Нет покоя нечестивым

      «Исход, глава тридцать третья, стих двадцатый: "И потом сказал Он: “Лица Моего нельзя тебе увидеть, потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых„". Как думаешь, каким будет Господь, когда мы встретим его?».       В пещере холодно, темно и сыро. Тесно и удушающе. Сомнительное местечко для милого маленького гнëздышка двух влюблëнных, но это не так уж и страшно. С этим можно жить. Красота в глазах смотрящего, а романтика в первую очередь сидит глубоко в сердце. Ну, либо упирается стояком в штаны. У каждого своя романтика. Шлатт сглатывает вязкую слюну. Астро тянется, чтобы поцеловать в губы. Притягательный, невыносимо притягательный Астро. Нежный мальчик с мягкими волосами и очаровательной улыбкой. Шлатт отвечает на поцелуй, лезет руками под футболку. Астро разжимает зубы и позволяет изучать языком каждый уголок своего рта, вздрагивает от теплоты ладоней. Плоский живот, тонкие рëбра, выпирающие тазовые кости. Блядская дорожка идëт от пупка и скрывается под джинсами. Под джинсами всегда всë самое интересное, конечно же. Именно в эти мгновения уединения страх и страсть поразительно близки. Тахикардическое биение сердца, адреналин, кровь во всех неправильных местах. Влюблëнность сливается с ужасом ожидания надвигающейся кары за все грехи. Шлатт неохотно отрывается от Астро, тяжело дышит. Тëплый свет огня оставляет янтарные блики в глазах напротив. Астро такой прелестный, что у Шлатта закладывает уши. «Ты красивый» — шепчет монотонно. Астро усмехается, отвечает: «Спасибо. Ты тоже ничего».       Горная порода вокруг, должно быть, плавится в магму. Содержимое черепной коробки Шлатта уж точно плавится. Он целует Астро в челюсть, прикусывает мочку уха, облизывает тонкую шею. Рука сама тянется к чужой ширинке, приспускает джинсы, но не трусы. Ладонь ложится на полувставший член, Астро сдавленно скулит, ëрзает. Воздух становится липким и вязким, «всë самое интересное» в своих штанах ноет и пульсирует. Шлатт едва сдерживается, чтобы не порвать футболку, оттягивает ворот, покрывает поцелуями острую ключицу. Астро зарывается пальцами в его волосы, пытается пошире раздвинуть ноги, чтобы, видимо, было удобнее ласкать член. Шлатт напирает, занимает собой всë пространство. Он хочет быть кислородом в его лëгких, хочет быть электричеством в его мозгах. Каждым свободным атомом в этой вселенной, каждой случайной мыслью на краю сознания. Влажной мечтой, тайным желанием. Он обязан запомниться так, как никто никогда не запомнится. Оставить след, который невозможно стереть. Астро хватает его за рог, осторожно пытается оторвать от себя. Шлатт протестующе мычит куда-то в изгиб шеи, но поддаëтся. Смотрит в лихорадочно сияющие глаза, на пастельно-розовые щëки. Настолько сладкий мальчик, что зубы сводит. Все ненужные слова Шлатт пропускает мимо ушей, снова тянется, чтобы коснуться губами абсолютно любого возможного участка кожи.       Только Астро, похоже, не в восторге, когда его игнорируют. Он кладëт ладонь на чужой пах, ощутимо сжимает. Шлатт протяжно, почти жалобно стонет, утыкается лбом ему в плечо. Дрожит всем телом. Астро милосердно отпускает. Расстëгивает ширинку и, в отличие от некоторых, спускает штаны сразу с трусами. Обхватывает член. Перед глазами плывëт, а дышать уже, кажется, совсем нечем. Шлатт и сам лезет пальцами под резинку трусов, в ответ обхватывает член Астро, умело ласкает головку большим пальцем. Они целуются: взаимно страстно, взаимно слюняво. Неуклюже пытаются поймать общий темп, найти комфортную для обоих скорость, пока свободными руками гладят друг друга по бокам, по бëдрам. Шлатт прикусывает губы Астро, прижимается к нему всë ближе. Астро с нажимом проводит по длине члена ногтëм. Не больно, но ощущение странное. Шлатт разрывает поцелуй, смотрит на него вопросительно. Астро хихикает, чмокает в нос. Шепчет: «Может хватит пытаться слиться со мной в единый организм? Личное пространство, милый». Шлатт пару раз очень глупо моргает. У них тут секс. Какое, нахуй, личное пространство? Хмурит брови. Астро делает пару размашистых движений рукой, и все мысли, конечно же, мгновенно испаряются. Личное пространство? Хорошо, дорогой!       В пещере больше не холодно, но стабильно темно, сыро, удушливо и тесно. Шлатту ни с кем не было так хорошо, как с Астро. И чëрт знает, что заводит его сильнее: сам этот тонкий и угловатый мальчик-гей или ощущение того, что прямо после сексуального контакта с ним их обоих непременно убьют. Такая пылкая влюблëнность ещё никогда в жизни не смешивалась со страхом смерти. Коктейль потрясающий. Настолько великолепный, что от мысли о том, что Карсон застанет их прямо здесь и прямо такими — растрëпанными, потными, беззащитными — сжимаются зубы и пальцы на ногах, а перед глазами лениво плывут какие-то воистину сказочные огни. У Шлатта от возбуждения дрожат уши, также, как это обычно бывает у восторженных ягнят. Не сказать, что он может это контролировать, но он и не собирается. Астро из явной насмешки свободной рукой хватает его за ухо. Легонько мнëт между пальцами прямо в такт движениям ладони на члене. Шлатт закатывает глаза, чуть клонит голову к плечу. Если бы у него был хвост, то он, опять же, подражая ягнëнку, бил бы им со скоростью по крайней мере пары сотен миль в час. «У тебя такие мягкие ушки» — томный шëпот. Шлатт жмурится, пробует уйти от прикосновения, пусть и всë его существо снова тянется как можно ближе к чужой тëплой и костлявой тушке. Астро невесомо проходится губами по уху, после чего утешающе чмокает в щëку. Шлатт едва сдерживается, чтобы не пасть до овечьего блеяния. Как же, блять, хорошо.       Конец, откровенно говоря, выходит довольно смазанным. И вот они все потные, грязные и медленно остывающие спинами лежат на жëстком матрасе. Шлатт смотрит в потолок пещеры. Сквозняк облизывает бëдра, вся кожа покрывается мурашками. Глаза плавно закрываются. Дрëма обрушивается лавиной с горной вершины, хоронит под собой абсолютно всë живое, пока Астро грубо не вырывает из неё. Что-то тараторит, заставляет в спешке натянуть штаны, хватает за руку и тянет вглубь пещеры. Вскоре до Шлатта доходит, что за ними наконец приехал Карсон, что сейчас он их обоих ëбнет к чëртовой матери, даже если Астро всë ещё отчаянно хочет верить, что этого можно хоть как-то избежать. Ответ: никак этого не избежать. По их жалкие пидорские души пришëл Господь Бог этого сервера. Что они вообще могут ему сделать? Шлатт неохотно тащится за Астро, пока они закономерно не заходят в тупик. Где-то в отдалении эхом звучат шаги и грохот брони. Шлатт стоит, оперевшись на стену, смотрит на паникующего Астро. Сонливость постепенно рассеивается, где-то и в собственных кишках начинает нарастать гремучий первобытный ужас. Мозги пытаются сгенерировать достойное решение, но такого решения не существует. Шаги приближаются. Астро сжимает свои волосы руками. Сознание цепляется буквально за одну вязкую и самую мерзкую на свете мысль. Шлатт достаëт меч из инвентаря.       — Отруби мне голову. — Протягивает меч Астро. Тот косится на него, как на ебанутого.       — Что? — Неверяще переводит взгляд с лица на меч и обратно. — Ты спятил?       — Ему нужен только я, Астро, — наигранно спокойно продолжает Шлатт. Руки дрожат, но это не имеет значения. Да, страшно. — Тебя он не тронет. — Ложь. Абсолютная, бесстыдная ложь. Астро окончательно останавливает взгляд на мече. Думает.       — Ты же возродишься у кровати... — не больше, чем мысли вслух. Астро закусывает губу. — Возродишься и сможешь сбежать на поверхность. — Теперь он смотрит в лицо, ждëт подтверждения. Шлатт кивает. Шаги гудят уже опасно близко. Астро принимает меч, покрепче сжимает рукоятку. Замахивается. — Что ж... — Да, Шлатту страшно, но ещё это всë невыносимо его возбуждает. — Тогда беги, барашек. ***       «Не знаю. Никто наверняка не знает, каким будет Господь. Все обращают головы к небесам, но мне кажется, что Он придëт к нам из воды».       Сумерки в саваннах душны. Высокое пыльно-синее небо, грузные облака, кислотно-розовая полоса на горизонте. Шлатт весь день стирал ладони о рукоятку кирки, пытался сделать из дыры в скале хоть что-то приемлемое. Вышло сомнительно, но у него хотя бы есть печь, есть верстак, есть сундук и есть кровать. Большего холостому мужчине в жизни и не требуется, верно? Парочка факелов, каменная «клумба» с арбузами, защитное ограждение, чтобы не наебнуться рожей прямо в сухую траву у подножия. Кровавые раны на пальцах саднят. Стоит на мгновение присесть на кровать, как тут же начинает клонить в сон. Жаль, что не всë так просто. Шлатт дëргает ухом. Первые пару секунд думает, что показалось, но звуки чьего-то приближения повторяются и явно становятся громче. Он вскакивает, с любопытством наклоняется через ограждение. И видит его. Блядского Антвенома в новеньком, сияющем сете брони, с щитом и мечом наготове. Тот останавливается, смотрит прямо в лицо. Ухмыляется. Чистота его помыслов, мягко говоря, вызывает сомнения. Шлатт бросается к сундуку, хватает собственный меч. Вряд ли уж он способен хоть что-то сделать аж целому Антвеному, но попытаться-то стоит. Приходить с угрозой в чужой дом — самое последнее дело. Похоже, ни у кого на этом сервере не осталось представлений об этикете.       «Думаешь, возвышенность спасëт тебя, если я просто продолблю твой пол?». Шлатт замирает в ужасе, смотря, как Антвеном исполняет свои намерения. В процессе смеётся, конечно же. Для него всë происходящее — маленькая невинная шалость, способ развеять скуку. Старики все какие-то ебанутые. Шлатт покрепче сжимает меч, игнорирует боль. Руки трясутся, но свои пожитки в любом случае необходимо защитить от угрозы вандализма. В полу действительно образуется дыра, Шлатт наносит пару ударов, но раздаëтся лишь звук столкновения щита и лезвия. Злой рок с человеческим лицом без всяких затруднений поднимается, встаëт в полный рост, расправляет плечи. Чуть лениво осматривается. Ироничное выражение и приподнятая бровь без лишних слов говорят: «И вот так ты живëшь, сука?». Шлатт молча замахивается мечом, Антвеном молча поднимает щит. Глухой стук. Стук-стук-стук. Рукоятка из-за крови начинает скользить в ладони. Антвеном снова смеётся. «Я думаю, тебе стоит прекратить» — бросает сквозь хохот. Шлатт отскакивает на безопасное расстояние, пытается отдышаться. «Я уважаю твой дом, — тон вдруг становится совершенно серьëзным. По спине пробегает холодок. — Я просто хочу убедиться, что ты понимаешь, что у тебя больше не получится меня изводить. Я теперь главный, усëк?». Шлатт скалит зубы, утробно рычит. Притворяться невинной овечкой у него при всëм желании не получается. Антвеном усмехается, отвечает сам себе: «Усëк». Исчезает в той же дыре, из которой вылез.       