противоречие
10 ноября 2024 г., 22:23
Романтизация токсичных отношений присуща тем людям, кто никогда в них не бывал. Это кажется им чем-то смертельно-романтичным: абьюз, погоня, драки, издевательства, надругательства и много-много других отвратительных вещей, вровень с которыми идёт любовь (или же её иллюзия). По сути своей подобные ситуации являются ничем иным, как мучением, адской пыткой и бесконечным ожиданием светлых дней, которые никогда не наступят. Для тех, кто в токсичных отношениях находится пару лет, освобождение становится первым глотком свежего воздуха, но для тех, кто живёт в них веками, расставание — ничто иное, как смерть.
Объяснение этому есть, но логику в нём находит не каждый. Наверное, многие скажут про наличие выбора, мол «ты всегда можешь уйти от того, что тебе не нравится, если действительно этого хочешь», но это не всегда является правдой. Выбор по сути своей ничто без желания, которое варьируется от «хочу» до «не хочу». И речь идёт далеко не про биполярное расстройство или нечто подобное, нет: иногда желание вступает в борьбу с возможностью, и при таких обстоятельствах разговор становится совершенно иным, потому что невозможность имеет большую силу, нежели её противоположность.
Откровенно говоря, здесь говорится сложно о простом, и формулировать это можно бесконечно долго. Упрощая до максимума, ситуация такая: «я понимаю, что должна уйти и действительно хочу это сделать, но не могу». Бытует мнение, что «не могу» не существует, есть лишь «не хочу», но это глобальное заблуждение, что рассеивается только в том случае, если столкнуться с ним лицом к лицу.
Для других разлука друг с другом является началом новой жизни, а для Харкнесс и Видаль совместные встречи и есть вся жизнь. Никто этого не поймёт, и они, откровенно говоря, будут правы. Сами ведьмы предпочитают закрыть глаза на то, что эти нездоровые узы стали для них смыслом всего бренного существования, а каждая встреча словно заряд метамфетаминовой волной. Они и здесь подерутся, воспринимая это за элитный флирт, и тут в догонялки поиграют (не на жизнь, а на смерть, конечно же), и там друг друга найдут, к стене приковывая и грязными речами распыляясь. Обеих возбуждала эта вечная погоня, это мнимое соревнование и напускная ненависть, которая в последствии разгорячёнными телами расплывалась по постели и дрожащими губами на ухо шептала «хочу, скучаю, жду, люблю».
Если говорить глубинно, то ни в каких романтических отношениях (особенно в том смысле, в котором люди привыкли воспринимать это слово) они не состояли: только болезненно связывали друг друга необъяснимыми нитями, из-за которых вечно друг к другу тянулись. Поначалу даже отрицали наличие некой зависимости, перетекающей буквально в невозможность быть вдали слишком долго, а после хоть и с трудом, но приняли, скрывая этот факт не только от самих себя, но и от других. Бесконечные встречи не получалось скидывать на «случайность» слишком долго, и Рио прямо говорила Агате, что соскучилась, а та всегда зубы показывала и над сердцем кареглазой издевалась, пока своё собственное отчаянно трубило «наконец-то».
Игра превращалась в больную привязанность, невозможность отпустить, и это страшнее, чем любой другой недуг: бежишь за ней, словно привязанный цепью к ноге пёс и этой же удавкой свою трахею сдавливаешь, но бежишь во что бы то ни стало; стремишься дышать одним кислородом, который ядом в лёгкие проникает, а ты всё глубже вдыхаешь, погружаясь в наркотическое опьянение; отталкиваешь, а после руку кусаешь, которой оттолкнула, и в обжигающем прикосновении притягиваешь обратно к себе, сливаясь в отравляющих объятиях. В токсичных отношениях нет ничего романтичного или того, что может понравиться хоть одному здравомыслящему человеку, но это ведь две ведьмы, разве не так? Две ведьмы, что безо всякой задней мысли осознают ужас ситуации, но продолжают к ней тянуться в невозможности и в нежелании разорваться.
На протяжении долгих веков их странные взаимоотношения были сказкой, которую раз за разом хотелось перечитывать. Они всегда подвергали друг друга страстным мучениям добровольно, всегда хотели продолжить, помнить и чтить их собственную утопию, пока та не превратилась в разбитое отражение в зеркале: Смерть всегда будет оставаться Смертью, и стремиться к ней можно только до тех пор, пока она сама не дотронется до тебя. Долг, воспринятый за предательство, обратил романтичную поэму в драму с зажёванной плёнкой, которую необходимо было выбросить. И жалко было, горестно, больно и обидно, но у всего всегда есть свой конец, который так или иначе, но должен был накрыть двух женщин с головой. Они, на самом деле, этого не хотели, оттянуть срок пытались или сделать вид, что ничего не происходит, но осколки разбитого зеркала слишком глубоко вонзались в кожу. Эти две ведьмы не из тех, кто жизни предпочтёт любовь: в гробу она не нужна.
