SPR-III, дополненный

Кёрли сжимает в руке лист бумаги. Свежая корреспонденция, только-только вылезла из ксерокса: горячая, пахнет чернилами и напоминает о временах, когда ищущий своё призвание капитан бороздил моря не космические, а целлюлозные. Старая офисная тарахтелка распечатала текст криво, местами смазала буквы, местами пожалела цвета. Кёрли хмуро вчитывается в неразборчивые указания, а машина с дребезжащим звуком продолжает печатать и выплёвывать на пол очередные распоряжения начальства.

Капитану грузового судна «Тулпар»

Данным письмом извещаем Вас, что экипажу корабля необходимо в срочном порядке пройти психологическое тестирование, призванное выявить степень подверженности сотрудников Pony Express воздействию длительной изоляции. Тестирование включает в себя 90 вопросов, представленных в приложении на пяти листах. Результаты настоятельно просим выслать в главный штаб компании в течение трёх суток. Задержка будет караться пропорциональным вычетом из оклада каждого члена экипажа.

Pony Express

Кёрли садится на корточки, подбирает тёплые листы с пола. На них — нестройные ряды утверждений разной степени мрачности и по четыре варианта ответа под каждым. Нет, это не бесхитростная попытка сделать вид, будто кому-то на Земле есть дело до их самочувствия. Нет, это не дежурный опрос ради галочки в отчёте. И уж тем более не то, о чём они утверждают в письме, надеясь, что послушный капитан не поставит под сомнения эту очевидную, неумелую ложь. Ему не платят за то, чтобы он задавал вопросы. Его за это штрафуют. Кёрли нравился отдел человеческих ресурсов в Pony Express, потому что тот отличался крайней степенью неразборчивости, тонко граничащей с самой настоящей халатностью. Когда твой приоритет номер один — это как можно сильнее сэкономить, а выбор кандидатов на роль сопроводителей груза строго ограничен теми, чьё тело сможет перенести перегрузку и длительный космический перелёт, невольно (или весьма целенаправленно) начинаешь руководствоваться принципом «сила есть, а без остального как-нибудь обойдёмся» при найме кадров. В компанию к одному умному, рукастому и высокооплачиваемому работнику можно запихнуть парочку глупых, корявых и дешёвых, и летают в таком незамысловатом соотношении два на два последние судна, где людей ещё не заменили на экономные железки. Всё было просто. Всё было выгодно. Все были в плюсе. Они не лезли туда, куда им лезть не нужно, а Кёрли играл роль пай-капитана и покорно выполнял свою трудовую функцию. Но вот ведь незадача: они внезапно решили задуматься о профпригодности персонала. Сейчас, когда Кёрли так близок к тому, чтобы уступить своё место роботу, получить солидную компенсацию за почётное звание и с полными карманами отправиться покорять новые вершины. Но ничего страшного. Кёрли справится, и не такое бывало. Проблема не в нём. Проблема в Джимми. — Чего хмурый такой? Только не говори, что нам опять зарплату урезали. Джимми стоит у входа в рубку, подпирает дверной проём плечом. Волосы — влажные и растрёпанные, комбинезон — расстёгнут, в руках — свежий комплект одежды. Взгляд — привычно невыразительный, буднично уставший, извечно скучающий. — Слава богу, нет, — отвечает Кёрли, складывает листы в аккуратную стопку и поднимается. — Всего лишь очередная кипа отчётов и ещё одна бессонная ночь впереди. Джимми понятливо угукает, заходит внутрь и демонстративно кидает небрежно сложенную стопку одежды на капитанское кресло. Это такой у него жест доброй воли — зайти по пути из душа в прачечную и захватить с собой постиранное бельё для Кёрли, чтобы тому лишний раз напрягаться не пришлось. Как утренняя газета под ноги, только её вечерний эквивалент. — Я бы на твоём месте просто скинул всю эту бумажную волокиту на Дайске, — говорит Джимми, усаживаясь в своё кресло. Дай ему волю — и он бы закинул на панель управления ноги, одной пяткой отключив пару двигателей, а другой — систему подачи кислорода. — Он всё равно ни хрена целыми днями не делает. — Каким же я буду капитаном, если скину свою ответственность на кого-то другого? — Умным, — отвечает Джимми мечтательно, не сводя равнодушно прищуренных глаз с капитана глупого. Кёрли складывает листы с тестом пополам, прячет их под комбинезон и берёт с кресла любезно доставленную одежду. Прежде чем удалиться в душ и предаться размышлениям, он уверяет своего помощника, обезоруживающе улыбнувшись и подмигнув: — Именно таким ты бы и был. Довольный огонёк плещется в глазах Джимми, сам он почти урчит. Его эго питается красным мясом, первоклассной сочной мякотью. Если держать протянутую руку достаточно низко, он начнёт слизывать с неё красные капли, пройдётся шершавым языком по всем пальцам. Если держать протянутую руку достаточно долго, он начнёт тыкаться в неё мордой и просить добавки. Первые сутки Кёрли всё обдумывает. Заперевшись в своей каюте, спрятавшись подальше от любопытных глаз и надоедливых расспросов, он мерит комнату шагами и перечитывает письмо в попытке понять, какая такая этическая муха внезапно укусила его работодателей. Десятилетия коррупции, сотни случаев нарушения трудового законодательства, миллионы нелегально заработанных кредитов — грехов этой клячи хватило бы на целую документалку, а то и на две. Не будь рабский труд под строжайшим запретом, в Pony Express бы и его, не