Шлатт снова садится на кровать, с досадой осматривает окровавленные ладони. Надо промыть, надо перевязать, но Антвеном ещё недостаточно далеко ушëл, чтобы можно было безопасно покинуть свой «дом» и добраться до ближайшего водоëма. Огонь факелов дрожит из-за холодного ветра. Саванна простирается до самого горизонта, где серо-синие холмы сливаются в страстном поцелуе с почти чëрными небесами. Спокойствие не длится долго. Антвеном придумывает себе новое развлечение. Он притаскивает маленького зомби: с криком «поздоровайся с нашим мальчиком Шлаттом!» перебрасывает эту дрянь через ограждение, следом залезает сам. Стоит, сложив руки, наблюдает за тем, как Шлатт панически бросается за мечом, бегает от мерзкого чудовища. Старик смеётся, конечно же. От ярости вперемешку со страхом Шлатт разрубает зомби чуть ли не пополам. Детская тушка лежит на холодном камне, растекается коричневатыми, окислившимися соками. Шлатт снова скалится, почти по-кошачьи выгибает спину. Антвеном начинает медленный вальс по кругу, говорит в манере закадрового голоса: «Именно в такие моменты стоит пересмотреть свои жизненные ценности. Именно этот миг станет тем самым, который ты запомнишь до конца своих дней. Видишь прямо перед собой врага и можешь думать лишь о том, какой из выборов будет правильным». Вальс заканчивается в момент, когда Шлатт останавливается рядом с ограждением. Прямо за его спиной свобода. Антвеному неинтересно это место, ему интересен только его хозяин. Выбор чрезвычайно прост.       Шлатт перепрыгивает ограждение, чуть ли не кубарем скатывается по почти отвесному склону. Он весь в грязи, но у него нет времени тормозить. На ходу сплëвывает хрустящую на зубах землю, несëтся по равнине. Чуть погодя Антвеном пускается в погоню, звенит бронëй где-то позади, выкрикивает: «Надеюсь, ты сдохнешь!». Адреналин заглушает боль, шум в ушах заглушает все здравые мысли. Единственное, что Шлатт точно знает: ему не уйти. От таких людей не уходят. Рядом свистят стрелы. Высокая сухая трава саванны режет открытые участки кожи. Из-за скалы выглядывает край водоëма, Шлатт сворачивает так резко, что едва не заваливается на бок. Сигает в воду, добровольно опускается на самое дно. Вода мутная, глина вязкая. С поверхности доносится приглушëнный смех. Антвеном мог бы вытащить его, мог бы застрелить, но он лишь стоит и ждëт, пока Шлатт сам решит сдаться в его «любящие объятия». Нет. Не будет такого. Пошëл нахуй, старый мудак. Все раны щиплет, в уши и нос заливается вода. Лëгкие жжëт. Сердце беснуется в груди, отчаянно пытается сломать все рëбра и покинуть это проклятое тело. Сознание мутнеет, рот наполняется металлическим вкусом. Перед первой позорной смертью не приходит ничего, кроме поразительной лëгкости. Нет страха. Нет боли. Только т и ш и н а.       Шлатт падает с кровати. Закашливается, обхватывает руками шею. Сидит на каменном полу, осматривает совершенно чистые ладони. Поднимается, подходит к ограждению. Видит вдалеке блестящую в лунном свете броню Антвенома. Мысль о мести отзывается неожиданным, но приятным теплом. Скручивает кишки, заставляет кровь приливать ко всем самым неправильным местам. Шлатт гораздо плавнее и изящнее перелезает через ограждение, спускается со склона. Прогулочным шагом идëт к Антвеному. Тот идëт почти в той же манере, но ни щит, ни меч не убирает ни на секунду. Старый параноик боится вот этого неуклюжего безоружного барашка? Какая прелесть. Шлатту трава достаëт до середины бедра, Антвеному она почти по пояс. «Твои вещи там, — говорит и указывает рукой в сторону водоëма. — Я ничего не брал». Шлатт с рыком бросается вперëд, получает щитом прямо по ебалу. Его это не останавливает. Наоборот, лишь сильнее раззадоривает, толкает переть вопреки здравому смыслу. Пару раз удары, кажется, даже куда-то попадают. Вряд ли это действительно больно, но эго уж точно травмирует. Антвеном отступает под натиском, пятится. Совесть, видимо, не позволяет ему драться с безоружным, но раздражение и рефлексы оказываются сильнее. Меч полощет Шлатта по предплечью. Раздаëтся болезненный вой, Антвеном отпрыгивает, напуганный собственной несдержанностью.       Кажется, он даже близок к тому, чтобы извиниться, но Шлатт уже ничего не слышит и ничего не видит. Он продолжает, пока горячая кровь циркулирует в организме, пока обжигает кожу. Антвеному почему-то не приходит в голову ничего лучше, чем поджечь траву вокруг. Возможно, он надеется, что огонь отпугнëт хотя бы животную натуру Шлатта, но бараны — твари по своей природе до абсурда бесстрашные. Ни для кого из них это не становится приятным опытом. На этот раз Шлатт просыпается с фантомным ощущением ожогов по всему телу. Это, на удивление, его остужает. Он садится на кровати, лениво потягивается. Обычно утро, знаете? Встаëт, поправляет свитер, снова перелезает через ограждение, снова спускается. Минует Антвенома, минует затушенный пожар. Вылавливает свои вещи из водоëма, прячет всë в инвентарь. Антвеном бродит за ним тенью, молча наблюдает, находясь на поразительно уважительном расстоянии. Шлатт оборачивается на него. Дëргает ухом. Слышит шелест травы, стук костей, вой зомби где-то вдалеке. Чужое дыхание. Через пару часов наступит рассвет, а обо всей этой идиотской драме всë равно никто никогда не узнает. Это их общий позор, общий маленький секрет на двоих.       — Эй, Антвеном, слушай, — Шлатт обращается деловым тоном. — Я очень давно хотел это сказать...       — Боже, — раздаëтся насмешливо. — И что ты скажешь?       — Я хочу убить с тобой Эндер дракона. — Антвеном клонит голову к плечу.       — Ты уверен? — вдруг он снова предельно серьëзен.       — Да. — Шлатт кивает. — Я хотел этого всю свою жизнь. ***       «И что, по-твоему, Господь — медуза?».       Обсуждение бизнеса как-то не очень плавно утекает в совсем неправильное русло. Обычно деловые переговоры Шлатт ведëт в присутствии Коннора — потому что, очевидно, раз ему принадлежит пятьдесят процентов компании, то он обязан быть в курсе всего происходящего — но переговоры конкретно с Уилбуром всегда становятся для несчастного Коннора слишком уж неловким мероприятием. Это сложно до конца объяснить. Может, какие-то совсем законченные романтики решили бы назвать это бешеное жжение в паху любовью с первого взгляда, но Шлатт скорее назвал бы это чем-то вроде неплохой совместимости в области ебанутости сексуальных предпочтений. Шлатту нравятся кудрявые волосы, нравится милая мордашка, нравятся глубокий голос и британский акцент, нравится напористость и бескомпромиссность. Что же такого интересного Уилбур нашëл в Шлатте — до сих пор остаëтся загадкой, но славно, что он это нашëл, потому что секс с ним, блять, потрясающий. Шлатт упирается грудью в стену, прижимается к ней щекой. Уилбур проводит ладонью вверх по внутренней стороне его бедра, плавно переходит на ягодицу. Останавливается. Сжимает. Мурлычет прямо на ухо: «Ты такой милый барашек. Весь только для меня, верно?». Шлатт сглатывает. «Да» — выдыхает с дрожью в голосе.       Уилбур в ответ хихикает. Звук наполовину мерзкий и на другую очаровательный, но в этом, пожалуй, и заключается вся суть. Уилбур от макушки до самых пят одновременно и мерзкий, и очаровательный. От него тошнит, а ещё из-за него подгибаются колени. Ему хочется врезать, а ещё хочется, чтобы он выебал с такой страстью, что потом как минимум неделю нельзя было ходить. Шлатт жмурится, морщит нос. Уилбур прикусывает кончик уха. Ведëт ладонь дальше, на этот раз останавливает на паху. Прижимается вплотную, упирается собственным членом в бедро. Шлатт умоляюще скулит. Снова мурчание на ухо: «Моя прекрасная принцесса... Будешь сегодня послушной?». Шлатт кивает. «Ну нет, так не пойдëт» — раздаëтся с легким разочарованием. Уилбур мучительно медленно сжимает стояк через ткань брюк. Шлатт весь дрожит, тихо стонет. «Громче» — приказ. Уилбур трëт член большим пальцем, Шлатт бессознательно подаëтся тазом чуть вперëд. «Давай, принцесса. Я хочу тебя слышать». «Д-да, Уилбур, — Шлатт делает паузу, судорожно вдыхает. — Я буду п-послушным». Пытка прекращается на мгновение. Несколько лëгких поцелуев в шею, звук расстëгивания молнии на брюках. Тëплые пальцы сквозь трусы касаются головки члена. Вдруг Уилбур через рубашку вцепляется зубами в плечо. Шлатт вскрикивает скорее от неожиданности, чем от боли. С другой стороны, ну, что ж. Вот, что вы получаете, связываясь со всякими сомнительными личностями.       — Ты там совсем ëбнулся? — Шлатт резко разворачивается, смотрит в невыносимо довольную морду.       — Ты обещал, что будешь послушным, — снисходительно отвечает Уилбур.       — Я не давал согласия жрать меня живьëм! — Чужие ладони ложатся на талию. Уилбур прикладывает все усилия, чтобы их разница в росте казалась как можно более ощутимой.       — Но ты такой аппетитный. — Он ломает брови, строит самое невинное выражение. — Мы же оба знаем, что тебе такое нравится. — Шлатт хочет возразить, но Уилбур хватает его галстук и очень красноречиво затягивает удавку. Шлатт в смущении отводит уши чуть назад. Вот ублюдок. Ответом служит ухмылка. И поцелуй, конечно же.       Уилбур распускает галстук, расстëгивает рубашку, якобы случайно трëтся бедром о пах. Шлатт прикрывает глаза, молится Господу, чтобы этот мудозвон не додумался оставлять свои следы на видных местах. Рубашка и галстук оказываются на полу, Уилбур проводит языком по плечу, примеряется зубами. Спускает трусы вместе со штанами, обхватывает член ладонью, чтобы Шлатту, видимо, не было совсем обидно. Медленно сжимает челюсти. Люди, конечно, не хищники, но это делает такие укусы даже больнее, чем у хищников. Их зубы не приспособлены для того, чтобы справляться с сырым мясом. Вместо изящного разрезания плоти, им приходится эту плоть рвать. Правда, Шлатт надеется, что до этого всë-таки не дойдëт. У него есть, конечно, мазохистские наклонности, но от пассивной ворарефилии он уж точно кончить не сможет. Уилбур всë давит и давит, мышцы руки болезненно сжимаются. Шлатт кладëт ладонь Уилбуру на плечо, тихонько пыхтит, пытаясь как-нибудь намекнуть, что, ну, блять, чувак, пора бы уже закругляться, а? Тебе так не кажется? Уилбур в ответ на пыхтение нежно ласкает член пальцами. Мол, малыш, не мешай. Твоë очень важное мнение тут никого не волнует. Чуть позже он разжимает челюсти, зализывает синяк. Шлатт вздыхает с облегчением. Жаль, что рано радуется.       