Ошибкой стало полагать, что жизнь без любви не превратится в ту самую могилу с громко бьющимся под землёй сердцем. Нездоровая любовь Агаты и Рио, о которой они обе знают, но ни за что не признаются, обернулась для них роковой трагедией, затянувшейся на непозволительно долгий срок. Всем кажется, что эпопея о наркотической зависимости от человека является выдумкой или мифом для красивых подростковых романов, но не люди ли полагают, что чувства — это ничто иное, как химический процесс в мозге живого существа? Представьте же, насколько глубоко эти двое подсели на запрещёнку и насколько глупым оказался порыв в одночасье от неё отказаться.
— Моей смертью станешь не ты, — говорит Агата с пылающей ненавистью в глазах, — оставь меня в покое.
Этот внезапный разговор решил взять своё начало в глухом зелёном лесу, возраст которого в несколько раз превышает года Харкнесс. Вокруг них повсеместная тишина, поглощающая голос ведьмы, и стойкие многовековые деревья, что своей кроной закрывали небо и любую попытку солнечных лучей проникнуть на моховую почву. Здесь, отчего-то, даже птицы не поют и животные не скачут в поиске своей добычи: воздух пропитан сыростью и запахом гниющих цветов.
Видаль молча смотрит на неё, в оцепенении разучившись моргать. Она не понимает, что происходит, но это явно пугает всё её омертвевшее нутро. Игры закончились, но обе знают, что любовь вечна — так почему же так старательно пытаются от неё убежать? Насколько яры их попытки и насколько же они бесполезны на самом деле? И почему Харкнесс, чьё имя на губах Рио божественным молитвословом срывалось только недавно, с такой отчуждённостью сейчас говорит столь уничтожающие все остатки жизни вещи?
— Когда-нибудь ты всё равно умрёшь, Агата, — пыталась вразумить её Смерть, — и мне придётся прийти за тобой.
У ведьмы застывшее выражение лица, и Видаль, кажется, впервые не может предугадать, что она скажет и о чём она думает. Её губы изгибаются в омерзительной улыбке, но в глазах стоят слёзы, и эта картина — самая противоречивая из всех, что Рио когда-либо видела. Обычно всё очевидно: Агата говорит одно, а делает другое, хоть и в мыслях её что-то совершенно иное. И да, для всех это звучит непонятно, странно и является бредом сумасшедшего, но только не для Видаль: эта женщина знает Харкнесс наизусть, помнит о каждом из её подводных камней и всегда читает между строк, потому что ведьма доносит информацию только так, но сегодняшний день стал исключением. Сейчас голубоглазая пряма, что ей несвойственно, и Смерть чувствует это каждым своим оголённым перед ней нервом.
— Это случится не скоро, — уверяла женщина, — но когда час настанет — я не хочу видеть твоё лицо.
Сказанное током проходит через тело Рио, оставаясь вечными коликами в каждом из его участков. Кажется, что в этот момент испепелилось нутро, сжались органы, раскололась душа, почернели пальцы, а сердце, что и до этого было обугленным, сгорело совсем. Видаль в абсолютном неверии смотрит на Агату, стараясь прочесть в её глазах что угодно, кроме той искренности, которая в них застыла. Её речи кусаются, оставляя на коже кровавые следы, а Смерть позволяет ей это делать, пока осознаёт услышанное. Смотрит вперёд, в лицо своего внезапного оппонента, пока глазницы наполняются слезами, а уши ничего вокруг не слышат: лишь сгущающаяся тишина заполнила пространство между ними, придя на место безвозмездной любви.
Рио больно так, что на ногах становится сложно стоять. Земля уходит и перестаёт быть вечной опорой, её пошатывает и кружится голова, но упасть себе она не позволит, как бы сильно не хотелось. Глядит в лицо напротив, отмечает для себя эти небольшие мимические ужимки, а после глаза опускает, не в состоянии справиться с нахлынувшей от этого болью. Рот приоткрывается во всё том же неверии, и Видаль, внезапно для себя самой, испускает смешок. Для забавы здесь места нет — в нём таится нечто вроде «поверить не могу». У Смерти тоже есть чувства, о которых знала только Агата Харкнесс, растоптавшая их в пух и прах.