стыдясь, использовали. Было бы возможно одалживать у государства отбывающих срок заключённых, которым и страховка не нужна, и судиться в случае их внезапной смерти из-за неисправности оборудования никто не будет, они бы первыми побежали подписывать договор аренды. Полли говорит: «Все средства хороши, если на них не нужно много тратиться. Наш девиз — дешёво и сердито!» На вторые сутки Кёрли тянет время, с головой погружается в капитанские обязанности. Его рутина — это наблюдение, контроль за состоянием неслаженного, но рабочего механизма. Где-то упрямые запчасти нужно смазать, чтобы они продолжали крутиться, где-то надавить немного сильнее, чтобы чужеродная деталь встала на место, слегка ей по размеру неподходящее. На этом корабле всё тикает, звенит и гремит невпопад, но Кёрли и этот разлад может превратить в гармонию. Какофония — это неогранённая, первородная симфония. Он следит. Он анализирует. Он исправляет. Сидя за барной стойкой и полистывая упитанную книжку, в которой расписаны правила трудового распорядка Pony Express, Кёрли слушает, как увлечённо Дайске рассказывает Ане о своих клубных похождениях. Скользя взглядом по параграфу «Правила прохождения медицинских освидетельствований во время длительных космических перелётов», Кёрли замечает, как устремляется в пол взгляд Ани, стоит Джимми забрести в комнату. Мысленно помечая красным карандашом строчку: «Любые медицинские освидетельствования должны проводиться квалифицированным медицинским сотрудником, а их результаты — заверены его подписью», Кёрли любуется тем, как Джимми прожигает Аню разъярённым взглядом, как он пышет тяжёлой ненавистью, знакомой только хищникам, на уровне инстинктов чувствующим желание прокусывать шеи ничтожных в своей невинности ягнят. Захлопнув книгу, Кёрли встаёт, закидывает руку на плечи Джимми и со словами: «Пошли, здоровяк, поможешь мне траекторию полёта откалибровать», уводит того прочь от охотничьих угодий, прижимая к себе его горячее от лихорадочного уныния тело. Проходит треть последнего дня — и Кёрли решает, что время пришло. Он поднимается в комнату отдыха, желает всем доброго вечера. Аня и Дайске, сгорбившись над кофейным столиком, играют в «Монополию». Свонси сидит за столом и, периодически запуская толстую руку в пачку чипсов, делает вид, будто ему не хочется присоединиться к битве за фальшивые купюры и искусственное рыночное господство. Джимми здесь нет: он либо бродит по кораблю в попытке найти управу на свою скуку, либо завороженно смотрит на пиксельные астероиды в кабине пилота, представляя, что ловко лавировать между ними кораблю помогает не искусственный интеллект, а его умелые руки. Кёрли не прыгает с места в карьер: он вежливо интересуется, кто сейчас побеждает, а затем некоторое время стоит рядом и молча наблюдает, как скачут по полю тиранозавр Дайске и кошка Ани, как баснословные суммы ненастоящих денег тратятся направо и налево. Когда Аня попадает в тюрьму и раздосадованно фыркает, Кёрли говорит ей: — Можно тебя отвлечь? Дело срочное. Они удаляются в медотсек. Кёрли достаёт сложенное письмо, протягивает Ане. Та принимает его с характерным всем её действиям робостью, разворачивает листы и внимательно читает их содержимое, по привычке нервно покусывая нижнюю губу. Перечитывает снова, смотрит на дату. Хмурится. — Не хотелось бы клясть наших дорогих работодателей, но иногда организация у них просто отвратительная, — говорит Кёрли, осуждающе скрестив руки на груди. — Это письмо пришло только что. — А это значит, что мне нужно протестировать всех вас, посчитать результаты и составить отчёт до конца сегодняшнего дня… — подытоживает Аня. Кёрли сочувственно кивает. Проблема вот в чём: Джимми совершенно не умеет лгать. Он умеет тактично умалчивать, худо-бедно притворяться, но если задать ему конкретно сформулированный, крайне неудобный вопрос, в ответ получишь очевидное, наскоро слепленное враньё. Он слишком сильно раздражается, слишком сильно нервничает: его маска хорошего парня/дружелюбного весельчака/здорового и абсолютно адекватного человека начинает трещать по швам, а из-под неё наружу лезет уродливое, отдающее желчью и кровью нутро. Не всем понравится видеть, какой ты на самом деле, особенно если внутри ты покрыт гнойными волдырями и боевыми шрамами, отражающими то, насколько ты болен, насколько ты жесток. Кёрли помнит, каким Джимми был в начале своего пути. Видит его, когда закрывает глаза и ныряет в ностальгическое прошлое, на многие-многие годы назад. Вот он, маленький испуганный зверёныш, зажавшийся в угол, клацающий зубами и выгибающий спинку в попытке казаться больше, опаснее. Вот он, тихо следующий по пятам хищник, никудышно отрицающий тот факт, что насыщения ищет не только его животный желудок, но и его животное сердце. Кёрли взял его под своё крылышко, научил изображать одомашненность, помог ему обустроиться в мире, где всё напрашивается быть съеденным. Джимми — не идеальный ученик, но мастерство придёт к нему со временем. А пока он занят покорением своего первого пригорка, житель гималайских пиков посмотрит за ним сверху и в случае чего скинет вниз спасительную верёвку. Например, сейчас. — Давай я тебе помогу, — говорит Кёрли. — Протестирую кого-нибудь из ребят заместо тебя. Аня смотрит на него так, будто он предложил ей ограбить