием кондуктора, в салон вслед за контролёром проник степенный мужчина с лентой сената. Вооружённый портфелем, совсем таким же, как у консула на том перечёркнутом плакате. Он даёт остальным пассажирам уверенность в достижении следующей остановки в нормальной атмосфере, даже радио, кажется, становится тише. — Безбилетник! — вдруг вскрикивает контролёр, добравшись до задней площадки и выхватывает из толпы лохматого чумазого человечка с злыми зелёными глазами. Красный берет вздрагивает — так это же он! Либерта, обернувшись, видит его измазанные краской ладони. — Верлас мих! Верлас мих, Гекнер! Шайсе! — начинает вырываться человечек, ругаясь на непонятном незнакомом хрипящем языке. Его голос оказывается скрипучим и простуженным, конечно недовольным! Кому понравится когда его хватают за шиворот и тащат к дверям?! — Хаос! — вздыхает дама с собачкой, сидящая позади девочки. Старик в цилиндре рядом добавляет: — И куда смотрит миграционная служба? — Гринди! Гринди, тысяча чертей! — ругается кондуктор и, нежно толкая сенатора в плечо, начинает прорываться к контролёру на помощь, виновато извиняясь и чертыхаясь одновременно. — Лозлаззен! Мерде! Мерде! — переходит с одного языка на другой чумазый человечек с чёрными ладонями. Пассажиры доселе молчавшие начинают шуметь. Невидимые клавиши замирают. Радио отключается, водитель выкручивает руль, стараясь вписаться в поворот с таким балаганом в салоне, получается плохо — от столкновения с встречным военным грузовиком спасает вес фигуры сенатора прижавшейся к входной двери. Нутро автобуса заполняется фразами: — Держите его! — Хватайте! — Отпусти, руанским языком прошу, паскуда! — ревёт грязный человечек, извиваясь в руках неумелого контролёра, которого было обхватывает длиннорукий кондуктор, но его тут же сминает свалившийся с сиденья священник. — Доминус санктус спиритус! Молитва не спасает, салон взрывается недовольным криком и возмущениями. Безбилетник, продолжая ругаться на трёх языках, пытается выгрызть свободу из крепких лап дорожного чиновника. Тот, неспособный сбросить ношу из контролёра и патера рычит, задыхаясь от запутавшейся на шее машинки. — Держите гринди! — Хаос! — Миграционная служба! — Остановите, девочке плохо… Либерта открывает глаза уже на остановке. Хмурый водитель внимательно вглядывается ей в глаза пытаясь понять что с ней. За ним качается, выплёвывая наружу пассажиров, автобус. Дождик моросит по крыше навеса привычную успокаивающую симфонию. — Мадемуазель, вы как? — выдыхает мужчина, придерживая её голову. — Ужас! — Кошмар! — Хаос! — Миграционная служба! Пальцы сами складываются, невидимые клавиши вновь начинают прогибаться под видимыми руками. Водитель с удивлением пытается найти в комбинации жестов какую-то логику. — Так ты немая… — наконец выдыхает он и, резко оборачиваясь, утробно рявкает: — Анри, брось бесёнка! Ты знаешь язык жестов? Из утробы автобуса вываливается испуганный внезапной грубостью товарища кондуктор. Взлохмаченный и покусанный он тоже склоняется над Либертой, пристроенной на лавочке под сенью навеса остановки. Во взгляде попытка в участие, но настолько неумелая, что девочка даже улыбается. — Говорит у неё всё в порядке, просто воздуха мало в салоне было… — отвечает он на немой вопрос водителя и щёлкает суставами. Из задних дверей автобуса за его спиной выносят контролёра. Подоспевшие жандармы с интересом следят как деятельные пассажиры пытаются размотать шнурок машинки для пробития билетов и откачать полного дорожного чиновника. — Вот и езди после этого на автобусах… — выдыхает огорчённый сенатор. — Удрал — бесёнок! — окончательно теряя интерес к девочке, замечает кондуктор и отходит, зализывая раны. — Плевать… — выдыхает водитель и обращается к присевшему подле Либерты на лавочке патеру: — Гражданин культист, не проводите девочку до дома? У нас рейс… — Конечно… — виновато соглашается священник и, тут же окончательно бледнея до призрачного состояния, хрипло, непонятно зачем, добавляет: — У него был билет. Я видел как он отрывает от катушки на задней площадке… «Л О Ж Ь», сегодня он успел дописать. За окном вновь грубые голоса, лошадиное ржание, перезвон клаксонов таксистов и осенняя морось. Вновь у стены стоит рядовой жандармерии и ругается на внутренних врагов и далёкую войну, вновь директор Жерне толкает дворника, и гоняет от окон школяров вахтёр. Но в классе где пианино только они вдвоём. Мадам Бимоль вновь занавешивает штору и закрывает половину лица рукой, будто от этого может стать легче. — Я же просила аккуратней… — жалобно вздыхает учительница, намекая на вчерашний звонок от родителей. Либерта, виновато улыбаясь, нажимает на настоящие клавиши.