Ей больно, больно, больно, мучительно, пытливо, адски и незаслуженно больно. Стук её сердца заглушает звуки вокруг, каждый мускул напрягся и она понятия не имеет, что с ней происходит, пытаясь как можно спокойнее выдохнуть чувства наружу. Им тесно внутри неё, отчего хочется сделать надрез и вылить ненужную кровь, что так сумасбродно передвигается по её венам. Любая попытка осознать приводит к отторжению насильно внедрённой лавы, и всё, что хочется — это вновь сделать вид, что ничего не произошло. Видаль наперёд, правда, знает, что никогда это не забудет: соединённые вместе буквы, извергающиеся из любимого рта, навсегда сломали её, создав в душе зияющую дыру, из которой вечно будет течь горечь.
Ведьма же стоит и наблюдает за увяданием всякой любви, крепко кулаки сжимая и щуря заплаканные очи. Рио, наконец, взгляд от земли отрывает, героически глядя на свою собственную погибель: в этот момент в ней иссякло всякое мироощущение, став бесполезным, ненужным и глупым отголоском прошлого. Она осматривает лицо Агаты, бросая мимолётную тень на губы, что изогнулись в тонкую линию в обдумывании будущего язвительного ответа, который на самом деле ей не понадобится. Смерть не будет держать Харкнесс около себя, если она действительно этого не хочет.
Видаль кивает в ответ, не проронив ни слова: здесь они ни к чему. Агата больше ни голоса её не услышит, ни тела не увидит, если ей так угодно, и Рио соглашается на эти условия, отпуская возлюбленную. И пусть каждый шаг, каждый вдох, выдох и взгляд даётся с трудом, она выстоит, пока находится у той на глазах. Сердце Смерти варится в адском котле, и если это то, что она заслужила — то примет это только из рук Агаты Харкнесс.
Разворачивается и уходит, смотря себе под ноги и борясь с ужасающим желанием обернуться в последний раз. Сталкивается с навязчивой мыслью всё же повернуть голову и в завершение окинуть взглядом стан своей погибели, в сотый раз откладывая себе каждую из её запоминающихся черт. Перед глазами мелькают руки той, её волосы, губы, морщины и скулы, пока в ушах обрывками звучат отрывки фраз, сердцебиение в тихой ночи и смех, что даже сейчас теплом разливался по телу. Он был то злобный, то нежный, но ключевым здесь является то, что он был. Этот факт не принимается, но сознание пронзил долговременный ступор, не собирающийся отступать. Агата отказалась от Рио, и Рио принимает это потому, что любит.
Возможно, они родились больными. Возможно, они существуют друг для друга, соглашаются на всё и противоречат не только самим себе, но и законам здравомыслия, потому что любят, любят своей нездоровой, неправильной и убийственной любовью, которая в нормальном мире никому не сдалась. Харкнесс видит удаляющуюся Видаль, и в ней просыпается сожаление, невиданное ранее: оно стремительно пробегает сначала в отдалённых мыслях, а после окутывает душу, заставляя непрошенные слёзы всё же скатиться вниз. Та не оборачивается, идёт себе вперёд и изредка под ноги смотрит, чтобы спину продолжать ровно держать. У неё внутри разгорается пламя, но она молчит и не смеет остановиться, чтобы идеально выполнить просьбу Агаты.
Харкнесс понадеялась на высшие силы, когда думала, что Рио попробует её отговорить, но столкнулась с неожиданным холодом и, на удивление, бескрайним смирением. Она в таком же неверии, которое Видаль не смогла распознать вовремя, смотрела на свою Смерть, ожидая ответа, уходящего в отрицание, но услышала лишь холодное молчание в сочетании с небрежным кивком. Теперь на её глазах рушится всё мироздание, которое она своим неосторожным языком пошатнула и пожалела через секунду. Почему Рио так спокойно согласилась, почему без задней мысли пошла на самоубийство, вверяя свои крылья женщине, что не умеет говорить прямо? Отчего забыла о том, чем является их дьяволом благословлённый союз и исполнила мнимую волю в одночасье? Как она вообще так бездумно отвернулась от этой отчаянной любви?