Уилбур построил себе замок. Настоящую крепость на скале, окружëнную лишь горами, лесом и холодным океаном. Ни одного человека на мили вокруг. Уилбур притворяется арбузным магнатом — за стенами из каменного кирпича притаились гектары арбузных полей. Можно ненароком подумать, что это действительно прибыльный бизнес. Можно подумать, что на этом сервере хоть кому-то, кроме Уилбура и Бифа, действительно нужны арбузы. Правильный ответ: не нужны. Он наркоторговец. Это уж точно прибыльнее, чем быть добропорядочным фермером. Это уж точно позволит тебе построить огромный замок на скале. Жаль, что огромный, но впридачу ещё и невыносимо одинокий. Вряд ли гостями здесь бывает хоть кто-то, кроме Шлатта и Коннора. Ну, и полицейских, но это, откровенно говоря, не самые желанные гости. Как Уилбур ещё не ëбнулся в своей добровольной изоляции — загадка, и правильный ответ на неё: очевидно, ëбнулся. Либо же он изначально был ëбнутым, но это ситуацию не спасает. На вид он всë равно вполне безобиден, даже очарователен. Шесть футов шесть дюймов идиотского хихиканья и первоклассного британского шарма. Грех всегда привлекателен. Ядовитые земноводные самые яркие, несъедобные ягоды самые аппетитные. Один неправильный ход, и ужином станешь уже ты сам. Иногда эта метафора оказывается буквальнее, чем хотелось бы. Сейчас, например.       В замке холодно, здесь почти нет никакого отопления, а укусы Уилбура и под тëплым одеялом менее болезненными не становятся. Он кусает плечи и предплечья; спасибо, что так и не доходит до запястьев. Он кусает тонкие лодыжки, икры и бëдра. Он кусает бок, он кусает ухо, он кусает губы. Как показывает практика, не так уж и много эротики в фантазии о том, чтобы быть чьим-то ужином. Леди, шутливо говорящие о поедании кисок, явно не понимают, какую беду могут на себя навлечь. Беда эта, конечно, немыслимо красива, но французское «красота требует жертв» не лучший девиз в контексте сексуальных взаимодействий. И пусть Уилбур выглядит, словно ожившая статуя авторства какого-нибудь Микеланджело — опуская тот факт, что он слишком тощий твинк и в плане телосложения вообще не ровня, допустим, Давиду — не все преступления на свете можно простить за одно лишь природное очарование. Точнее, только за очарование их прощать и нельзя. Уилбур снова сжимает челюсти. Кусает чувствительную и беззащитную внутреннюю сторону бедра. Шлатт от полного отчаяния запрокидывает голову, неосторожно бьëтся рогами об изголовье кровати. Уилбур от неожиданности едва не подпрыгивает. Всë-таки прокусывает кожу, заливает простыни кровищей. Шлатт смотрит на него мутным взглядом, лениво стирает слëзы тыльной стороной ладони. «Доигрался, сука?» — спрашивает хрипло. Уилбур сплëвывает кровь на пол, строит очень виноватую рожу. Доигрался.       Уилбур шепчет кучу всяких пустых извинений. Пытается зализать укус, но металлический привкус его, похоже, вообще не вставляет. Он снова сплëвывает. Покрывает живот и грудь поцелуями, примешивает к синякам цвета киновари следы губ цвета бордо. Шлатт только вздыхает, смотрит в потолок. Всë вокруг один лишь холодный каменный кирпич, а где-то там, за окном, облизывая скалы, шипит и пенится совсем ледяной океан. Уилбур наконец доходит до губ. Полностью отдаëтся этому поцелую, надеется хоть как-то заслужить прощение. По-другому не умеет. Шлатт зарывается пальцами в волосы на его затылке, ногами приобнимает за талию — мстит, размазывая кровищу и по чужому боку. Уилбуру, впрочем, это совсем безразлично. Он лезет языком чуть ли не в глотку, очень ласково и трепетно гладит бока и живот. Его ладонь вновь обхватывает опавший член, трëт. Шлатту, если честно, много не надо. Хоть капля внимания, и он снова в строю. Уилбур покрывает поцелуями и его лицо: всë ещё осторожно, почти любовно. Бредит что-то из разряда: «Ты такая красивая, принцесса. Такая милая, такая нежная». Шлатт в ответ гладит его по острым плечам, с очень очевидным намëком раздвигает ноги. У них это не впервые, в конце концов. Бывало и похуже. Пора уже привыкнуть ко всему дерьму и всем тараканам в кудрявой башке. Забудь о боли, отдайся страсти, и всë точно будет хорошо. Нет на свете беды, забыть о которой не помог бы животворящий секс с этим идиотом.       Уилбур входит пальцами как-то несмело, почти пугливо. Всë ещё изображает из себя глубоко виноватого бойфренда, хотя они оба прекрасно знают, что ему абсолютно насрать. Но он так мило ломает брови, и он так мило дует губы, и он заглядывает в лицо с таким беспокойством, что можно ненароком подумать, что между ними действительно любовь и ничего кроме любви. Пальцы набирают темп мучительно медленно, но чуть шершавые подушечки приятно трут стенки кишечника. Шлатт пытается предпринять хоть какие-то действия, но свободная ладонь ложится на его тазовую кость и крайне красноречиво вжимает в матрас. Да уж. Сегодня будет только так, как хочет Уилбур. Сегодня отстойный день. Шлатт решает чуток схитрить, поддержать легенду о расстроенной принцессе. Давит слëзы — оказывается, иногда умение плакать по команде может быть очень полезным. Обычно Шлатт объясняет это своей психопатией, а Коннор обычно добавляет, что он просто хороший актëр. Истина, наверное, где-то посередине, но сейчас это не так уж и важно. Уилбуру нравятся слëзы. Он отвечает на предложение поиграть: утешающе проводит свободной ладонью по внешней стороне бедра, целует внутреннюю, прямо рядом с укусом. Издевается, гнида. Шлатт всхлипывает, бросает: «Ты монстр. Видеть тебя не хочу». Получает, конечно же, новую волну невнятных извинений.       Второй палец, третий, а потом наконец и член. Шлатт полноценно обнимает Уилбура ногами, вжимает его до конца. Он больше заебал со своими пробуксовками, чем с самим сексом, а это проблема. Когда дело касается страсти и злости, Шлатта очень сложно назвать терпеливым человеком. Он готов подыгрывать, но не всю дорогу. Он пришëл сюда за действием, а не бессмысленными расшаркиваниями. Уилбур в одно мгновение осознаëт, что чужое терпение уже на исходе. Кладëт ладони Шлатту на талию, чмокает в нос и отвратительно ухмыляется. Все игры официально кончились, осталось только самое интересное. Уилбур сперва двигается слегка размашисто, без чëткого ритма. Шлатт рукой сжимает простынь, сосредотачивается на ощущениях. Тепло, наполненность, трение. Член ноет и зудит, Уилбур постепенно набирает темп, находит ритм. Шлатт не сдерживает стон, Уилбур жадно облизывает его щëку, щепчет: «Громче». Толкается глубоко, уверенно, энергично. На каждый толчок приподнимает чужой таз, едва ощутимо меняет углы. Наконец головка проходится по самому правильному месту. Шлатт закатывает глаза, хватает Уилбура за плечи, притягивает и чуть не рычит: «Не смей останавливаться, ублюдок». Хихиканье. Неизменно мерзкое и настолько же очаровательное.       Стоны Шлатта, наверное, разносятся эхом по всему замку, но звон в ушах всë равно не позволит узнать наверняка. И вопрос в пустой голове остаëтся лишь один: «А всë это разве того стоило?». Назло всему хочется кивнуть, но такой ответ будет скорее полуправдой. Очередной энергичный толчок выбивает из башки и эту мысль. Шлатт чувствует, как у него по подбородку текут слюни. Чувствует, как внутри всë горит, как член трëтся о чужой живот. Мышцы сами собой сжимаются, Шлатт изо всех сил прижимает к себе Уилбура. Тот на мгновение теряется, а потом совсем невесомо целует в лоб. Делает ещё несколько толчков, выходит, кончает на простынь. Заваливается рядом. И вот они очень мокрые и совсем тупые лежат рядом. В этом огромном замке, окружëнном лишь горами, лесом и холодным океаном. Уилбур обнимает поперëк груди, Шлатт, дрожащий, обнимает в ответ. Забираются под одеяло. Уилбур снова целует лицо, своим асмрным шëпотом говорит какие-то нежные глупости. К сожалению, Шлатт не фанат таких слащавостей. Он целует в губы — лениво, слюняво. Он в общем-то всем в этой жизни доволен, кроме болящей ноги, ведения бизнеса с этим ебанутым наркоторговцем и того, что на его дом и жизнь постоянно случаются нападки. Минуты перед сном — последние мгновения спокойствия. Завтра новый день. Завтра новая хуйня. И так по кругу. ***       «По-моему, Господь будет тем, что мы, человечество, не способны осознать».       Шум волн, тëплое море, мягкий песок. Шлатт снял туфли и носки, закатал брюки. Стоит в воде где-то до середины голени, смотрит куда-то за горизонт. Иногда наступают такие дни, когда даже встать с кровати — настоящий подвиг. Умыться, почистить зубы, поесть что-то существеннее чашки кофе и вовсе поступки, достойные прижизненного памятника за героизм. Выполнить все утренние ритуалы, значит, полноценно начать свой день. Если полноценно начать свой день, то придëтся взяться за все свои дела. Если взяться за все свои дела, то придëтся жить, а жить именно сегодня как-то совсем не хочется. Хочется только стоять в воде, смотреть в точку, где море плавно перетекает в небо, и полностью забыть о том, что ты вообще существуешь. Это всë ложь. Тебя никогда не было. В какой-нибудь из альтернативных вселенных ты обязательно являешься галькой, лежащей на океаническом берегу. Что будет, когда тебя окончательно перетрëт в песок? Этот момент станет смертью или началом чего-то совершенно нового? Существует ли вообще смерть? Из скольки атомов состоит душа и остаëтся ли она в нашем бренном теле, когда мы ложимся спать? С берега раздаëтся шуршание ткани, чуть позже приглушëнный плеск. Коннор встаëт рядом. Ему вода достаëт до бедра.       — О каких великих свершениях мечтаешь? — звучит беззаботно. Шлатт пожимает плечами. — Да ладно, не притворяйся. У тебя очень тупое лицо, когда ты думаешь.       — Ну спасибо. — Коннор усмехается. Шлатт опускает на него взгляд. Футболка, комбинезон, лëгкий загар на носу и щеках. Чëрно-жëлтый сплит на чëлке перемешался в полосатое месиво. Каштановые корни отрасли. — Ни о чëм важном я не думаю.       — Как хочешь. Храни свои секреты. — Коннор щурится, прикрывает один глаз. На солнце его голубые радужки выглядят почти прозрачными. Ему снизу вверх смотреть неудобно. Шея затекает. — Почему не зашëл хотя бы поздороваться? Это всë-таки мой пляж, Шлатт.       — Прости. Не хотел тебя беспокоить. — Шлатт снова переводит взгляд на горизонт. Пожалуй, с их разницей в росте удобнее разговаривать, не пытаясь поддерживать зрительный контакт. — Мне нехорошо, Коннор.       — Почему? — Лëгкий ветерок задувает в ухо, Шлатт рефлекторно трясëт головой.       — Не знаю. Наверное, просто так, — настолько же рефлекторно врëт. — Тебе не кажется, что мы способны на что-то большее, чем... — Всплëскивает рукой. — ну, всë это?       — А? — Очень вероятно, что Коннор снова пытается заглянуть в чужое лицо. — На что «большее» мы способны, чувак? Что тебя не устраивает? У нас же отличная жизнь! Разве ты не этого хотел?       — Я боюсь, Коннор. — Повисает молчание. Волны приходят и уходят, ненавязчиво приглашают пойти ещё дальше, быть почëтным гостем на морском дне. — Боюсь, что это всë плохо кончится.       — Тогда не будем это заканчивать. — Шлатт фыркает. У Коннора всë всегда так просто. — Возьмëм бабло, свалим из этой дыры куда-нибудь, где нас будут ценить.       — А за что нас ценить, Коннор? — На это быстрый и остроумный ответ почему-то не находится. Снова тишина, снова волны. Где-то в отдалении беснуются голодные псы.       — И что, ты думаешь всë закончить? — тон бесцветный, глухой. Так звучит готовность к разочарованию. Своего единственного друга разочаровывать как-то не хочется.       — Нет, не думаю. — Шлатт прячет руки в карманы брюк. Снова смотрит на Коннора. — Всë, что болит, однажды пройдëт. Рана станет неглубока, и Господня ладонь огладит наши бока. — Теперь фыркает уже Коннор.       — Да, перед тем, как отправить нас прямо в ад, — бросает воодушевлëнно, хватает под руку. — Хватит разводить слякоть, философ. Пойдëм, поможешь мне покормить всех зверей. ***       «И что с нами будет, когда Он придëт? Всë как по Лавкрафту — узреем древний ужас и мгновенно сойдëм с ума?».       Как-то раз, во времена строительства кофейни, Коннору заказывают убийство Астро. Он просит Алтрайва сделать одолжение и самому как-нибудь грохнуть ублюдка, но вместо бытия киллером Алтрайв предлагает более интересную идею: Коннор должен пригласить Астро к себе, а потом сбросить на него наковальню. Шлатт бродит за ними тенью, наблюдает за всеми новыми витками сюжета. Алтрайв говорит сначала проверить эту казнь на нëм. Они встречаются на спавне, Коннор строит огромную уродливую башню из незерака и земли. Весна, ночь. Вовсю цветут яблони, наполняя прохладный воздух сладким, медовым ароматом. Тëплые огни уличных фонарей освещают место будущего преступления. Шлатт, сложив руки за спиной, стоит чуть в отдалении — не хочет запачкаться. Алтрайв подходит вплотную к башне, Коннор кричит что-то сверху. Звон металла. Алтрайва размазывает по деревянной дорожке, по окружающему газону. Невинный жëлтый одуванчик ярко выделяется на фоне месива цвета красного кадмия. Замершая рука с раскрытыми в предсмертном ужасе пальцами как будто бы тянется прямо к Шлатту, как будто умоляет его о помощи. О спасении. Шлатт смотрит на развернувшуюся трагедию без всяких эмоций. Такова их рутина, что тут ещё сказать? Коннор спускается с башни, встаëт рядом. Признаëтся, что, на самом деле, ему заказали не только Астро, но и Алтрайва, так что вся эта затея раз в сто облегчила задачу. Они со Шлаттом дают друг другу пять.       — Так что, теперь пойдëшь убивать Астро? — как бы между делом спрашивает Шлатт. Коннор кивает. — Я пойду с тобой. Хочу видеть, как ты убьëшь эту суку. — Коннор резко задирает голову, смотрит с недоумением.       — Он же твой бывший, разве нет? — Теперь кивает уже Шлатт. — И какого хера тогда?       — Что «какого хера»? Ты что, никогда не хотел смерти своим бывшим? — Коннор открывает рот, чтобы ответить, но отвлекается на Алтрайва. Периодически косит в сторону Шлатта очень скептичный взгляд, но в основном рассказывает Алтрайву про всю эту историю с заказами. Тот смеётся, в шутку замахивается на него. «Умно, чëрт. Какая же ты пронырливая дрянь, Коннор».       Алтрайв собирает все свои пожитки, делится информацией о том, где Астро видели в последний раз. Мол, он залипает на незерском спавне или типа того. Все втискиваются в портал. Незер встречает такой жарой, что мгновенно начинают сохнуть глаза, губы и слизистая носа, от резкого перепада температур слегка кружится голова. Пахнет пылью, серой, усохшим от жара деревянным полом. Алтрайв решает не смотреть на казнь: хлопает Шлатта по плечу и уходит дальше строить кофейню. Шлатт же встаëт так, чтобы не мешать Коннору охотиться. Наблюдает за тем, как тот, увидев цель, стоящую на морде Гарфилда, мгновенно пригинается, достаëт лук. Рядом невовремя пробегает Голд, мешается. Коннор шипит, ставит ему подножку. Голд приземляется рожей прям под ноги Шлатта. Астро оборачивается на шум. Первую секунду у него на лице недоумение, следующую — осознание. Он мгновенно срывается с места, бежит по тоннелю с железной дорогой. Шлатт не глядя хватает Голда за шкирку и поднимает на ноги. Теперь они оба молча и очень увлечëнно наблюдают за развернувшимся представлением. Коннор бежит следом за Астро, выпускает пару стрел ему в спину, орëт: «СТОЙ, БЛЯДСКАЯ СУКА!».       У Шлатта перехватывает дыхание. По телу разливается приятное тепло, глаза щурятся, уши чуть подрагивают в предвкушении. Он почти чувствует под пальцами ещё тëплую плоть, мокрые спутавшиеся волосы. На языке знакомый металлический привкус, в черепе знакомая пустота. Звон, лëгкая дрожь, пульсация. Шлатт закусывает губу. Астро, подстреленный, наконец падает на рельсы. Коннор подбегает к нему, достаëт меч. Обхватывает рукоятку двумя ладонями, ставит ногу на спину. Замахивается. Шлатт неосознанно привстаëт на носочки в надежде, что так откроется лучший обзор, вытягивает и без того длинную шею. Боже, как же он хочет это видеть. Как же он хочет быть там. Как же он хочет стать Коннором именно в этот самый момент. Натянуть на себя шкуру мелкого ублюдка, разделать тощего пидора на дешëвый набор субпродуктов. Шлатт сглатывает. Запоминает каждый миг, каждое ощущение на коже, каждую самую грязную мысль, чтобы потом быть способным воспроизвести это всë в более безопасной обстановке. Там, где никто не увидит, никто не узнает, никто ничего не поймëт. Коннор вонзает меч. Шлатт до боли вцепляется пальцами в собственное бедро. Скалится. Слышит только биение своего сердца, пока Коннор совершенно беззаботно обыскивает труп Астро. Шлатт краем глаза замечает, что Голд недоумевающе заглядывает ему в лицо.       — Чë смотришь, ублюдок? — Тот едва заметно вздрагивает. Резко отводит взгляд.       — Ничего, — буркает пугливо. Шлатт поправляет галстук, блаженно прикрывает глаза.       — Отличная погода сегодня в аду, правда? — Голд не отвечает. Ему и не нужно отвечать. ***       «Не я из нас двоих процитировал Библию, чувак. Умрëм, видимо, как узреем Его величие».       — Откуда у тебя колготки? — Шлатт поудобнее устраивается на кровати. Уилбур бросает на него слегка насмешливый взгляд.       — Скажи спасибо Каре Корвус за еë щедрое пожертвование в фонд разнообразия нашей сексуальной жизни. — Он плавно натягивает тонкий капрон на ногу. Из насыщенного чëрного тот довольно быстро превращается в полупрозрачный.       — А она в курсе о своëм пожертвовании? — Уилбур ухмыляется.       — Думаешь, ей хотелось бы об этом знать? — спрашивает лукаво. — Почему ты так о ней волнуешься?       — Может быть, я о тебе волнуюсь. В конце концов, воровать у девчонки Кэпа Спарклза — идея сомнительная. — Шлатт не в силах оторвать взгляд от чужих ног. Тонкие, длинные, в этих ебливых колготках. С ума сойти! — Ты, наверное, ещё и в ящиках с её нижним бельëм рылся, извращенец? — Уилбур хихикает.       — Кто знает... — томно выдыхает. — Оставим раскрытие этой маленькой тайны для нашей следующей встречи.       Шлатт хочет сказать, что следующей встречи может и не быть, но вовремя прикусывает язык. Как минимум Коннора он уже очень давно заебал своей паранойей, какой смысл заëбывать ещё и Уилбура? Очевидно же, что вот эта конкретная встреча запланирована лишь для того, чтобы всë забыть. Виски, вино, отвратительное хихиканье. Каменный замок вдали вообще от всех. Это не изоляция, не одиночество — это уединение. Это безопасность. Это единственная возможность почувствовать себя живым и полноценным. Настоящим. Уилбур надевает белую теннисную юбку, заправляет в неё футболку. Выглядит несуразно, но улыбается так довольно, что Шлатт решает оставить всю иронию при себе. Уилбур говорит, что конкретно это вложение сделала уже Токсик. «Всех леди на сервере обворовал, да, засранец?». Уилбур в ответ хихикает. Опускается перед Шлаттом, устраивает щëку у него на колене. Мурчащий на руках котëнок обычно вызывает желание себя раздавить. Хотеть уничтожить нечто прекрасное так же естественно, как дышать, есть, спать. Заниматься сексом. Растить детей. Умереть. Шлатт стискивает зубы. Коннор в последнее время всë чаще вырывает котят и щенков у него из рук. Боится, что он точно сделает им что-то плохое, а животные, как известно, свойства возрождаться не имеют. Зато люди имеют. Уилбур имеет.       Шлатт на пробу проводит ладонью по кудрявым волосам. Мягкие. Сегодня, если честно, был довольно паршивый день. И вчера был паршивый день. И позавчера. И вся предыдущая неделя была паршивой. И, наверное, весь месяц. Шлатт никогда не считал себя хорошим человеком и, уж тем более, никогда не считал себя способным им стать. Быть порядочным утомительно. Быть порядочным — ответственность, которую он не хочет брать. В последнее время он чувствует себя так, словно расходится по швам. Словно весь этот образ умеренной отвратительности, жалкой тактичности — словно эта маска кого-то чуть лучшего, чем он есть на самом деле — плавится прямо у него на лице, разъедает кожу и мышцы, коптит кости черепа. Герметичность оболочки нарушается, из-за разницы давления наружу мгновенно устремляется вся грязь. Все нечистые помыслы, все самые злые слова. Существование болезненно, и эта боль кипит и пенится, пока не оседает конденсатом на стеклянном потолке саморазвития. Недостаточно только хотеть быть добрее. Добрее надо стать, а ты не можешь стать добрее, пока не научишься не искать счастье там же, где ты его и потерял. Уилбур красив: аристократично-бледная кожа, родинка под глазом, пухлые губы, глупые, но очаровательные оленьи глаза. Шлатт хочет его уничтожить.       