банк или застрелить человека. — Но в правилах сказано, что это моя обязанность, — возражает она, и Кёрли убивает в зародыше желание закатить глаза. Проблема вот в чём: Аня — человек не глупый. А ещё очень правильный, прямо-таки законобоязненный. Попытки Джимми отшутиться её не проведут: она сделает, к несчастью, правильные выводы и предоставит Pony Express неутешительный результат на блюдечке с голубой каллиграфической подписью. А прикрывать Джимми, подделав результаты, она, конечно же, не станет. Из соображений рабочей этики и по причине личной обиды. Потому и надо было немного на неё надавить. И если давления сжатых сроков для неё всё ещё мало, надобно надавить сильнее. Кёрли кладёт руку ей на плечо. Аня дёргается, мучается физически, чтобы заставить себя остаться на месте и не отпрянуть. Этими большими чистыми глазами и испуганной зажатой позой она напоминает крохотную газель, застывшую в свете машинных фар. Только вот этот хрупкий, безгрешный вид сыграл с ней злую шутку: есть люди, что при виде тошнотворной непорочности на своём пути вдавливают педаль газа в пол. — Аня. Я понимаю, что нарушать предписания — это неправильно, но если в Pony Express могут позволить себе такое неуважение по отношению к нам, то и мы имеем право ответить им той же монетой. Ты не должна перенапрягаться из-за их ошибок. Позволь мне помочь. Хотя бы с Джимми. Её большие круглые глаза становятся ещё больше и круглее от упоминания его имени. Увидь её Джимми сейчас — его бы натурально разорвало от злости, вот настолько уязвимой она сейчас выглядит. Возможно, Кёрли стоило быть немного повнимательнее, немного расторопнее, и тогда этой досадной ошибки не случилось бы. Возможно, Кёрли стоит немного сбавить градус самонадеянности, сделать поводок чуть покороче, чтобы ситуация не стала ещё хуже. Он разберётся с этим позже. У него всё под контролем. — Ты ведь знаешь Джимми. Он не воспримет ситуацию всерьёз — начнёт шутить, давать ответы наобум, — а времени у нас в обрез. Но со мной он такого не выкинет. Меня он слушается. А ещё уважает, почитает, ценит, обожает, восхваляет и боготворит, чего тебе и другим агнцам на закланье понять в силу своей жертвенной природы не дано. Аня думает. Делает шаткий вдох, отводит взгляд, кусает губу. В конце концов, соглашается, демонстративно кивнув на письмо: — Давай я отсвечу тебе копию. Облегчение в её голосе предательски ощутимое. — А что это вообще за тест? — спрашивает Кёрли, дожидаясь, пока Аня распечатает ему второй экземпляр вопросов. Будто он не перечитал их все по нескольку раз, наворачивая круги по своей каюте. Будто он не репетировал, как будет отвечать на них за себя и за Джимми. Будто он никогда не видел этих вопросов раньше: до «Тулпара», до космонавтики. — SPR-III, дополненный, — отвечает Аня, кладя третий по счёту лист на сканер. — Широко используется для выявления антисоциальных черт характера. — Как думаешь, зачем в Pony Express хотят, чтобы мы его прошли? Этот вопрос Аня обдумывает, наблюдая за тем, как принтер медленно, сантиметр за сантиметром выталкивает из своего чернильного лона переваренный лист бумаги. — В последнее время участились случаи, когда суда терпят крушения по вине психоза членов экипажа. Долгая изоляция, стресс и конфликты давят на людей, пока рано или поздно они не ломаются и… не совершают страшные вещи. А если у человека изначально с головой не всё в порядке… Шанс того, что корабль уйдёт в кювет, азартно близится к ста процентам. — Мне об этом рассказала медсестра с «Пегаса» незадолго до нашего вылета, — продолжает Аня. — Их кораблю пришлось срочно вернуться на Землю, потому что механик уничтожил все запасы провианта. Когда его допросили, он сказал… что сделал это специально. Потому что хотел посмотреть, как экипаж медленно умирает. А, это. А ведь и правда, логично. И многое объясняет в мотивации алчных работодателей. Если грешник начал молиться, это не значит, что он встал на путь истинный. Он просто испугался. Кёрли видел, с каким отчаянием члены экипажа «Пегаса» умоляли Pony Express сменить курс полёта корабля в своём хаотичном, пропитанном ужасом письме. Кёрли видел остатки холодного страха в их печальных, потерянных глазах; страха, не прошедшего по прилёту на Землю, не растворившегося вместе с опасностью, глубоко и навечно засевшего в их израненных предсмертным опытом душах. Кёрли знает, что эти несчастные выжили только благодаря одному, чрезвычайно удачному стечению обстоятельств: механик, не отличавшийся терпением, привёл свой коварный план в исполнение слишком рано, когда Земля ещё виднелась в иллюминаторе. Всё это, по-хорошему, должно было заставить Кёрли задуматься о том, стоит ли его маленькая игра свеч. Но не заставило. Ибо он уверен в своей способности удержать буйное пламя в руках. В конце концов, за его плечами уже несколько удачных полётов с Джимми на борту. Непоколебимость своего контроля он уже доказал. — Значит, теперь они хотят обезопасить себя, поувольняв всех, кто представляет для них хоть какие-то риски убытков, — делает вывод Кёрли. Аня молча кивает. — Но знаешь, как говорят? Дорога ложка к обеду. Я понимаю, если бы они проверили нас до полёта, но прямо посреди него? Что же они нам предлагают, выбросить потенциальную угрозу в открытый космос? На это у Ани ответа не находится.