У Агаты в голове хаос и тысяча мыслей, что друг с другом переплетаются и создают ненавистный белый шум. Эта дурацкая осознанность сыграла злую шутку, убедив Харкнесс в том, что она должна сделать то, что хочет. И да, она действительно по-настоящему желает бросить всю эту сумасбродность, уйти от Видаль, оставить всё в прошлом и привести своё состояние в покой, отказываясь от постоянной боли, но не может. И вот оно, прямое доказательство, настоящий пример того, что «не могу» не всегда означает «не хочу». Женщине хотелось как на распятии кричать «поверьте, люди! не хочу! не хочу! не хочу! не хочу любить, хочу уйти, хочу бросить, но не могу… не могу не любить эту боль, что в народе зовётся любовью».
Она хочет, хочет освободиться, перестать подвергать себя мучениям, разорвать всякую связь, отрицать любую нехватку, но не может остаться во всём этом мире без тех карих глаз, без тех губ, без рук, без души и без сердца. И прекрасно ведь понимает, насколько фатальную ошибку совершит, если хоть слово произнесёт или с места сдвинется, но даже не в этом вся та ужасающая трагедия: Агата знает, насколько глубоко погрязла в ней, и знает, как бездумно сейчас продолжает романтизировать то, чему во всей бесконечной вселенной нет места. Осознаёт этот факт и он громко по сердцу стучит, мысли трубят «не смей!», а где-то на поверхности всё ещё навязчивая идея отпустить кроется, но из потаённой душевной глубины отчаянно прорывается «не могу», и чем дольше она неподвижно стоит, тем ближе оно продвигается к сердцу.
Агата обжигается её руками, но продолжает крепко держать их в своих; она отравляется её запахом, но продолжает беспорядочно его вдыхать; она слепнет от её взгляда, но продолжает повсюду его искать; она истекает кровью и наполняет своё тело ядом через её поцелуй, но продолжает яро хотеть прочувствовать его вновь; она глохнет от её голоса, но подходит ближе, чтоб слышать его чётче; она осознаёт, что умирает, но всё равно находится рядом. И нет, у неё нет выбора — она умрёт с ней и умрёт без неё, но смерть вместе с ней необходима её изуродованной, больной и нуждающейся душе.
Стоять на месте практически невыносимо, хочется вдогонку за Смертью побежать и развернуть своей трясущейся рукой, одним лишь взглядом мнимо извиняясь и прося остановиться. Силуэт Рио размывается из-за слёз в глазах и становится всё менее чётким, удаляясь всё дальше и дальше. Харкнесс нервно кулаки сжимает и трёт их между своих пальцев, губы напрягая в бесконечных попытках осмелиться и сказать хоть что-то в знак прощания. Очи закрываются в невыносимом напряжении и от него аж мерещится что-то повсюду, тело бросает в лёгкую дрожь, а виски туда-сюда скачут, пока зубы друг об друга трутся.
«Я не могу»
— Те veo? — внезапно шепчет Агата своими дрожащими губами и продолжает мнимо смотреть на остановившуюся Рио.
Они будут вечно друг от друга отворачиваться, постоянно бросаться взглядами, до краёв наполненными ненавистью, всегда уклоняться от прикосновений, ссылаясь на то, что они неприятны, но после этой никому не нужной прелюдии эти две женщины упадут друг к другу в объятия, подвергаясь самосожжению. Одна улыбка способна была изменить всё, вплоть до временного континуума ведьм, а глаза внезапно наполнялись теплом, согревающим не тело, а душу. Они бросали друг друга то в огонь, то в воду, но потом всегда были готовы высушить, согреть или потушить пожар — их больная любовь не поддаётся даже тому объяснению, что давалось в начале, но она есть, и против неё они пойти не могут.
Харкнесс себя понимает: всё это было жалкой попыткой отказаться от кислорода, которая априори не могла увенчаться успехом. И пусть она дышит отравленным газом — это лучше, чем не дышать вовсе. Вопрос лишь в том, дарует ли ей Видаль хоть щепотку жизненной необходимости после того, как она поиграла у той на нервах (это было слишком жестоко даже по их меркам).
Но Рио любит. Она простит.
Оборачиваясь, убитые глаза встречаются друг с другом в обжигающем симбиозе: для них это привычно, но они всё же удивляются степени его концентрированности. Женщины смотрят друг на друга молча, пока слёзы разъедают нежную кожу лица, и Смерть делает шаги на встречу к Агате. Между ними повисла тяжёлая тишина, что было вполне объяснимо, но не менее оттого убийственно. Харкнесс не знает, стоит ли выдавить улыбку и продолжать казаться перед той грозной и гордой, отчего сменяет эмоции одну за другой. Обычно Видаль это забавляет, но сегодняшний случай стал огромным исключением за всё время их совместного существования, и осознание этого факта, честно говоря, пугало обеих. Рио сокращает ненавистную дистанцию, вставая от ведьмы на расстоянии нескольких дополнительных шагов.