В ярости бросается вперëд, они оба оказываются на полу. Шлатт целует Уилбура. Шлатт сжимает его плечи. Шлатт точно намерен сегодня совершить преступление. Уилбур принимает это за игру и, поверьте, он очень большой фанат подобных игр. Он резким движением скидывает Шлатта, забирается сверху и за плечи прижимает к полу. Пару раз осуждающе цокает, говорит: «Какой же ты непослушный мальчик». Шлатт ногтями царапает его предплечья, скалит зубы и ни на секунду не отрывает взгляда от чужого лица. Красивого лица. Несправедливо красивого лица. Люди с таким лицом должны быть хорошими. Это лицо ангела, сошедшего с картины Рафаэля или Луи Жанмо. Это не лицо наркоторговца и извращенца, но чьë же лицо тогда носит сам Шлатт? И кто же тогда он сам? Рогатый Дьявол? Жертвенный баран? Козëл отпущения? Самый обычный идиот? Шлатт с рыком возвращает их в предыдущее положение. Голова чуток кружится от таких кульбитов, а Уилбур выглядит совсем невпечатлëнным. О, он не любит, когда всë идëт не так, как он планировал. Нарциссичная дрянь. Мерзкое отродье в шкуре чего-то приемлемого. Совершенного. Поэтичного в какой-то степени, но не в той, которая позволила бы ему стать тем, кто заслуживал бы уважения.       — Сегодня ты слушаешь меня, Уилбур, — тоном, не терпящим возражений, объявляет Шлатт. — Иначе, клянусь, я тебя убью.       — И тебе не будет жаль? — без страха, может, только с лëгкой иронией отвечает Уилбур. Приподнимает бровь.       — Не будет. — Ладони нежно, почти любовно обхватывают тонкую шею. — Я убивал Тая, я убивал Коннора, я убивал самого себя. — Шлатт делает паузу, опускает голос.— Кто ты такой, Уилбур Сут, чтобы мне было тебя жаль?       Шлатт сжимает шею. Уилбур ничего не делает. Тишина, они смотрят друг другу в глаза. Карие, глубокие глаза цвета хорошего эспрессо. Шлатт не жалеет. Он разучился жалеть. Где-то за стенами замка кипит жизнь. Где-то за океаном, на спавне, люди гуляют по улицам, торгуют друг с другом. Сидят в своих красивых стеклянных высотках, смотрят на окружающие пейзажи. Где-то ещё дальше, на морском берегу, животные в доме Коннора щиплют травку, поют, дерутся друг с другом. Может быть, сам Коннор сидит за столом и сверяет все цифры в важных документах. Может быть, он общается с Алтрайвом, Асаем или Майкломмакчиллом. Может быть, он заставил Тая ухаживать за своими зверями. Может быть, он не дома: роется в шахте или со взглядом, полным пренебрежения, проходит мимо церкви. Чëрт знает, где сейчас Коннор и что он делает. Взгляд Уилбура плавно становится менее осмысленным. Шлатт сквозь зубы цедит: «Господь тебя простит, дитя. Я тебя никогда не прощу». И он просто отпускает. Не из жалости — лишь из-за того, что с живым Уилбуром ебаться точно будет приятнее, чем с не таким уж живым. Даже когда он возродится, осадочек всë равно останется. Лучше свести свой приступ в шутку, сгладить углы и не терять это относительно взаимовыгодное сотрудничество. Бизнес и секс — единственные вещи в этом мире, которые до сих пор хоть как-то задевают Шлатта. Потеря этого, наверное, станет равнозначна реальной смерти. Той, которая насовсем. Той, которая как у животных.       И они целуются. Уилбур расстëгивает рубашку Шлатта, вновь пытается перехватить инициативу, на что Шлатт лишь переворачивает его мордой в пол и заламывает руку за спину. Сегодня у него нет настроения смотреть в ангельское лицо и видеть там один лишь первородный грех. Шлатт задирает юбку, спускает трусы с колготками. Сегодня он хочет принести боль. Уилбур заслуживает боли за всю ту боль, что он сам принëс. Каждый из них заслуживает. Забвение — вот лучшее наказание для нечестивых. Стереть их наследие, сравнять с землёй эти чëртовы Помпеи. Возможно, они и вправду сами виноваты в своей беде. Возможно, лишь так Господь способен вывести их на путь истинный. Ночные твари боятся света. Боятся счастья, которое им не принадлежит. Жаль, что Уилбур из-за этого не боится ни боли, ни унижения. У него иммунитет. Он из них и состоит. Шлатт отпускает руку, кладëт ладони на талию. Если убить убийцу, то количество убийц не изменится. Настолько же греховным будет покарать грешника, но Шлатту давно уже безразлична моральная сторона вопроса. Доброта плохо продаëтся. В доброте нет никакой выгоды. Тëплая кровь, всхлипы наполовину страдальческие и на другую удовлетворëнные. У Уилбура обязательно останутся синяки на шее, талии и бëдрах, но он такое любит. Он совсем потерянный человек. Заканчивают вечер они всë равно в одной постели. Перед самым сном обжигающий шëпот на ухо: «Для барана ты поразительно хищное животное, Шлатт». ***       «Кожа расплавится и слезет с черепа, мозги вытекут через уши. Божественный свет испепелит остатки. Прелесть, правда?».       Тëплое дерево. Столики, скамейки и красные подушки. На стенах таблички из серии «Живи, Смейся, Люби», на стойке меню, которое написал Коннор, с картинками, которые нарисовал Шлатт. Кофемолка, френч-пресс, упаковки с самодельными порошками для вкуса. За окном вид на синеющие горы, царапающие низкие, полупрозрачные небеса. Шлатт готовит две последние чашки кофе на сегодня — себе и Коннору. Просто латте, самый обычный латте. Эспрессо, взбитое молоко, нежный рисунок, напоминающий сердечки. Или ëлочку. Зависит от восприятия. День выдался утомительным: тяжело одновременно быть и владельцами, и управляющими, и работниками кофейни. Коннор подметает полы, смачно матерится на каждую тварь, которая посмела здесь насрать. С утра кофе делал он, а после обеда они поменялись, но в итоге рабочий день у обоих всë равно вышел явно дольше положенных по закону часов. И так каждый чëртов день. Из плюсов: никому не приходится платить. Из минусов: так заебало, что хочется сдохнуть. Коннор убирает веник и совок в кладовку, моет руки. Выглядит злым и замученным, но Шлатт точно знает, что и сам так же выглядит. Нет более отстойной работы, чем работа в сфере обслуживания. Шлатт держит в руках две чашки латте. Очень громко и демонстративно отхаркивается, но пока не плюëт. Коннор грудью ложится на стойку, угрожающе тянет к нему руки.       — ШЛАТТ, НЕ ПЛЮЙ В ЛАТТЕ! — Вскрикивает. Голос от возмущения такой высокий, что едва не трескаются окна. — ШЛАТТ! Я ТЕБЯ ПРИДУШУ! — Шлатт закатывает глаза, настолько же демонстративно сплëвывает в мусорку. Ставит чашку на стойку. Коннор берëт чашку, бросает: — Хороший мальчик. — Они почти одновременно морщатся в одной и той же гримасе отвращения. А потом смеются.       Пьют кофе, перемывают кости клиентам. Спарклз и Кара такая милая парочка, буэ. Сниг и Джимми — вообще отдельный разговор. Они, конечно же, просто друзья, да-да. Шлатт моет чашки и френч-пресс, Коннор закрывает двери. Отправляются по домам. Добираются до развилки, неловко стоят возле пруда. По идее, Коннору нужно налево, спуститься к берегу, а Шлатту направо, подняться на холм, но расходиться чертовски не хочется. Коннор печально вздыхает, собирается прощаться, но Шлатт молча сворачивает налево и крайне целеустремлённо шагает вперëд Коннора. Тот нагоняет чуть погодя и тоже ничего не говорит. Всë как обычно, а? Шлатт, попав в дом, первым же делом открывает охоту на кота, хватает полосатую дрянь, держит, словно младенца. Бросает: «Он всë такая же сучка. Весь в тебя». Коннор в ответ смотрит с почти осязаемым осуждением. Скидывает пиджак, включает музыку. Парочка попугаев устраивается у проигрывателя, весело дрыгается под иронический июльский кантри-плейлист. Коннор, пока снимает галстук, орëт на весь дом: «I BELO-ONG WEST VIRGINIA-A». Шлатт смеётся, нежно баюкает кота в своих руках. Коннор комкает галстук, бросает его в Шлатта. Кот наконец вырывается из хватки и со скоростью света сбегает по лестнице вниз. Шлатт в ответ хочет обматерить Коннора, но вдруг протягивает ему ладонь: «Потанцуем, бро?». Коннор скептично приподнимает бровь. Всë равно берëт за руку. Он неловкий, несмелый, социально тревожный, но в доме нет людей, которых стоило бы стесняться. Только они вдвоëм. Только два идиота против всего мира. Два идиота, изображающих медляк под Take Me Home, Country Road.       — Знаешь, что? — песня заканчивается, Коннор запрыгивает на диван, поднимает руку в воздух. — Мы крутые! Мы здесь круче всех! — Указывает на Шлатта. — Ты! — Указывает на себя. — И я! — Шлатт ухмыляется. Кивает. — Нахуй законы, нахуй полицию, нахуй прогнивший суд! Нахуй государство! Нахуй Теда! Нахуй твоего ебливого Антвенома, слышишь? Нахуй Йоши! Нахуй Карсона!       — Всех нахуй! — подхватывает, тянет к Коннору кулачок. Коннор тянет в ответ. — Все козлы про нас узнают, Коннор. Все преклонятся перед нашим величием.       — О да-а-а. — Коннор оголяет клыки. Он редко улыбается с зубами, обычно обходится одними растянутыми губами. Стеснительный, но Шлатт слишком хорошо знаком с его истинной, сучьей натурой. — Что, будешь спать со мной в одной кровати?       — С тобой в одной кровати, Коннор? — Шлатт морщит нос. — Иди к чëрту. Может, сразу потрахаться предложишь? — Коннор делает вид, что его сейчас стошнит.       — Только через мой труп. — Спускается с дивана, указывает. Очевидно, хочет сказать, что Шлатт в таком случае будет спать здесь, но Шлатт прерывает:       — Через труп? — протягивает задумчиво. — Не стоит, братан. Я предпочитаю более инициативных партнëров. — Коннор с силой толкает его в бок. Шлатт смеётся. ***       «Ты перегибаешь, Шлатт. Сомневаюсь, что Господь действительно захочет убивать нас своим видом. Не для того Он спрятался от нас на океаническом дне, сечëшь?».       Они пьяны и злы. Ничто так не объединяет людей, как ненависть. К друг другу, к какой-то третьей стороне — не особо важно. Правда, вряд ли Антвеном так уж сильно расстроен этой ситуацией. Сервера постоянно появляются и исчезают, для него домом является вся бесконечная вселенная от её начала и до самого конца. Это Шлатту из них двоих некуда пойти, это он тут несчастный и обездоленный, а Антвеном по какой-то непонятной причине находит для него сочувствие в своëм чëрством сердце. Обычно они делают вид, что так и должно быть. Что они играют лишь на потеху публики, но наедине могут быть хоть каплю честнее. Могут украдкой бросить «мне нравится то, что ты делаешь», «ты хорошо справляешься», «ты отличный чувак». Могут не быть совсем уж суками, потому что наедине ими не быть, вроде бы, даже не так уж и стыдно. Они столько пережили вместе, так много боли друг другу принесли. Топор войны зарыт, дракон мëртв, пластинка Стала лежит в тайном сундуке, потому что Шлатт знает, что больше никогда Антвенома не увидит. А если и увидит, то уж точно не будет этому рад. Никогда больше не будет ему рад. Шлатт сметает со стола бутылку и стаканы, заползает на него, дышит Антвеному прямо в лицо. Рассматривает каждую бледную веснушку, каждый блик в чëрных глазах, каждую морщину от острой ухмылки и нахмуренных бровей. Мудрый мужчина, говорящий умные слова с умным видом. Умеющий драться, умеющий выживать и умеющий обращать все эти умения всем во зло. Идеальная ролевая модель для ребëнка. Правда?       — Это ты так наконец вспомнил про обещание поспать в одной кровати, ДжейШлатт? — совершенно спокойно спрашивает Антвеном.       — Возможно, — Шлатт игриво протягивает. — Правда, соглашусь на это лишь в случае, если твой член способен продырявить меня насквозь. — Антвеном хохочет, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди.       — Какая же ты иногда мерзкая дрянь, чувак. Обычно говорят, что размер не имеет значения. — Шлатт фыркает.       — Этим утешаются только лузеры с пятидюймовым аппаратом. Мальчики из клуба с большими пушками знают себе цену. — Антвеном морщит нос, усмехается.       — А ты-то сам из какого клуба, приятель? — звучит лукаво.       — Сам можешь посмотреть, сладкий. — Повисает тишина. Дом Антвенома довольно далеко от цивилизации, но он заметно уютнее, чем у Уилбура. Антвеном ничем незаконным не промышляет. Он просто не любит людей. Шлатт очень плавно и вполне заметно движется взглядом от чужого лица вниз. Закусывает губу. — А ты обрезан, Антвеном? — Снова молчание. Едва слышно шелестит цепочка — Антвеном снимает с себя медальон, убирает в инвентарь.       — Сам можешь посмотреть, сладкий, — передразнивает так томно, как Шлатт никогда в жизни не слышал. От звука его голоса непроизвольно сжимаются бедренные мышцы.       Всë, что хоть как-то могло затормозить падение в Геенну огненную, мгновенно испарилось из бестолковой башки. Здравые мысли? Исчезли. Гордость? Никогда в жизни её не знал. Страх, чувство самосохранения, разгулявшаяся паранойя? Не было таких. Есть только он. Только мужик мечты, на которого Шлатт втайне дрочил все эти годы, которым доставал Коннора весь последний месяц, которого так сильно хочется трахнуть, что звенит в ушах. Поцелуй с ним — прикосновение к чему-то священному, настоящий религиозный опыт во всей его первозданной красе. Секс с персональным Богом; со своим кумиром, которого нельзя было творить — падение в воистину великолепный грех прямо на пороге настоящего Конца Света. На Дне Суда Шлатт обязательно ответит за каждый проëб, но это конкретное событие никогда проëбом не посчитает. Так должно было быть с самого начала, это было предначертано самой судьбой, и если Господь вдруг действительно этого не хотел, тогда к чëрту Господа. Шлатт жаждет, чтобы его коснулись. Чтобы утолили бесконечный голод, чтобы заткнули дыру в форме всего того, что никакие деньги купить не способны. Развеяли наконец несправедливую обиду на всë человечество.       Кожа плавится от шершавых ладоней. Внутри всë дрожит, кипит, спазмирует. Шлатт чувствует себя совершенно беззащитным. До самых костей голым под взглядом человека, который знает о нëм так много и одновременно совсем ничего не знает. Когда Шлатт представлял их секс, он думал, что будет жëстко. Что он будет умолять принести себе очередную боль, что стоять от этого будет так каменно, что даже Стоунхендж позавидует. Но нет. Реальность оказывается иной: он точно знает, что мгновенно умрëт от любого неосторожного жеста, любого острого слова. Сгорит, обратится в горстку пепла. Шлатт ничего в жизни так не хотел, как просто ему нравиться. И вот он сидит на чужих коленях, в чужом доме, обласканный чужими руками. Чего он смеет ещё желать? Разве акт совокупления не пик симпатии? Разве кроме этого действительно нужно что-то ещё? И вот Шлатт снова смотрит в лицо Антвенома. Мужчины, которым он восхищался. Мужчины, с которым когда-то хотелось стоять рядом, быть равным. Больше не хочется. Они никогда и не могли быть равны. «Скажи, что я тебе нравлюсь» — хрипит Шлатт. Брови Антвенома слегка приподнимаются. Он смотрит с непониманием, как будто бы даже с любопытством. «П-пожалуйста» — снова хрипит Шлатт. Слëзы против воли текут по щекам.       Чëрные глаза напротив распахиваются, вероятно, в шоке. Антвеном и сам как будто только в этот самый момент понимает, что они не равны и никогда равны не были. Их разница в возрасте буквально чуток переступает ту тонкую грань, после которой люди смотрят с немым вопросом: «Сколько-сколько лет?». Или, того хуже, с вопросом: «Ты что, ебал ребëнка?». Шлатт не чувствует себя ребëнком, не считает себя ребëнком, да и по всем законам лет ему уже вполне достаточно, но людей это обычно мало волнует. Да и, будем честны, какой ребëнок вообще признает себя ребëнком? «Шлатт...» — неожиданно нежный шëпот как будто остаëтся на коже тëплой масляной плëнкой. Шершавые ладони ложатся на щëки, большие пальцы осторожно гладят. «Конечно, ты мне нравишься. То, что ты делаешь, достойно восхищения. Ты умëн, ты чертовски остроумен. Да я твой самый главный фан...». Шлатт закрывает ему рот ладонью, сквозь зубы угрожающе цедит: «Лжецам отрезают языки, Антвеном». «А я лгу, ДжейШлатт? Что из моих слов ты считаешь ложью?». «Всë». Скупая усмешка. Одна ладонь с щеки движется дальше, пальцы зарываются в колючие волосы на затылке. Антвеном утыкает в своë плечо, гладит по спине. «Поплачь, Шлатт. Станет легче, я тебе клянусь». И Шлатт плачет. Так плачет, будто всю жизнь ждал только этого разрешения. Отдаëт всего себя в руки человека, которому можно доверить что угодно, но только не всего себя. Он может свернуть горы, осушить моря, пробраться на крышу Незера и основать там целую новую цивилизацию, но он не любит людей. Никогда их не любил. Никогда не был способен их любить.       И они всë-таки занимаются сексом. Потому что они пьяны, злы и им ничего больше не остаëтся. Одна молчаливая скорбь на двоих, одно одиночество. На пороге терпеливо ждëт конец очередного мира. Под водолазкой не было видно, но, оказывается, все предплечья, все плечи, вся грудь, весь живот, вся спина Антвенома усыпаны веснушками. Гораздо более яркими, чем на лице, похожими на искры походного костра, осевшие на бледной коже. Антвеном целует родинки Шлатта: под глазами; на шее, прямо рядом с кадыком; возле ключиц; на плечах; на груди. Он осторожен, внимателен, до сбитого дыхания нежен. Под его губами не стыдно растаять в лужицу воска, ещё раз уродливо разрыдаться. В эту самую минуту хочется быть его, принадлежать ему, даже если этого требуют одни лишь гормоны, дистресс, травма отвергнутости и крепкий виски. Антвеном целует в губы, ласкает соски, трëт пальцами у основания рогов. И этот контакт между ними оказывается гораздо глубже любого их пустого разговора. Выше любого спора, громче любого ора. Каждый жест — прощальное «прости, я был неправ». Настоящее извинение, настоящее откровение, а не то, что было между ними, когда они были трезвы. Ни щитов, ни мечей, ни спасительной иронии. Шлатт гладит шрамы Антвенома: длинные порезы, шершавые ожоги. Человек, который жив только всем назло.       После всего они ещё долго обнимаются в постели. Слепыми котятами прижимаются друг к другу, в отчаянии ищут человеческого тепла. Бессонница уже как минимум месяц никому из них не даëт отдыха. В груди, прямо под рëбрами, волной поднимается трепещущее ожидание катастрофы. Антвеном садится на кровати, натягивает трусы и штаны. Шлатт делает то же самое, но ещё лениво накидывает рубашку на плечи. Они берут новую бутылку виски, поднимаются на зелëную крышу. Садятся. Трава приятная наощупь — мягкая, освежающе прохладная. Остаток ночи проводят смотря на звëзды, рассказывая друг другу истории. Паркуры, Голодные игры, вечные странствия, игра в непримиримых соперников с Капитаном Спарклзом. Будни в офисе, чëрные делишки, животные Коннора, надежда на то, что Тай с Гранком когда-нибудь наконец по-настоящему поладят. Одно на двоих невысказанное «я никогда не планировал становиться никому отцом». Одно на двоих «как ты не видишь? Я же отвратительный отец». Долгий зрительный контакт, отражение зарождающегося рассвета в глазах напротив. Тяжëлый вздох, обжигающее прикосновение чужой кожи к коже. Золотое небо, оранжевое небо, розовое небо, пурпурное небо. Антвеном передаëт бутылку, Шлатт отпивает. Возможно, стоит всего лишь смириться, что никакой смертный не способен быть идеалом. Никто из них не заслуживает становиться кумиром. Сервера появляются и исчезают. Всë, что болит, однажды пройдëт. ***       «Думаешь, что это для нашего же блага, Антвеном?».       Благодаря щедрым вложениям Снига и Купера статуя Шлатткоина почти готова, но ей явно не хватает ещё чуточки блеска. Золото классно смотрится, но одно лишь золото составляет композицию воистину безвкусную. В ходе совещания совет директоров «Шлатт и Ко» принимает ответственное решение о том, что для завершения картины им непременно нужен глоустоун. Много глоустоуна, потому что чистый глоустоун и золото тоже сочетание довольно безвкусное, но вот редстоуновые лампы и золото — совершенно иной разговор. Если чуток запариться с механизмом, можно будет даже создать крайне эффектное и довольно эффективное с маркетинговой точки зрения переливание света. Правда, как и в случае с золотом, самостоятельно добывать такое неприличное количество глоустоуна никому из владельцев компании совершенно не хочется. К счастью, они живут на капиталистическом сервере. Зачем же надрывать жопу, если можно просто купить всë необходимое? Остаëтся только найти того, кто это продаст. Первым под руку крайне удачно попадается Голд. Время обеда, встреча на спавне. Солнце такое яркое, что едва не выжигает глаза, аж все тени от него попрятались. Коннор молча стоит рядом, пока Шлатт демонстрирует Голду их незаконченный шедевр и объясняет весь полëт творческой мысли. Договариваются обменять стак глоустоуна на пятый официальный шлатткоин и сертификат, подтверждающий его подлинность. Голд незамедлительно передаëт глоустоун.       