***

Если спросите у Кёрли, какое место он по праву считает своим полноценным владением, где чувствует неоспоримую власть и полную безопасность, где родились и живут его самые приятные (на данный неизвестной продолжительности момент) воспоминания, то он ответит, что это крошечная капитанская рубка в большой железной посудине, одиноко плывущей по космосу в тысячах километрах от Земли. Если зададите этот вопрос Джимми, он ответит то же самое. Это их личный тронный зал в маленьком царстве под названием «Тулпар», место концентрации силы, место решения судеб. Закрытый от чужого вмешательства совет избранных, полукруглый стол короля и его единственного верного приближённого. Эдем двух богов, отделённых от простых людей исключительным правом управлять курсом истории, опьянённых собой и чувством собственной значимости. Они здесь всё контролируют, и им это нравится. — Как по мне, это бессмысленно. — От этого «бессмысленно» зависит твоя зарплата, Джим. — Да знаю я. Но ситуация от этого менее тупой не становится. Серьёзно, какое им дело до того, как мы себя чувствуем? Из-за того что мы хандрим, корабль хуже не полетит. — Попробуй мыслить позитивно. Может, тебе дадут премию за стойкость характера. — Ага. Держи карман шире. Контрольная панель сияет ярко-зелёным цветом. Цветом безопасности, цветом стойкости, цветом уверенности, цветом «всё идёт по плану». Эта зелень окутывает Джимми, сглаживает его углы, скрывает угрозу. Эта зелень портит его природную красоту, полноценно раскрывающуюся только в тандеме с хищностью. Скучный обнадёживающий оттенок спокойствия ему не идёт. Смотрится неправильно, не сочетается с его грубым, неотёсанным стилем. Джимми должен купаться в красном, в цвете злобы, риска и хаоса. Джимми должен утонуть в алом, в цвете опасности, боли и жестокости. В багряном, в своей естественной среде обитания, он выглядит по-настоящему, заразительно живым. А Кёрли, видя его такого — пылкого, бодрого, настоящего — в очередной раз убеждается, что решение впустить Джимми в свою жизнь было одним из самых правильных в его жизни. Кёрли с нетерпением ждёт, когда этот полёт закончится, чтобы он снова мог позволить Джимми вкусить так красящей его свободы. Чтобы скинуть с него оковы обстоятельств и дать ему всласть нарезвиться в чистом поле возможностей. А сам он будет бежать рядом, наслаждаясь искренней благодарностью, на которую способны только те несчастные, потерянные создания, коих ты нашёл на дне, которым ты подарил новую, лучшую жизнь. Которым ты подарил себя. «Тулпар» был интересным экспериментом, бесспорно, и свою долю удовольствия Кёрли от него получил, но настало время двигаться дальше. В его жизни только одна константа, и это — отсутствие постоянности. — А без этого точно никак не обойтись? — Я знаю, как тебе не нравится, когда кто-то копается у тебя в мозгах, но, боюсь, это обязательно. — …хреново. — Не волнуйся. Я с тобой. Ты просто отвечай на вопросы, а я в случае чего помогу подобрать ответ. Справишься, дружище? — Справлюсь, — говорит Джимми, скрещивает руки на груди и отводит взгляд в сторону, подальше от приторно доброй улыбки и пронзительных тёплых глаз. Он всегда и во всём хочет казаться сильным, этот Джимми. Независимым и непоколебимым. Но Кёрли знает, что этого притворщика солнце так сильно не греет, как фирменное капитанское обаяние. — Готов? Тогда начнём.

Мне часто бывает скучно

— Ну… да? На этом корабле из развлечений только две настолки да пререкания Дайске и Свонси. Радио не считается, эта хрень возле Луны уже перестаёт ловить. Тут объективно нечего делать, только в потолок плевать. Скука. Это слово как нельзя лучше описывает их жизнь. Она — их общая нежеланная подруга, от которой они всё пытаются и пытаются избавиться, да вот только никак не получается. Она не понимает намёков, игнорирует прямые просьбы, глуха к мольбам и угрозам. Она — паразит, которого не получается вырезать, выжечь или вылечить таблетками; её можно лишь на время заглушить, выпив чего-нибудь крепкое, закинув в рот чего-нибудь увеселительное и отправившись творить что-нибудь безрассудное. Она — мучитель, она — надзиратель, она — своенравная, стервозная сука, но когда устанешь терпеть и попытаешься угомонить её раз и навсегда, дуло пистолета обнаружишь у собственного виска. Если Кёрли в силу своей изобретательности может найти на скуку хотя бы временную управу, то Джимми борьба с этой тираншей даётся с большим трудом. Её влияние видно невооружённым глазом, как симптомы затяжного гельминтоза: пустота в глазах, туман в мыслях, вялость, усталость, сумасбродность и в особенно плохие дни — отчаянная беспомощность. Она убивает его, эта жестокая сволочь. Жрёт его изнутри. Но именно ей, этой госпоже апатии, они всем обязаны. Она свела их, она скрепила их, она по сей день удерживает их вместе. Кёрли часто спрашивал Джимми, видя его на пороге своего дома, почему тот продолжает возвращаться, а Джимми, не находя сил для отрицания и притворного безразличия, каждый раз отвечал, что с Кёрли ему не так тоскливо. Так они и стали искать спасение в компании друг друга. Ну а что до корабля… на нём и правда бывает скучно. Скорее согласен.

