Дурман трава

Мюнхен, 1943 год Весна не радовала, а только угнетала вечно хмурым серым небом, промозглой сыростью и грязью в виде раскиданных листьев. Снег давно уже сошёл на нет, но оставил после себя полно беспорядка и что самое главное — ни единого просвета. Пасмурное небо давило своей тяжестью к земле, а назойливые порывистые ветра с Рейна такие холодные, что не спасал даже обогреватель в машине, а не то что форменный плащ, под которым одна только военная шинель, да сердце, которое за эти три с половиной года уже достаточно утомилось. Всё чаще Юрген ловил себя на мысли что чем затяжнее эта война, тем она все более бесполезна. Всё так же продолжал ценой жизни чтить идеалы великого Рейха и самого Фюрера, по прежнему верил в превосходство Германии. Все чаще ему казалось что даже Господь, которого отринули во имя чего то иллюзорно большего и который все-таки дарил измученной душе покой, однозначно был против такого изуверства, что творила во благо своей победы самая величайшая нация человечества. Вслух мужчина наверняка бы не решился озвучивать то, сколь он подвержен сомнениям, как невыносимо мучают приказы, отдаваемые против души, категоричность в жестокости, не знающая предела и ужас от того, какие приказы вынужден отдавать он сам. Ведь он вовсе не был переполнен ненавистью, однако считал если ни справедливым, то хотя бы уместным для успокоения одно единственное оправдание — это война. Война с врагами Рейха — теми, кого считали ими основательно и без, война со своей совестью, которая уже отравлена, сколь ни искупай тяжесть греха пред священником на исповеди, в богом забытом месте, потому что в церкви нельзя — открыто запрещено под страхом смерти. Потому что офицерам не позволительно верить в кого-то ещё, кроме Фюрера, вместе с его параноидальной идеей захватить власть над всем миром без преувеличения. Это война. И в этих жестоких реалиях, Юрген считал, что верить жизненно необходимо. В Бога, в дьявола, в собственное превосходство, так тщетно скрываемое за обыкновенным страхом и слабостью перед тем, что кроме всевышнего никому неподвластно. Ну и конечно же в победу, какой бы ценой она ни далась в конечном итоге. Лишь бы только Всевышний не оставил на таком безжалостном, кровавом пути, который всё ещё был обречён на успех. Только бы был милосерден к тем, кто так яростно пытается постичь то, чего не дозволено, кто в своём грехе плутает, не имея сил обрести утраченный свет своей души. — Чёртова весна, холодно, муторно и противно. — проворчал майор СС Гельмут Земо, недовольно скривившись при этом от того, что приходится претерпевать качку, пока водитель ни коем образом не торопился, едва выжимая хотя бы пятьдесят на спидометре. В слегка помутневшем стекле окна, было заметно только-только потихоньку просыпающееся движение на улице, да иногда мелькающие стволы деревьев, которых по городу было не так уж и много. Вот открылась лавка пекаря через дорогу — фрау Штраус никогда не позволит себе задержать открытие ровно до восьми, а всегда на три минуты пораньше, чтобы детвора успела за так полюбившимся рогаликами с посыпкой. А вот рядом совсем в окнах бакалейки зажёгся свет, а по левую сторону через дорогу, герр Рихтер уже открыл пивную. Подумать только, ведь никто из них даже и не задумывается о том, сколь губительно серьёзно положение дел в стране и казалось на них это никак не отражается вовсе. Тогда как вся Европа буквально задыхается от нехватки и лишения. Боже. Должно быть, именно за это они и борятся, однако какой ценой? Раздражающие мысли не покидают и никак не получается отвлечься от противных сосущих под ложечкой ощущений, а вот прикрикнуть на нерадивого подчинённого, Гельмут все никак не решался. Зачем заражать других своим скверным настроением? Он повернул голову, чтобы взглянуть на столь же напряжённый профиль друга, сидящего рядом на заднем сидении: его правая щека побелела, выступили желваки, а губы были плотно сомкнуты. Вот кто, как догадался Гельмут, вполне мог разделить с ним его нерадостное настроение, однако совсем не из вредности, а потому, что эта их общая скорбная доля — делиться опасениями и дурными новостями по дороге в штаб квартиру Гестапо, где их уже ожидали наверняка с менее хорошими известиями. На