Memento Mori

Гланни было плохо, это было очевидно. Какое-то время он страдал от тошноты, его любимые блюда с ярко выраженным вкусом стали отвратительными. Но это было что-то другое. Это была не просто тошнота, не просто рвотные позывы, не просто дурнота и подташнивание. Ему казалось, что его ударили под дых, даже закололи. У него была лихорадка, он слегка бредил и испытывал сильную боль. Он, конечно, был в переулке, гравий потрескавшегося асфальта впивался ему в спину, воняло разложением: мусор, моча, дерьмо и рвота – всё это наслаивалось друг на друга и бродило. Гланни плакал, и это было уместно, если он должен был умереть именно здесь, потому что он чувствовал запах и видел, как кровь стекает у него между ног. Он удивлённо закашлялся, всхлипывая и не понимая, что с ним не так. Сначала он подумал, что это пищевое отравление, ведь он не в первый раз чувствовал себя плохо и обделывался из-за того, что ел сомнительную пищу. Теперь он понял, что это что-то другое. Конечно, в какой-то момент он всё-таки обмочился и обосрался от боли, потому что какая травма обходится без оскорбления, но теперь он мог сказать, что кровь шла не из задницы. Ему удалось стянуть с себя комбинезон между приступами боли, и он повис у него на коленях, пока Глэнни вслепую шарил по своей промежности, сбитый с толку, когда пальцы провалились в углубление прямо перед анусом. Он не мог думать о том, что это значит, потому что боль заставила его свернуться калачиком. Она достигла пика, и он не понимал, как ему удалось оставаться в сознании всё это время, да и вообще, было ли это возможно. Боль началась гораздо раньше в тот день, может быть, даже несколько дней назад, в течение последней недели или недель. Время для него было размытым и неясным. Приближалась грязно-серая пелена рассвета, и он пополз глубже в переулок, спрятавшись за мусорным баком, чтобы никто из спешащих по своим делам ранним утром людей не заметил его. Последнее, чего он хотел, — это благонамеренная жалость со стороны добрых людей или, что ещё хуже, внимание прохожих или даже властей. Он чувствовал, как что-то вырывается из него, и попытался бы понять, какой орган он мог вытолкнуть таким образом, если бы это не причиняло такую адскую боль. Он слышал о грыжах, но это совсем не походило на то. Он лежал лицом вниз на куче мокрых от мусора газет, и ему оставалось только надеяться, что это его собственная рвота, когда он понял, что самая сильная, худшая боль прошла и осталась позади. Он осторожно перевернулся на спину и потянулся к бугорку между бедер. Он был твердым и холодил кожу на ночном воздухе. Точно так же пот на его теле внезапно стал холодным после физической нагрузки, и он начал сильно дрожать. Он едва заметил, как его мозг начал распознавать форму того, что он держал в руках. Оно было крошечным, особенно по сравнению с тем, как оно ощущалось, вырываясь из него. Оно едва помещалось в его ладони, свернувшись и быстро остывая. Он подавился очередным всхлипом, осторожно сжимая это пальцами и прижимая к груди. Ему казалось, что он плакал часами, прежде чем смог заставить себя подумать о том, что это значит. У него родился ребёнок. Он умер. Это была его вина. Пьянство, курение, драки. Он не знал, он не мог знать, но это всё равно была его вина. Он рыдал, извиняясь перед крошечным трупиком, который прижимал к груди. Когда приступ рыданий наконец утих и утреннее солнце начало пригревать его, он наконец смог задаться вопросом, почему и как. Поначалу всё было туманно, когда он вспоминал, что в его воспитании при Дворе было что-то неосознанное: иногда мальчики или девочки обнаруживали, что отличаются от своих сверстников, что они не те мальчики или девочки, за которых себя принимали. В подростковом возрасте он ненадолго задумывался о том, чтобы стать девочкой, прежде чем начал ценить положительные стороны своих мужских качеств. Размышления об эльфийской биологии привели его к следующему этапу откровения. Это был ребёнок Итроттаальфурина. Гланни снова посмотрел на крошечное тельце в своих руках. Кажется, это был мальчик. Он родил сына Итроттаальфурина. Он родил сына. Он родил ребёнка. Своего ребёнка. У них с Итроттаальфурином был ребёнок. И он убил его. Гланни снова сломался. Он успел переодеться к тому времени, как дневной свет начал нагревать воняющую кучу мусора вокруг него. Он наконец отделил ребёнка от плаценты и поднялся на ноги. Сначала он спотыкался, прижимая ребёнка к груди одной рукой, а другой опираясь на стену и мусорный бак. Он медленно собрался с мыслями и пошёл на стоянку для грузовиков с автоматизированной душевой системой. Он не почувствовал себя лучше после того, как смыл грязь с себя, ребёнка и своего комбинезона. Ему было всё равно, что он насквозь промок, когда он с хлюпаньем вошёл в магазинчик при стоянке для грузовиков. Он просмотрел безвкусные туристические безделушки и наконец нашёл достаточно симпатичную коробку подходящего размера. Он не знал, куда идёт, у него