Люди иногда говорят, что я бессердечен

— Прямо не говорили, но наверняка кто-то так думает. В мире полно неженок, которым лишь бы на что-нибудь обидеться. Кёрли видел это. Часто. Новое утро, одна и та же сцена. Какая-нибудь девчонка среднего уровня привлекательности, какую обычно легко подцепить парой мартини и ласковыми словами, настолько спешит убраться из квартиры, что даже не удосуживается как следует одеться: на ходу поправляет кожаную юбку, игнорирует сползающую по руке лямку лифчика, хватает верхнюю одежду одной рукой, туфли на шпильках — другой, и буквально вылетает во входную дверь. Джимми — злой, непонимающий, наполовину раздетый — бежит за ней следом, хватает её за руку, тянет обратно в квартиру и на повышенных тонах спрашивает, что на неё нашло. И эта девчонка — с уродливо смазанным макияжем, возмущенная до предела — даёт ему хлёсткую пощёчину и кричит, тыча длинным наманикюренным ногтем ему в голую грудь: Ты свинья. Ты идиот. У тебя нет базового понятия о том, как заботиться о ком-то, кроме себя самого. Ты грубый, примитивный мужлан. Бесчувственная мразь. Чёрствый мудак. Пошёл ты к чёрту. Даже не смей мне звонить. Она захлопывает дверь и громко топает босыми ногами прочь от злополучной квартиры. Джимми оборачивается, смотрит на диван, где только-только проснулся Кёрли, услужливо уступивший сладкой парочке свою двуспальную кровать, и говорит тоном потерянным и мрачным: — Я не понимаю, что я делаю не так. Они садятся завтракать и Кёрли учит его, как правильно притворяться любящим и заботливым. Скорее не согласен.

Бывает, когда я веду машину, я думаю о том, чтобы сбить другого человека

— Бредовый вопрос какой-то. Нет конечно. П-ф-ф. Для Джимми было не редкостью пропадать посреди ночи. Он тихо одевался, брал ключи и, не говоря ни слова, уходил из квартиры. Возвращался обычно под утро: частенько пьяный, иногда побитый, реже — под кайфом. Кёрли обычно находил его или отрубившимся на диване, или хнычущим на кухне, и во втором случае Джимми, сидя за столом в уличной одежде, долго-долго жаловался своему соседу о том, как жестоко обошлась с ним жизнь, как у него ничего не получается и что найти курево в хорошем соотношении цена-качества сейчас практически нереально. В один день Кёрли, вопреки обыкновению, нашёл Джимми на балконе. Тот только вернулся со своих ночных похождений и смолил сигарету, пустым взглядом уставившись в дом напротив. От него смутно попахивало спиртным и сыростью. Его руки тряслись. — Эй, Кёрли, — сказал он, не оборачиваясь. — Скажи, тебе когда-нибудь хотелось убить человека? Кёрли встал рядом, покачал головой. Джимми стряхнул пепел на улицу и продолжил: — Я ходил на собеседование в ту сеть фастфуда. Ну ты знаешь, эта, с большой красной буквой «M». Им человек на кассу нужен был, ну я и подумал: «Что сложного в том, чтобы записывать заказы и брать деньги? Я могу попробовать». Оделся прилично, пришёл вовремя. Меня встретил разодетый хмырь из отдела кадров, привёл в какую-то подсобку, начал вопросы задавать по типу «кем вы видите себя в будущем, почему выбрали нашу компанию», так далее и тому подобное. Я ему на всё честно ответил, он что-то там себе на бумажке начиркал, а потом как улыбнётся по-ублюдски и говорит: «Извините, блядь! Мы ищем соискателей с чуть более активной жизненной позицией!». Я сказал, мол, ничего страшного, я всё понимаю, а на деле хотел вырвать из его руки тупую позолоченную ручку и запихнуть ему в глаз по самый колпачок. Джимми затянулся, выпустил изо рта дым. Его грудь быстро вздымалась и опадала от плохо сдерживаемого гнева. — Я пошёл купить себе кофе. Передо мной в очереди стояла уродливая тётка с чихуахуа в сумочке. Она начала спорить с бариста, устроила скандал, минут пятнадцать орала и просила позвать менеджера, пока её собака всё лаяла и лаяла без остановки. Я хотел схватить эту тупую бабу за крашеные патлы и бить о прилавок, пока от её уродской рожи ничего не останется, а псину выкинуть вместе с сумкой на проезжую часть. Джимми кинул докуренную сигарету в переполненную пепельницу и достал из пачки новую. Предложил одну Кёрли. Тот не отказался. — Я хотел столкнуть в открытую канализацию мужика, который врезался в меня и не извинился. Я хотел перерезать тормоза на велосипеде идиота, обозвавшего меня фриком, чтобы он на полной скорости влетел в стеклянную витрину. Я хотел утопить в фонтане счастливую парочку, лобызающуюся в общественном месте. А потом я пришёл домой, взглянул в зеркало и осознал, сколько же ужасных вещей я хочу сделать с парнем в отражении. Они курили в тишине, глядя на оранжевый рассвет. Было тихо: только шумное дыхание Джимми и редко проезжающие мимо машины. Пара часов — и Кёрли нужно было выходить на смену, идти охранять от загребущих рук воров деньги верных вкладчиков. Но вместо того, чтобы пойти досыпать оставшееся время или заранее начать собираться на работу, он спросил: — Твой старик когда-нибудь брал тебя на охоту? Совершенно не согласен.