Шлатт предлагает получить шлатткоин через «магический механизм» состоящий из двух воронок и сундука на конце. Голд встаëт рядом с воронками, внимательно наблюдает за «магией». Шлатт опускает оплату в механизм. Коннор терпеливо ждëт возле сундука, мгновенно распахивает его и вытаскивает всë нужное. Гордо бросает: «Хорошая попытка, дружище» и улыбается одними губами, пока Шлатт на фоне бесстыдно хохочет. Коннор продолжает: «Думал, что за какой-то глоустоун правда можно купить шлатткоин?». Голд смотрит на пустой сундук, переводит взгляд на слишком уж осмелевшего Коннора. Достаëт алмазный меч. Шлатт мгновенно замолкает, громким шëпотом говорит отдать коин. Голд торопливо надевает всю броню, Коннор делает шаг назад, но менее решительным не становится. Шлатт говорит: «Коннор, я твой босс, отдай ему коин!». Наверное, никакие человеческие слова не способны описать всю глубину и выразительность того невысказанного «мой кто?», которое отразилось на чужом лице. Коннор неохотно отдаëт Голду и коин, и сертификат, складывает руки на груди. Голд в воодушевлении бросает: «О, чувствую себя чертовски богатым». Резко разворачивается в сторону Шлатта, наставляет на него меч. «А ещё я хочу назад свой глоустоун. Мне тебя заказали». Коннор без всяких раздумий напрыгивает на него со спины, валит на землю. Орëт: «БЕГИ, БОСС!».       Шлатт несëтся мимо уличных фонарей, мимо разноцветных магазинов. Солнце слепит, лëгкие горят, до усрачки страшно. Сзади всë громче доносится грохот доспехов, пока алмазный меч наконец не пробивает грудную клетку насквозь. Больно до сумасшествия, но последнюю секунду жизни Шлатт всë равно тратит не на крик, а на разочарованный вздох. Просыпается дома, пару секунд смотрит в потолок. Встаëт, проходит через портал, привычно преодолевает на лодке длинный незерский тоннель, проходит через ещё один портал. Голд благородно отдал Коннору все вещи Шлатта и ушëл по своим делам. Глоустоун, так уж и быть, оставил им. Сделка состоялась, а остальное значения не имеет. Шлатт крафтит редстоуновые лампы, Коннор на фоне говорит: «Видишь, чувак пробежал? У него мой меч и моя броня». Шлатт смотрит вслед Томаду. Сияющий алмаз, зачарование, да ещё и яркий солнечный свет. Приходится прищуриться, а потом снова вернуться к более важному делу. Шлатткоин сам себя не построит, верно? «Хорошая броня, да?» — печально причитает Коннор, так и не отрывая взгляда. Шлатт безразлично дëргает ухом. «Тебе стоит научиться стоять за самого себя, Коннор». ***       «Думаю, что хороший Отец хочет для своих детей только самого лучшего».       Одноразовый секс — хорошая, ничем не обременяющая практика. Прочищает мозги, разгоняет кровь, является неплохим способом размять мышцы. Никаких обязательств, никаких скандалов, никаких признаний в великой любви. Недоотношения с Уилбуром — это уже вообще другой разговор. У всех сторон есть определëнные ожидания, между ними постепенно образовалась куча негласных договорëнностей о приемлемом и неприемлемом. В общем, в этом действительно теперь видится нечто большее банального одноразового секса, и такое развитие событий, откровенно говоря, немного утомляет. Шлатт не планировал создавать какую-то рутину с пусть и больными, но всë-таки взаимными чувствами. Это мерзко. Сниг в своей привычной манере подворачивается как нельзя кстати. Они вполне обычно болтают ни о чëм, перекидываются дружеским флиртом, пока не доходят до ясного осознания, что, в общем, желание есть у обоих и желание это предельно ясно. Сниг усмехается на очередное игривое «детка» в свой адрес. Ну да, детка. Здоровее Шлатта всего лишь раза в два, и, вероятно, без проблем поднимет мелкого наглого барана всего лишь одной рукой, но в сути-то своей всë равно детка. Шлатт делает вид, что не пялится на то, как чëрная майка обтягивает мощные грудные мышцы Снига. Сниг делает вид, что в любой удобный момент не пялится на то, как классические брюки обтягивают костлявую задницу Шлатта. Это всего лишь дружеский разговор, детка. Никаких подводных камней, конечно же.       — Я бы предложил заняться сексом, но не знаю, что чувствую по этому поводу, — буднично бросает Сниг. Заглядывает прямо в лицо Шлатта. — Коннор не заревнует? — Шлатт едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. Он мог бы сейчас снова начать объяснять, что между ними с Коннором ничего нет, но это бесполезно. Жители сервера всë равно никогда никому из них не верят. Вместо этого он решает вытянуть уно-ревëрс карту:       — А Джимми не заревнует? — Сниг пожимает плечами. Думает несколько секунд. Шлатт вздыхает. — Чувак, не заставляй машину простаивать. Для тебя у меня все шестерëнки смазаны. Только за рычаг дëрни.       Сниг ухмыляется. Синеглазый Дьявол, живое воплощение не то карты Джокера, не то опопсëнного всадника Войны. Очаровательное создание, в общем-то. С моря дует лëгкий ветер, по поверхности пруда плывут золотые солнечные блики. Сниг соглашается. Молча делает одолжение. Делает его так, как умеет только он. Шлатт едва ли не вприпрыжку следует за ним в свой же собственный дом. Дверь захлопывается. Сниг говорит, почти угрожает: «Я сейчас так пиздецки сильно тебя засосу». Шлатт опускается поближе к нему, выдыхает: «Валяй». Сниг засасывает. Бесстыдно кладëт ладони на костлявую задницу, пока Шлатт кладëт свои на чужую талию, ощущает под пальцами сильные мышцы. Поцелуй выходит горячим, слюнявым. Тëплые шершавые пальцы лезут под пиджак, под рубашку. Гладят по бокам, по рëбрам. Сниг разрывает поцелуй, вдруг хватает за руку. Шепчет: «Нравятся мои сиськи, Шлатт? Так потрогай». Кладëт прямо на свою грудь. У Шлатта от восторга трясутся уши и дрожат ноги. Он слегка сжимает пальцы, задерживает дыхание. Понятно, что это совсем не то же самое, что касаться женской груди, но всë равно приятно. После череды уже подзаебавших тощих твинков это прямо-таки головокружительный поворот в привычном сценарии сексуальной жизни. Надо сказать, крайне желанный поворот.       Кровь привычно приливает ко всем самым неправильным местам, а стыд, чувство такта, да и весь мозг целиком полностью отключаются. Шлатт бесстыдно прижимает Снига к стене, задирает его майку и утыкается лицом в грудь. Сниг от такого напора на пару мгновений впадает в ступор, но стоит Шлатту начать неконтролируемо ласкать каждый доступный дюйм буквально белой кожи, и Сниг тут же выпадает из ступора. Выгибает спину, зарывается пальцами в волосы на чужом затылке, тихо, но очень довольно стонет. Шлатт целует, облизывает, прикусывает. Выдыхает тëплый воздух на влажные места. Посасывает соски, нежно трëт их пальцами. Кладëт ладони на бока, ведëт ими ниже. Кожа, мышцы, тазовые кости, мощные бëдра под тонкой тканью штанов. Пальцы сжимают, руки едва не совершают движение, побуждающее закинуть эти ахуенные ножки себе на талию, но остатки разума их всë-таки останавливают. Шлатт способен удержать в подобной позе какого-нибудь твинка, но Снига он точно не удержит. Как бы ни были высоки амбиции и сильна бравада, биологически все карты легли явно не в его пользу. Сниг, к счастью, тоже это понимает. Сжимает волосы на затылке, довольно грубо оттаскивает от себя. Они снова слюняво целуются. Сносят какие-то предметы интерьера, чудом добираются до кровати. Шлатт толкает Снига, забирается сверху. Мечта. Полное блаженство.       Сниг стягивает свою майку, рвëт рубашку Шлатта. Немного обидно, но в целом насрать. Шершавые ладони гладят по животу, тянутся к ширинке брюк. Шлатт бессовестно трëтся пахом о чужой пах, Сниг обхватывает его таз и держит на месте. Смех. «Сука. Если я кончу в штаны — ты будешь их стирать» — якобы очень зло и крайне угрожающе говорит Сниг. Шлатт опускается к его лицу, отвечает прямо в губы: «А Джимми не постирает?». Сниг морщит нос, закатывает глаза. Целует, из вредности обкусывает губы. Всë-таки лезет рукой в брюки, но Шлатт его останавливает. Неохотно поднимается с кровати, стягивает брюки вместе с трусами, скидывает пиджак и бедную убитую рубашку. До аккуратности нет никакого дела, спешка заставляет быть совсем свиньями, но с этим разбираться придëтся уже потом. А пока Шлатт заодно стаскивает и штаны Снига. Проводит руками по его бëдрам, не сдерживает восхищëнный вздох. Совершенство по меньшей мере. Припадает губами, целует, игриво прикусывает внутреннюю сторону. Вот этими самыми бëдрами Сниг может к хуям раскрошить Шлатту череп и, блять, это невыносимо сексуально. К черту всех твинков мира, когда под боком пригрелся такой замечательный мужчина. Нет ничего прекраснее ебли с местной угрозой обществу, нарушившей законов больше, чем звëзд на небе. В этом плане они, конечно, идеально друг другу подходят. Все остальные их ебать боятся.       Шлатт оставляет засосы на бëдрах, целует подтянутый живот. Сниг очень провокационно стонет, побуждает наконец перейти к чему-то посерьëзнее. Шлатт пихает пальцы ему в рот. Удостаивается за это крайне саркастичным взглядом, но игра, тем не менее, продолжается. Язык ласкает пальцы, лезет между ними. Зубы чуть давят, добавляют острых ощущений. Шлатт прикрывает глаза, ëрзает. Сниг обхватывает запястье, плавно ведëт туда-сюда. Кажется, ещё несколько секунд, и точно дойдëт до глубокой глотки, но Шлатт снова обламывает всë веселье. У него на сегодня другие планы. Планы эти, конечно, включают в себя вторжение в чужой внутренний мир, но с противоположного конца. Шлатт устраивается поудобнее, осторожно целует Снига в губы. Пошире разводит ему ноги, не обделяет вниманием член и яйца, но неумолимо движется дальше. Внутри тесно и жарко, мышцы едва ощутимо пульсируют. Дружеский массаж простаты, только и всего. Друзья же должны помогать друг другу, верно? Шлатт методично трëт подушечками стенки кишечника, проникает чуть глубже, а потом отступает. Снова. Снова. Снова. Фаланга, весь палец. Дыхание Снига тяжëлое, глаза тëмные, белая кожа лица непривычно румяная. Ему точно идëт быть таким. Шлатт пару раз невесомо чмокает его щëки, находит самый правильный угол поглаживаний. Сниг снова стонет. Он поразительно отзывчивый мужчина.       Шлатт заканчивает с подготовкой. Закидывает ахуенные ножки себе на плечи. Вид из такой позы открывается отличный. Покрасневшая грудь, дрожащий кадык, приоткрытые губы, размëтанные по подушке волосы. Даже ебать-то такого красивого не хочется — его хочется только отлюбить по полной программе. Жаль, что секс и любовь всë-таки совершенно разные материи. У Шлатта на этот счëт предельно простая философия: «Взболтать, но не смешивать». Первые толчки выходят слегка неуклюжими, но не сказать, что сильно позорными. Снига всë вполне устраивает. Ему всë нравится. Шлатт говорит: «Ты такой ахуительно красивый, чувак». Сниг в ответ смотрит мутными глазами без белков, усмехается сквозь томные вздохи. Он красив, словно трагедия — это факт. Красив, как снос здания или извержение вулкана. Красив, как облако пыли, как вой сирен, как далëкая космическая бездна. Красив как Ад. Шлатт до сих пор понятия не имеет, гибридом чего конкретно является Сниг, но всегда находит его дьявольские черты невыносимо привлекательными. Пастор непременно скажет, что Господу, наверное, происходящее очень сильно не нравится, но, будем честны, Господь бы никогда не придумал того, что Ему не нравится. Ему нравятся трагедии. Нравится Дьявол. Нравится гейский секс двух друзей. Если бы Он действительно хотел, чтобы люди не грешили, то Он не позволил бы им грешить.       