этой неделе было раскрыто и схвачено уже пять человек — пятеро немецких офицеров которые подло переметнулись на сторону врага и достаточно долгое время передавали всю информацию. Уму непостижимо, но к сожалению уже не было столь мифично, как представлялось ранее, когда угроза со стороны русских ещё только обсуждалась. Командование все ещё не хотело допускать возможность их причастности — как же, согласится с этим, означало бы признать собственное бессилие и полную потерю контроля над ситуацией, а этого допускать было нельзя. Зато ему, Гельмуту, это было ясно как божий день. Юрген тоже прекрасно был осведомлён об участии за пределами Германии некой диверсионной группы, которая была просто великолепно осведомлена и обучена ведению как разведки, так различных операций, направленных на срыв плана немецкого командования по наступлению на Москву, а так же все последующие осложнения на фронте. А ещё эта группировка обладала каким-то по истине бесовским даром убеждения не иначе, ибо искусно вербовала не только простых рядовых, но и офицеров высшего звена, начисто сбивая с толку неизвестностью потому что никто не мог предугадать, кто станет следующим предателем. Абсолютно все находились в смятении, ожидая следующего удара в любой момент. — Я вчера раскрыл ещё одного предателя, Гельмут. — вполголоса прошептал Юрген, поворачиваясь в сторону друга. — У себя в окружении. — обычно зоркие, такие выразительные глаза всего на мгновение стали влажными, однако гауптштурмфюрер быстро сморгнул, ни на миг не отводя взгляд, в котором плескалась злость, негодование и жгучая досада вместе с мимолётной скорбью. Земо в ответ ошарашенно моргнул, затем зажмурился, безмолвно задавая вопрос: «кто?». — Георг. — послышалось в ответ, и Гельмут еле слышно выругался. — Мой собственный адъютант, который был со мной на протяжении трёх лет, которому я доверял пуще чем самому себе, вероломно предал меня, попытавшись убить. — Юрген глядел прямо перед собой, а рука, облачённая в кожаную перчатку, лежащая на колене, то сжималась в кулак, то разжималась снова в такт каждому выдоху, который давался с трудом с самой вчерашней ночи, когда ему пришлось застрелить того, кого считал близким к себе человеком. Не другом, нет. Чтобы подружиться с самим гауптштурмфюрером, нужно было по меньшей мере выиграть в лотерею — это Юрген услышал случайно от одного из лейтенантов в помещении для курения после очередного совещания в штаб квартире и с тех пор не делал ничего, для того чтобы это впечатление о себе изменить. Георг был для него хранителем всех тайн, доверенным лицом, приятелем, с которым было комфортно находиться рядом почти каждый день и Юрген отойдя от шока сейчас горячо благодарил небеса за то, что не успел посчитать этого нечестивца своим братом. Ведь те ядовито зелёные глаза, в которых небыло ни капли раскаяния и мольбы о пощаде, ещё долго не оставят его в покое, отпечатываясь в сознании и заставляя усвоить раз и навсегда одну единственную истину — на войне не может быть близких друзей, никого нельзя подпускать к себе на расстояние выстрела в сердце, никому нельзя доверять. Это было за гранью осознания, пугающе неотвратимо, скреблось зудом под кожей, холодило в груди и парализовывало безысходностью. Всего лишь одно заблуждение оказалось способно до предела измучить так, что недалеко было стать параноиком. — Как он посмел? — вопрошал Гельмут, нервно потирая волевой подбородок. Проклиная всех вокруг, он в ужасе изо всех сил старался сосредоточиться на том, что мог сегодня не увидеть друга и от этого спину от загривка до поясницы покрыл липкий холодок. — Всемогущее Небо. — на выдохе протянул Земо, проводя языком по верхней губе, снова посмотрел на друга. Юрген глубоко вздохнул, втягивая носом воздух прогретой машины вместе с пробивающимся запахом бензина и утренней сырой прохлады. Ему тоже хотелось бы знать ответ на этот вопрос, но копаться в причинах было бессмысленно. В груди всё ещё ноет, тлеет низменное ощущение предательства, которое хочется поскорее изничтожить, чтобы не давило и не жгло. Нет ничего постыднее, чем быть преданным — это унизительно, непозволительно и мерзко. Точно так же, как и чувствовать себя глупцом, которого можно запросто провести