Я никогда не пытался принудить кого-то к занятию сексом

Джимми мрачнеет. Даже не так: он испуган. Он мечется взглядом от одного угла комнаты к другому, неловко кряхтя и откашливаясь в попытке выиграть время для поисков оправдания. Только он открывает рот, чтобы сказать что-то невразумительное, как Кёрли останавливает его небрежным взмахом руки. — Я тебя знаю. Ты не стал бы. Джимми коротко кивает. Конечно, он не стал бы. Совершенно не согласен.

Я никогда не нападал на кого-то с целью причинения вреда

— Отбиваться приходилось. Ты знаешь, как оно бывает: какой-нибудь алкаш нажрётся до посинения и полезет кулаками махать, просто потому что ему взгляд твой не понравился. Со стороны техники дерётся Джимми убого. Стойка отвратительная, напрочь отсутствующий баланс, приветливо открытый для контрудара корпус, предсказуемый язык тела, неправильная постановка кулака. Будь его основные соперники чуть менее пьяны, чем в дрова, у него не было бы ни шанса: отправился бы в нокаут от одного чёткого джеба. Его потолок — это проспиртованные драки за захолустными барами. Но вот его желание сделать больно… оно уже достойно похвалы. В нём так много прыти. В нём так много агрессии. В нём так много простой маскулинной беспощадности. Он бьётся так, будто от этого зависит его жизнь. Он бьётся так, будто очередной его противник — опухший пьянчуга с красной рожей и поросячьими глазками, как две капли воды похожий на других, будто под копирку сделанных алкоголиков — перерезал всю его семью и теперь обязан пасть жертвой кровавой вендетты. Было время, когда в добавок ко всему остальному, Джимми ещё и совершенно ничего не знал о сдержанности. Один косой взгляд, одно лишнее слово — и он не отстанет, пока кто-то из вас не поцелует асфальт. Кёрли научил его контролировать вспышки ярости. Кёрли помог ему обуздать пылкий нрав, показал как до поры до времени запирать его за обмотанными цепями дверьми. Но иногда Кёрли грешил тем, что специально зверя подкармливал. Тряс аппетитно пахнущим кровью стейком, пока тот не вырвется из закрытой на сотни замков темницы. Они ходили убивать время в бары, и Кёрли притворялся, что слегка перебрал. Он начинал громко подтрунивать над Джимми, сравнивать его неудачи со своими успехами и лезть на те территории их дружеского соглашения, вход на которые был строго-настрого ограничен. Джимми терпел, сжимая ручку пивного стакана до побеления костяшек, Джимми играл желваками и скрипел зубами, Джимми рычал предупреждающее «заткнись» и злобно скидывал руку Кёрли со своих плеч, а когда его терпение заканчивалось, он вставал и указывал на выход, многозначительно разминая кулаки. Они находили какую-нибудь пустую подворотню, они дрались. Кёрли, всё ещё притворяясь сконфуженным и пьяным, игриво пропускал удары и нарочито медленно уворачивался, но и бить в ответ не забывал, авторитетно сильно и трезво точно. Джимми подвоха не замечал, сражаясь с полной отдачей. А если и замечал, то предпочитал игнорировать, потому что потребность делать кому-то больно закрепилась в его организме на уровне биологических. Для Кёрли такие драки имели много практических смыслов, но главенствующим был один: по их окончании, когда они, устав и протрезвев, подпирали стены ноющими спинами, он доставал из кармана белый платок, по-джентльменски прижимал его к разбитому носу Джимми, успокаивающе поглаживая того по сальным волосам, и без слов, лишь скудной мимикой побитого лица, давал понять, что всё прощает. Найдёшь ли ты ещё одного человека, согласного терпеть твой гнев? Найдёшь ли ты ещё одного всепрощающего святого, готового мириться с твоим невыносимым характером? Цени то, что имеешь, Джимми. Цени меня, ведь я тебя не брошу, когда другие сбегут при первой же возможности. Совершенно не согласен.