Шлатт набирает темп, следит за каждым изменением на лице Снига. Ощущается всë происходящее действительно божественно, как бы богохульно это ни звучало. Жар, дрожь. Мышцы поджимаются, голова совсем пустеет. И плевать на чистоту простыней, на чистоту помыслов. Плевать на Джимми, Коннора, Уилбура, Антвенома и Карсона. Плевать на каждую звезду на небе, каждую каплю в океане, каждую песчинку в пустыне. Есть только тëплое сильное тело, только тяжесть чужих ног на плечах, только сладкие стоны. Взаимное желание хорошо провести время — достаточная причина, чтобы совершить очередное преступление против человечества. Шлатт, загипнотизированный, сквозь зубы повторяет: «Сниг-Сниг-Сниг». Бредит им одним, потому что это он и никто другой. Поддрачивает ему рукой, потому что чертовски хорошо знает, что скоро силы иссякнут, а оставлять такого прекрасного партнëра неудовлетворëнным — грех само по себе. Пытается быть плавным, внимательным, пока угасающее сознание держит ещё хоть какие-то тормоза. В какой-то момент темп становится воистину дьявольским, всë содержимое черепной коробки растворяется в вакууме. Ещё несколько толчков, и Шлатт кончает с громким стоном. Сниг догоняется чуть позже. И вот они лежат. Вдвоëм на узкой кровати в маленьком доме на холме. Смотрят на потолочные балки, на деревянную крышу.       — Сколько я тебе должен? — отдышавшись, наконец спрашивает Шлатт. Сниг проводит пальцем по его щеке, задевает ухо.       — Ничего не должен, — отвечает. — Это по-дружески. ***       «Тогда зачем Он вообще нас создал?».       Слишком много людей вокруг. Смутно знакомые лица, смутно знакомые голоса. Кара Корвус, Поке, Майклмакчилл. Кто-то ещё, но остальные явно не так уж и важны. Абсолютно все... рады? Рады видеть Шлатта? Шокирующие новости. Шлатт вот им совершенно не рад. Он сильно пьян и ему в такой толпе не хватает воздуха. Кара вежливо говорит, что он очень изменился. Майкл смеётся из-за бакенбард. Поке тычет в бок: «Отожрался ты наконец-то. А то мы всë анорексию подозревали». Шлатт не выдерживает. Скалится, с рыком расталкивает всех подальше от себя. Он, блять, не зверюшка в контактном зоопарке. Держите свои ебливые оценки и ебливые руки при себе. Все переговариваются, периодически бросают обеспокоенные взгляды. Шлатту плевать, пока его физически не трогают. Ему просто нужно подышать. Просто привыкнуть к ощущению, что вокруг него теперь слишком много зевак, желающих без спросу влезть в личное пространство. Да, они были знакомы когда-то, но больше не знакомы. Он не знает этих людей. Эти люди не знают его. Ночь, прохлада. Прямо на пустом спавне бесконечно горит берëза. Прямо-таки библейская отсылка. Шлатт, пошатываясь, подходит к ней, протягивает ладони. Тепло. Зеваки так и стоят вокруг, так и ждут какого-то непонятного сюжетного поворота. Сюжет, словно подчиняясь их желаниям, очень быстро поворачивается.       Преодолев примерно половину карты, прибегает невыносимо счастливый Антвеном. Шлатт не оборачивается. Слышит его голос, их разговор с Майклом и Поке, но не оборачивается. Не хочет его видеть. Всë ещё пытается понять, чему же все здесь так радуются. Антвеном, конечно же, пришëл не с пустыми руками. Начинает играть Стал. Шлатт чувствует, как кровь в жилах плавно достигает точки кипения. Слышит спокойное: «Прости. Мне за это заплатили. Я не хотел так с тобой поступать». Стал замолкает. Шлатт наконец оборачивается. Окидывает Антвенома безразличным взглядом. Возникает мерзкое ощущение, будто никто на этом проклятом сервере ни капли не изменился. Будто для всех, кроме Шлатта, время совершенно остановилось. Только он из них всех стареет. Только он из них всех умрëт. Шлатт за пару широких шагов подходит к Антвеному, нависает над ним. Теперь у него преимущество далеко не только в росте. Теперь Шлатт точно знает, что может живьëм сожрать эту старую суку. Он толкает Антвенома. Потом ещё. И ещё. И ещё. Антвеном поднимает ладони в воздух, говорит лëгким тоном: «Шлатт, мы можем всë обсудить». Никто из присутствующих не воспринимает эту стычку всерьёз. Ах, да, как же прекрасна старая вражда.       «Пошëл нахуй, Антвеном» — первое, что Шлатт вообще говорит на этом проклятом сервере. Антвеном усмехается. Они ходят по спавну кругами: один наступает, второй отступает. Рядом постоянно крутятся все остальные, наблюдают, комментируют, громко гогочут. Шлатт не слышит ничего, кроме пульсации крови. Не видит ничего, кроме размытого силуэта со знакомым золотым медальоном. Антвеном постоянно что-то болтает, периодически смеётся. Вдруг сквозь шум в ушах доносится неожиданно чëткое, сказанное Поке: «Шлатт, это неэффективно. Вот, возьми». В ладонь настойчиво вкладывают рукоять меча. Железного, но в полутьме красиво сияющего разнообразными чарованиями. Шлатт на пробу им взмахивает. Скалится, томно протягивает: «Да-а-а. Нахуй тебя, Антвеном». Ставки мгновенно поднимаются, погоня становится оживлëнее. Антвеном достаëт щит и алмазный меч, но использовать их явно не собирается. Прыгает в воду, надеется хотя бы так избавиться от преследователя, но Шлатт почти буквально наступает ему на прятки. Они проплывают несколько футов, выбираются на берег. Антвеном пытается поджечь песок под ногами Шлатта, но это и секунды ему не выигрывает. Они одни. Все остальные слишком заняты своим бессмысленным счастьем.       Шлатт обхватывает рукоять двумя руками, бросается вперëд. Лезвие меча с хрустом по самую гарду проскальзывает в грудную клетку. Шлатт чувствует тëплую кровь на своих ладонях, внимательно смотрит в лицо Антвенома. Обветрившаяся кожа, пара совсем новых морщин. Удивлëнным он не выглядит. Или испуганным, или осуждающим, или разочарованным. Выглядит смирившимся, немного уставшим. Щит и меч выпадают из его рук, едва слышно приземляются на песок. Шлатт с силой прокручивает лезвие по часовой стрелке. Антвеном хрипит, по его подбородку стекает почти чëрная жижа. Взгляд мутнеет, дыхание замедляется, но Шлатт не может остановиться. Рукоятка скользит от крови, но он всë равно дëргает лезвие вниз. Треск. Антвеном раскрывает рот, поверхностно вдыхает. Глаза закатываются. Шлатт упирается ногой в живот, выдëргивает меч. Тело падает на песок. Он забирает всë важное, празднует маленькую приятную победу в большой войне. Антвеном вскоре возвращается за своими вещами, откуда-то с другого берега едва слышно звучит голос Криниоса: «Да он как одичавшее животное какое-то». В руках у Антвенома каменный меч, и меч этот его не спасает. На этот раз Шлатт вскрывает его от ключицы и до тазовой кости. На песок выпадает гирлянда из кишок. Очаровательное зрелище. Лучше не придумаешь. ***       Коннор. Всë тот же Коннор, но как будто уже совсем другой Коннор. Никакого больше дурацкого чëрно-жëлтого сплита, никакого загара, никакого намëка на радость. Он первым делом хватает Шлатта под руку, молча тащит к ближайшему не солёному водоëму. Заставляет встать на колени, умывает холодной водой, бормочет себе под нос что-то очень злое. Сервер маленький, до него быстро донеслись слухи. И он недоволен. Шлатт здесь только ради Коннора, если уж не лукавить. Принял приглашение Майкла с одной лишь надеждой, что мелкий социофобный ублюдок по какой-то непонятной причине тоже решит его принять. Принял. Вот он старый-новый Коннор с каштановыми волосами, мешками под серо-голубыми глазами и очень холодными ладонями. Шлатт смотрит на него и как будто снова чувствует себя живым после стольких лет. Алкоголикам с паршивым характером и проблемами с доверием тяжело заводить новых друзей. Особенно тяжело, если они не хотят их заводить. Шлатт прекрасно знает, что во всей вселенной никого лучше Коннора всë равно уже не найдëт. А тот пока старательно отмывает руки от крови Антвенома. Корчит гримасу, вздыхает. Он единственный несчастный человек на этом сервере. И только его несчастье Шлатту по-настоящему близко.       — Никто не ненавидит тебя сильнее, чем ты сам, Шлатт, — с очень глубокой обидой говорит Коннор. Садится на песок рядом. — Знаешь, что? — Поворачивает голову, смотрит прямо в лицо. — Я по тебе не скучал. Мне без тебя было ахуенно. Наконец-то никто больше не ебëт мне мозги!       — И чем ты занимался всë это время? — бесцветным тоном интересуется Шлатт.       — Жил и радовался жизни. Без тебя. — Шлатт хватает его за футболку, притягивает к себе так близко, что они едва не касаются носами.       — Да, сука? — Голос низкий, шершавый. — Правда? — У Коннора не дрожит ни одна мышца на лице. — Вот кому ты пиздишь, уëбище? Мы же оба знаем, что это не так. — Пауза. Где-то очень далеко люди продолжают праздновать счастливое воссоединение. Все, кроме них, двух обиженных жизнью мудил.       — Ладно. — Шлатт ослабляет хватку. Коннор выпутывается, переводит взгляд в горизонт. — Я пиздецки скучал. Ты?       — Тоже.       — Без тебя было отстойно.       — Согласен. Посмотри на меня. — Шлатт указывает на себя руками. — Я смог встать с постели только из-за этого блядского приглашения Майкламакчилла.       — Ага. Понимаю.       — Коннор, мне дерьмово.       — Вижу.       — Мне одиноко.       — Знаю. — Коннор поджимает губы. — Могу для тебя что-нибудь сделать?       — Не бросай меня, мужик. — Шлатт прижимается чуть ближе. — Пожалуйста.       — Хорошо.       — Нет. Поклянись, что больше не бросишь меня. — Шлатт выставляет мизинец, заставляет обратить на себя всë внимание. Коннор переводит взгляд с его лица на жест и обратно.       — Ты сейчас серьёзно? — Выгибает бровь. — На мизинчиках поклясться?       — Да. Поклянись.       — Клянусь.       — Вслух всю клятву. — Коннор закатывает глаза.       — Клянусь, что больше не брошу тебя, ДжейШлатт.       — Круто.       — Не то слово.       «Такова ноша Отца: создать и нести ответственность за своë создание, каким бы больным и уродливым оно ни получилось. Иначе Он бы не назывался Отцом».