Дежавю

Джинн сидел в кресле, глядя на старые фотографии, выложенные на столе перед ним. На каждой из них он был разным — маленьким, подростком, юношей, но всё это было как если бы он просто наблюдал за другим человеком, живущим в его теле. Он не мог понять, почему, но эти моменты, запечатленные на пленке, казались чужими. Не столько чуждыми, сколько искажёнными. Не в смысле их содержания, а в том, как они были восприняты. Как будто что-то было вырвано из контекста, оставив только фрагменты. Каждый миг его жизни — словно он уже жил его прежде. Когда он был маленьким, эти моменты дежавю были для него чем-то странным, но в то же время почти успокаивающим. Легкое ощущение, что всё это уже происходило, но никто не мог точно объяснить, почему. Он просыпался утром, и ему казалось, что он уже встречал этот новый день, что он уже проходил через этот момент, видел этот взгляд матери, слышал этот звук шагов на лестнице. И в глубине души было не ощущение повторения, а скорее ощущение сдвига, как если бы время где-то скользило, оставляя его за пределами того, что должно было быть. С каждым годом это чувство становилось сильнее. Когда Джинн поднимался по той же лестнице в доме, в тот же вечер садился за стол с едой, он снова ощущал тот холодок в груди, ощущение невидимого слоя, который отделял его от окружающего мира. Чувство, что все эти события, лица, слова — не впервые. Он знал, что видел их раньше. Он знал, что слышал их, чувствовал. Но где-то это было искажено, как если бы его воспоминания сами по себе были дубликатами, отражениями реальности. Его собственная жизнь, переживаемая по новой, но… с какой-то недостающей частью. Он думал, что это просто странности разума, что, может быть, он слишком много читал о феноменах времени, о параллельных мирах. Возможно, просто его воображение слишком часто играло с ним. Но эти мысли не успокаивали его. Они, наоборот, тревожили. Всё более ясно он ощущал, как мир вокруг начинает размываться, а его собственные ощущения теряют границу между реальностью и фантазией. Особенно сильно это чувство дежавю наваливалось на него, когда он попадал в какие-то новые места. Не обязательно совсем новые — даже если он просто был в знакомой комнате, с которым он проводил время ещё до того, как попал в больницу. Он заходил в неё, и внезапно его охватывало странное чувство, что он был там раньше, что всё, что он делал и говорил — уже происходило. И всегда оставалась эта непреодолимая уверенность, что что-то, какой-то момент, исчезал из его восприятия, как если бы он был заблокирован во временной петле, повторяющейся снова и снова. Всё было, как и раньше, но и совсем не так. Он иногда задавался вопросом: а что, если это действительно не просто странности разума? Что если его жизнь и правда застряла в этом замкнутом круге, и он не мог выбраться из него? Что если это не было только ощущением повторения, а настоящим временем, которое сбилось, как сломанный механизм, и теперь он как будто вновь проживал моменты своей жизни, но в другом месте и в другое время? Его руки дрожали, когда он думал об этом, но мысли, как всегда, уже не останавливались. Когда он брал в руки любую вещь — книгу, чашку, карандаш — было ощущение, что эта вещь не впервые оказывается у него в руках. Как если бы она уже была у него когда-то, как если бы он уже держал её, но не мог вспомнить, когда. Чувство этого исчезнувшего времени стало его неотступным спутником. Это было, как если бы он был в двух мирах одновременно, как если бы его жизнь шла по двум дорогам, одна из которых уже пройдена, но память о ней стерта, оставив только размытое представление. Он снова думал о своих родителях. Мать и отец были заняты своей работой, их жизни текли по своим колеям. Но даже когда они пытались заговорить с ним, он чувствовал, что не может быть частью их мира. Он не мог объяснить это. Их слова звучали как фрагменты давно забытого разговора, как если бы он уже слышал их, но не мог помнить, когда. — "Ты просто устал, Джинн," — говорила мать, заметив его отрешённость. Но он знал, что это не усталость. Это было нечто большее. Это было что-то в его теле, в его разуме, что не позволяло ему быть полностью здесь. Всё время он чувствовал, как его разум, его тело стремятся к какой-то другой реальности, которая существовала где-то за пределами этого мира, за пределами того, что ему было дано понять. Он снова взглянул на свои руки. Шрамы. Эти стрелки на запястье. Он никогда не мог избавиться от ощущения, что они связаны с его дежавю, что эти линии — они не просто следы от травмы. Это не было случайным. Это было что-то, что вело его по пути, в котором каждый момент становился как новая версия старого. Как если бы его жизнь была цикличной, повторяющейся и лишённой свободы. Но он всё ещё не мог понять, почему. В голове снова шепот. "Ты не должен забывать." Джинн вскочил с места, его сердце билось быстрее. Он не знал, что это означало, но ощущение было настолько сильным, что он почувствовал, как его реальность снова скользит, как если бы она растекалась по углам и угрожал развалиться. Он знал, что не сможет остановиться. Он был в этом моменте, как если бы он был застрявшим в петле времени, не в силах вырваться из неё, не в силах понять, что происходит. И всё его существование казалось одной большой иллюзией — частью чего-то большего, того, что он не мог понять и не мог объяснить. Дежавю. Пески времени. И он, теряющийся среди их зыбких потоков. В этой главе Джинн сталкивается с нарастающим ощущением, что его жизнь — это не что-то линейное, а скорее скользящая реальность, наполненная воспоминаниями и моментами, которые уже были. Это создает в нём ощущение растерянности, которое становится всё более глубоким и невыносимым.