Я часто срываюсь на других, чтобы выпустить пар

— Некоторые люди ни в какую не поймут тебя, пока ты не повысишь голос. Однажды за ужином Джимми сорвался на Дайске. Парень, в силу своей общительной натуры не выносящий тишину, решил рассказать, как живётся у него на родине, о ночной жизни людных, залитых светом неоновых вывесок кварталов, о красочных фестивалях и говядине, стоящей как крыло ракеты, но Джимми прервал его рассказ на середине, громко стукнув кулаком по столу, и сказал, что никому не интересно слушать, как выходец из богатенькой семьи тратит свои незаслуженные деньги. Однажды Джимми поругался со Свонси. На «Тулпаре» внезапно образовалась череда поломок — то автомат с едой перестанет работать, то экран в комнате отдыха забарахлит, то в вентиляции шумы какие-то появятся, — и вся ответственность за их починку свалилась на плечи единственного инженера-ремонтника в команде, причём его ассистент, после первой же попытки помочь доказавший свою бесполезность, был послан к едрене фене, откуда тактично решил не мешать. Джимми пришёл в очередной раз сказать Свонси, что где-то и что-то сломалось, Свонси в ответ проворчал, что ему на этом корабле за пятерых приходится впахивать, а остальные на жопе ровно сидят и без его помощи даже лампочку вкрутить не могут, на что Джимми разозлился не на шутку и прочитал ему целую тираду о том, что не все, извините уж, Ваше Высочество, у нас такие рукастые, как Вы, не все с отличием заканчивали университет починки всякой всячины, не все отработали на этом поприще два десятка лет и не всех отцы в детстве учили отличать крестовую отвёртку от шестигранной, так что завались, особенный наш, и иди выполняй свою работу. Однажды Джимми наорал на Аню. Он порезал руку (где и при каких обстоятельствах, уточнять отказался) и пошёл в медпункт, где медсестра к своему ужасу обнаружила, что рану придётся зашивать. Когда от трясучки у неё не получилось вставить нитку в иголку даже с пятой попытки, Джимми не выдержал и начал покрывать её всеми известными ему матами, в процессе не забывая активно жестикулировать, отчего кровь разбрызгалась по всему медотсеку. В итоге Кёрли пришлось вспоминать курсы медподготовки и самостоятельно оказывать ему первую помощь, а потом напоить бедную Аню успокоительными и помочь ей отмыть рабочее место. Джимми постоянно кричит на Кёрли, причём спектр причин самый различный. Руль на стороне второго пилота не поворачивается — Кёрли виноват, вода горячая в душе закончилась — Кёрли виноват, моя жизнь не имеет смысла — Кёрли виноват, я тебе не цирковая собачка — Кёрли виноват. Но капитан-то знает, как своих подчинённых заставить замолчать, когда достаточно просто выслушать их гневное нытьё, а когда нужно заткнуть им рты чем-то посолиднее. Скорее не согласен.

Большинство моих проблем происходят оттого, что люди просто меня не понимают

— Ты сам знаешь. Да, Кёрли знает. Бедный Джимми. Гонимый Джимми. Непонятый Джимми. Отвергнутый родителями, одноклассниками, работодателями, немногочисленными коллегами, психологами-специалистами, любовными интересами, случайными прохожими. Опечаленный Джимми, согнувшийся под тяжестью незаслуженных, неправдивых ярлыков. Одинокий Джимми, брошенный всеми, к кому он тянулся. Виноватый Джимми, превращённый в монстра руками злого общества. Жертва. Великомученик. И тут к нему, словно ангел на крыльях божественного вмешательства, спускается Кёрли. Его спаситель. Его отрада. Кёрли, который его не осудит. Кёрли, который его поддержит. Кёрли, который подарит ему деньги, дом, работу и счастье, вылечит от зависимости и оградит от мыслей о смерти. Кёрли, который его не бросит. Кёрли, который его поймёт. А в ответ ему нужно всего ничего. Лишь та любовь, которую ты не смог реализовать. Вся та любовь, которую отвергли твои родители, друзья и потенциальные партнёры. Огромные запасы забродивших за годы забвения чувств, запертые глубоко внутри твоего сердца. Это отличная сделка. Это прекрасный пример симбиоза. Скорее согласен.

***

Свонси выходит из медотсека, бормоча что-то про «грёбаные тесты», желает капитану спокойной ночи и направляется в сторону спальных помещений. Кёрли ждёт несколько секунд, тихонько стучит в дверь и заходит внутрь. — Ну как ты, справляешься? — Почти закончила. — Отлично. А я принёс результаты Джимми. Я даже посчитал все баллы по инструкции, так что тебе остаётся только записать цифры в отчёт. Спешу обрадовать: наш второй пилот абсолютно здоров и никакую подрывную деятельность не замышляет. Аня берёт результаты Джимми, пробегается по ним взглядом и натянуто улыбается. — Просто замечательно, — говорит она и вздыхает. Медотсек не нравится Кёрли, потому что он представляет собой полную противоположность капитанской рубки. В нём слишком просторно, слишком светло, слишком мало контроля над ситуацией. Кёрли здесь не властитель; королева этих суверенных земель — Аня, и пока он здесь, ему приходится уважать её власть. Да, он всё ещё управляет курсом движения корабля, но она держит в своих бледных руках его здоровье: образуется локальная система сдержек и противовесов, а с ней — необходимость уравнивать полномочия её частей. Тот факт, что в этих неприятно откровенных светлых стенах приходится доверять свою судьбу кому-то другому, заставляет Кёрли чувствовать терпкое бессилие. Морской пейзаж на экране не умиротворяет: лишь кажется, будто ты застрял посреди бескрайней толщи воды на милость знойному солнцу. — Готова отправлять отчёт? — Ты не исключение, Кёрли. Тебя тоже нужно протестировать. — Точно. Совсем из головы вылетело. Хочешь, я сам отвечу на вопросы? Уверен, так будет быстрее. — Для полноты картины мне нужно видеть реакцию, сопровождающую твои ответы. Чтобы понять, лжёшь ты или нет. — Клянусь честью капитана, эти губы не обронят ни слова лжи. — А… что насчёт Джимми? Как он отвечал на вопросы? — Со всей честностью и уверенностью. Кёрли садится за стол напротив Ани, гордо держа спину прямо, сложив руки на коленях. Открытость и готовность идти на сотрудничество — признак надёжного человека. — Хорошо. Первый вопрос.