— Определись, — выдавливает она из себя, смаргивая слёзы, — ты просишь не мучить тебя, но делаешь это со мной.
Она, в первую очередь, человек. Не взирая ни на что: предназначение, поступки, тяготы и работу, она человек, наделенный самой природой чувствами, ощущениями и мыслями. И пусть тело её не способно почувствовать боль, за него вдвойне наказано бедное сердце, бьющееся, как ни странно, ради любви. Влюблённая Смерть — это даже звучит смешно, звучит абсурдно, неправильно и комично, но только для тех, кто не способен прочувствовать всю трагедию её существования. Тяжело вершить судьбы и априори задумываться бесчувственной, но быть зависимой от смертной женщины, чьё имя стало погибелью и кровью на трясущихся руках. Её, может, и сложно понять, так как Смерть — это всегда нечто, которому не подвластны чувства. Рио стала самым большим исключением, посвящая всю себя недоступной, как казалось, любви.
— Я не могу, — коротко отвечала Агата, пытаясь сглотнуть мешающий горлу ком.
— Не можешь определиться? — в непонимании спрашивала Видаль, вздёрнув одну бровь.
— Не могу отпустить, — вот, где Харкнесс, наконец, дала прямой ответ, который Рио смогла распознать.
Теперь эта ведьма чиста. И нет, её организм всё также переполнен только ей ведомыми наркотическими веществами, она всё ещё чувствует интоксикацию от них и тяжело дышит в продолжающейся ломке, но она тоже человек, которого все привыкли видеть монстром. Существом, что не способно ошибиться, что знает всё наперёд и действует исходя из собственной выгоды и обязательного выигрыша. Никто, кроме Видаль, никогда не видел в ней настоящую Агату, что по сущности своей чиста в своих намерениях к ней. Это, опять-таки, звучит чересчур странно в сложившихся обстоятельствах, но этот сложный язык под силу понять только этим двум ведьмам.
Рио молчит, смотря на съёжившуюся Харкнесс. Ей нечего сказать, ведь она понимает. Её уход являлся лишь театром одного актёра, который ответственно взялся за свою роль, играя сценку для одного самого драгоценного критика. Нет сомнений в том, что через год, через пять, а может и через сто лет Смерть вернулась бы к ней, навещая своим самым добрым словом. Видаль, просто-напросто, не смогла бы прожить всю свою нескончаемую жизнь без Агаты, и для неё это очевидно также, как и для Агаты то, что без Видаль она не сможет. Поэтому слова здесь излишни: Рио с осторожностью подходит ближе, окуная Харкнесс в омут своих горячих объятий.
Женщина льнёт к ней, всем телом прижимаясь к телу напротив. Делает это так, будто бы целую вечность скучала, будто бы её током ударит, если они разъединятся, будто бы она пару минут назад не вырвала из книги своей жизни каждую страницу, где прописывается злополучное имя. Левая рука покоится на голове Видаль и осторожно волосы перебирает, пока правая с нежностью и нехваткой гуляет по спине, пытаясь сквозь одежду дотронуться до кожи. Носом Агата упирается в плечо и дышит, дышит глубоко и не останавливаясь, теряясь то ли в нехватке кислорода, то ли в любимом запахе. Она не может даже сейчас.
Рио же тело в своих руках сдавливает, не закрывая глаз: обнимает и осознает беспощадный ужас их отношений, под ногами чувствует ту выгребную яму, в которую они добровольно и самостоятельно себя закапывают. В её глазах печальная любовь и никогда не прекращающаяся нехватка, но слёзы уже не текут. Этот мрак, накрывший их, безнадёжен, безысходен и обречён: это болезнь, страдание, расстройство и катастрофа, настоящая трагедия, которой, на самом деле, никогда не придёт конец.
Ведьмы настолько погрязли друг в друге, что даже смерть не остановит эти нездоровые отношения, и страшно то, что они обе это понимают. Так глупо всё это выглядит со стороны, так глупо это звучит на письме и, наверное, является таковым на самом деле, но это их истина, от которой они не могут сбежать. Их любовь — это удавка на шее, наручники на кистях и кандалы на щиколотках, ключ от которых выброшен в чёрную бездну. Здесь романтизация заиграла новыми красками, являясь самым нежеланным феноменом на свете. И нет, они действительно не хотели этого, но в глубине своих недр им это нравится: не забывайте, что это не столь болезненный, сколь больной союз.