всё ещё кружилась голова, он чувствовал себя плохо, а боль придавала ему форму, удерживая его в реальности. Он брёл по улице, как призрак, наполовину убеждённый, что умер вместе со своим ребёнком. Эту мысль было легче принять, чем реальность. Он не был религиозным человеком. Он никогда не верил ни в каких богов, предпочитал быть сам себе хозяином. Он не верил ни в судьбу, ни в карму, только в неизбежность действий человечества, идущих против своих собственных интересов. Он немного удивился, когда забрёл в церковь. Это было старое каменное здание, продуваемое сквозняками, с древними витражами, расписанными яркими цветами радуги на фоне белых стен. Он не понимал, где находится, в какой части здания. Каким-то образом он добрался до скамьи и рухнул на неё. – Вы в порядке? – тихо спросил его кто-то. – Вам нужна помощь? Гланни горько рассмеялся. – Со мной всегда всё в порядке. Никто не в состоянии мне помочь. Очевидно, священник был озадачен и попытался сказать что-то ободряющее, но преступник перебил его. – Я здесь не ради себя. Для меня уже слишком поздно, я безнадёжен. – Он усмехнулся, не обращая внимания на подступившие слёзы. – У меня был ребёнок... Он умер... Я не знаю, что делать. – Он наклонил коробку в знак объяснения. – Не... Не говори мне всякую чушь, конечно, всё происходит не просто так, и причина в том, что я ужасный человек, который не заслуживает ответственности за свою собственную жизнь, не говоря уже о чужой. Я здесь только потому, что хочу, чтобы к нему относились как к чему-то большему, чем к мусору, которым я являюсь. Думаю, его отец был бы рад и оценил это, если бы узнал. Что-то с цветами или сад с чем-то. – Похороны. – мягко предложил священник. Гланни моргнул. Оглядываясь назад, это казалось очевидным. – У вашего ребёнка есть имя? – мягко спросил молодой человек. – Н-нет... я... я даже не знал, пока... – он был так зол, что не мог говорить, что плакал там, где кто-нибудь, хоть кто-нибудь, мог его увидеть. – Пойдёмте в сад. – священник протянул руку. Гланни сердито бросил взгляд на пострадавшую конечность, прежде чем крепко сжать её пальцами и подняться на ноги. – Вам нужен врач? Мне кого-нибудь вызвать? Скорую помощь? – Я в порядке. – Гланни проворчал. – Бывало и хуже. – Даже когда он сказал это, тяжело опираясь на невысокого мужчину, он не был уверен, правда ли это. На кладбище было хорошо, листья шуршали на ветру, как приглушённый шёпот, и мрачная атмосфера соответствовала его настроению. Священник подвёл его к тихому уголку и указал на небольшой клочок земли между цветами, растущими вдоль ограды и самым краем двора. – Прошу прощения, что это будет не очень глубоко, но я уверяю вас, что эта часть участка почти не используется, и я отмечу её камнем. Вы уже придумали имя или хотите, чтобы оно просто звучало как «Малыш»? – спросил священник, начиная копать лопаткой. – Я думаю. – Гланни проворчал, наблюдая, как земляной холм растет по мере углубления ямы. – Как тебя зовут? – Добавил он после долгой паузы. — Ру́бен. — весело предложил священник, приятно удивлённый этим жестом. – Как песчаный пляж? – он усмехнулся. – Нет. Это означает ... – он продолжал копать. – Мне всё равно, это не имеет значения, ребёнок всё равно не вырастет, чтобы над ним издевались, и не станет священником. Значит, Ру́бен. Ру́бен Эйнар Итроттаальфуринссон. – Хорошо. – священник Ру́бен улыбнулся. – Есть что-нибудь, что ты хотел бы сохранить на память? – Нет, мне не нужно напоминание. – Гланни сидел, прислонившись к стволу дерева, и смотрел, как молодой священник копает могилу. У него болели ноги, и он клевал носом. – Эй, пора. – раздался тихий голос, и Ру́бен легонько похлопал Гланни по плечу. Преступник едва сдержался, чтобы не наброситься на него, в основном из-за крайней усталости. – Не хотите сказать пару слов? – Нет, я не очень хорош в таких делах. – Гланни неохотно опустил коробку на дно ямы, сдерживая слёзы. Он знал, что они поборют его, но он скорее умрёт, чем перестанет сопротивляться. – Хорошо, есть ли что-то особенное, что вы хотели бы, чтобы я сказал? Любимое стихотворение, колыбельную, отрывок из Священного Писания. — спросил он, стоя на коленях рядом с Гланни. – Просто скажите что-нибудь подходящее, чтобы я чувствовал, что поступил правильно. Ру́бен сочувственно положил руку ему на плечо. – У тебя всё отлично получается. Я верю, что ты сделал всё, что мог. Гланни шмыгнул носом и вытер лицо тыльной стороной руки. – Возлюбленные, мы собрались здесь сегодня, чтобы оплакать потерю жизни, которую мы так и не узнали. Маленький Ру́бен Эйнар Итроттаальфуринссон, упокойся с миром и знай, что тебя любят. – он не был уверен, стоит ли продолжать, но ему казалось, что он сказал всё, что нужно. – Если хотите, люди обычно бросают цветы и символическую горсть земли. – Ладно. – проворчал Гланни, схватив горсть ярко-синих цветов и бросив их в землю. Ру́бен начал заталкивать землю обратно в яму, и Гланни помогал ему, молча и плача.