вокруг пальца. Юрген мысленно поклялся себе, что более не допустит подобного и впредь будет к людям подозрительнее. — Вероятно, так же, как посмел встать против меня. — сказал гауптштурмфюрер, надвигая козырёк фуражки пониже. — Проклятые диверсанты каким то образом вселяют уверенность, заставляют следовать за ними и я буду не я, если не выясню кто руководит ими. — он взглянул на Гельмута, а глаза сверкнули яростью. Машина наехала на небольшой бугорок и оба мужчины синхронно вздрогнули. — Подумай лучше о том, как обезопасить себя! — шикнул Земо, наклоняясь ближе. — Потому что лично меня, беспокоит факт того, что они попытались добраться до тебя. — он наклонился ещё ближе, прямо к уху. — И если бы бог тебя не любил, то я бы скорбел о потере лучшего друга. Юрген встретился взглядом с карими глазами напротив и тихо ответил: — Сомневаюсь в этом. – односложно произнёс в ответ Юрген. Сомневался вовсе не в том, что друг искренне способен на скорбь о его душе, а как раз в том, что Господу внезапно есть до нее дело. Однако такие вещи вслух не произносят, потому он точно знал что друг его прекрасно понял. Земо обвел гуляющим взглядом родинки на щеках, каждую чёрточку на лице друга и с полуулыбкой отстранился. — Иногда я спрашиваю себя — как мы с тобой умудрились подружиться? Мюллер улыбнулся столь же очаровательно, однако взор его всё ещё был прикован к лобовому стеклу автомобиля. — Случай, из ряда вон. Гельмут рассмеялся запрокидывая голову назад и Юрген объективно наслаждался этим смехом. Потому что сам давно уже не видел причин для искренней радости, затем добавил: — Ибо дружба, как и любовь — приносит только одни страдания, делает уязвимым и может даже лишить жизни. — В любовь я искренне не верю, а дружба для меня имеет гораздо более сокровенное значение. С другом я разделю всё, за него отдам жизнь, это то, чем просто так не бросаются и именно поэтому, мы с тобой дружим столько лет, Гельмут. Земо кивнул, слегка похлопал друга по предплечью. — Потому что я считаю точно так же. — договорил он с гордостью. Они обменялись тёплыми взглядами, вновь погружаясь каждый в свои мысли. Ехать оставалось всего ничего и Земо решил поделиться с другом новостью, которую хотел рассказать с самого вчерашнего дня. — Ты помнишь моего племянника Себастиана? — Гельмут вновь повернулся к другу. — Конечно помню. — ответил ему Юрген, сразу же вспоминая этого очаровательного юношу с большими оленьими глазами, пухлыми губами и экстравертным типом личности. Он мог болтать без умолку, попадать в неловкие ситуации, но при этом у него было очень доброе сердце и покладистый характер. В последний раз, когда Юрген видел этого мальчика, он как раз заканчивал колледж и всё порывался пойти в армию. — Так вот, представляешь, уже второй год служит в рейхсканцелярии, получил лейтенанта. — гордо вздёрнул подбородок Гельмут, а на губах расцвела ухмылка. — Да ты что? Вот это да! Ты должен им гордиться. — искренне восхищался Юрген. Однако поникший затем вид друга заставил его насторожиться. — Я горжусь. Даже не представляешь как, но одновременно смертельно переживаю. — ответил он, уставившись на свои руки. — Не для него эта война, Юрген. Мы с сестрой и так, и эдак старались отговорить его, но ты же помнишь, каков наш Себастиан. Воцарилась пауза, пока оба мужчины напряжённо молчали, но затем Гельмут обратился к другу с просьбой. — Если так случиться, что меня не станет, — Гельмут, не… — попытался перебить его Юрген. — Я прошу, дослушай. — сухо прервал Земо, накрывая руку друга, на кисти своей руки. Юрген обеспокоенно сглотнул, не понимая куда клонит его друг, а Гельмут собравшись с силами произнёс: — Война, чтоб её пробрало, много жизней уносит, нас вот, как собак на поводке водят водят кругами, туманят разум, и смущают душу. Когда все так нестабильно и шатко, что и как будет, наперёд знать может только… — он осекся, затем взглянул на друга. — Обещай мне, что не оставишь Себастиана. Обещай стать ему наставником и не бросать, что не позволишь смущающим речам отравлять его разум. Пусть он идёт только по верному пути. — Гельмут, что происходит? Что ты пытаешься сказать? — Просто пообещай мне. Юрген был ошеломлён откровением друга, не знал как реагировать и что ответить.