Мне быстро всё надоедает

— Раньше я часто менял профессию, потому что пытался найти своё призвание в жизни, но сейчас, как видишь, остепенился. Так что нет, скорее не согласен. Когда-то Кёрли, как и любой воспитанный строгим, но мудрым отцом мальчуган, верил, что жизнь прекрасна в своей рутинности. Счастье кроется в стабильности: найди хорошую, несложную работу, красавицу-жену, нарожайте детишек и живите припеваючи в небольшом двухэтажном домике, и пусть каждый день будет прост, обыкновенен и в точности повторяет предыдущий. Нормализовать нужно не бесконечную погоню за счастьем, а бесконечное топтание на одном месте: просидишь в своём уютном маленьком кругу достаточно долго, и никаких других радостей тебе уже никогда не понадобится. Кёрли верил в философию своего отца и честно старался её придерживаться. Устроился на высокооплачиваемую должность в известной компании, заделался самым что ни на есть настоящим воплощением обыденности — офисным клерком, как запрограммированный робот на производственном станке выполнял одну и ту же работу, переводя тонны бумаги на протоколы и сверки, а по пятницам в короткие моменты дозволения ходил с коллегами выпить, отдохнуть и опробовать кандидатов на роль любви всей своей жизни. Его жизнь была такой серой, что отец, отошедший в мир иной почётным семьянином, заядлым трудоголиком и никем более, в гробу бы перевернулся от гордости. Сын не смог пойти по стопам отца и умереть никем, обманываясь мыслью, что такое бессмысленное существование чего-то стоило. Сын хотел умереть, будучи до краёв переполненным впечатлениями, нафаршированным самым разнообразным опытом. Сын уволился со своей работы, когда ему хотели предложить место повыше, поприбыльнее, и отправился на поиски своего места под солнцем. А Земля ведь вращается. Свет солнца никогда не остаётся на одном месте. Погреешься чуть-чуть, и беги ловить его дальше. Кёрли открыл в себе страсть к опасности и вступил в армию, но романтика сражений и легкодоступного оружия не смогла пересилить тягости жизни по чёткому расписанию. Зарекомендовав себя как крепкого, надёжного бойца, Кёрли устроился охранником в банке, надеясь, что однажды ему повезёт и рабочие будни скрасят внезапные грабители, но этого, увы, так и не произошло. Не оправдала себя и роль вышибалы в ночном клубе: дебоширы быстро теряли свой пыл, завидев его обтянутые чёрной майкой мускулы, а те, кого одним видом было не запугать, быстро теряли уверенность от удара в солнечное сплетение. Потом Кёрли возил взрывоопасные грузы. Был надзирателем в тюрьме. Даже попробовал себя в искусстве и спорте. А сейчас он — капитан космического корабля. Джимми часто с горькой иронией подмечает, что пока он одну работу не может найти, Кёрли меняет их, как перчатки, но знай он, что кроется за такой непостоянностью, вряд ли стал бы завидовать. Или стал бы. Потому что чужие проблемы всегда кажутся нам вкуснее собственных.

Я мягкий человек

— А можно узнать, что конкретно в данном случае значит «мягкий»? — Отзывчивый, добрый. Сопереживающий. — Тогда совершенно согласен. В мою смену никто не останется без помощи. Кёрли достаточно быстро понял, что все люди без исключения — от больных нарциссов с распухшим чувством собственной значимости до убеждённых пессимистов с крепкой уверенностью в собственной никчёмности — терпеть не могут безразличие. Они любят иметь какой-то (и желательно немалый) вес в чужих глазах. Они хотят быть удостоенными внимания. Так что если ты хочешь этим людям понравиться, если хочешь этими людьми воспользоваться, докажи им их собственную значимость. Учиться сочувствию было непросто. Оно, как и всякая нелюбимая работа, давалось в тягость. Тебе нужно не просто слушать, тебе нужно вникать в то, что тебе говорят, пропускать через себя проблемы, до которых тебе нет дела, чувства, которые ты не понимаешь. Тебе нужно не просто вовремя кивать, тебе нужно отвечать внятно и по делу, сложными, пропитанными жалостью предложениями. Тебе нужно не просто стать губкой для слёз, тебе нужно быть готовым идти на жертвы: делать то, что тебе невыгодно, неудобно или попросту противно. Всё, чтобы они тебя полюбили, эти голодные до внимания люди. Прозанимаешься этим достаточно долго — и выведешь искусство притворства в абсолют. Руки как по команде начнут вытягиваться вперёд, чтобы страдальцы ныряли в твои объятия. Брови, губы и глаза рефлекторно начнут изображать печаль, когда рядом кто-то всхлипывает. Мозг, как обученная по методичке для эмпатов машина, начнёт выбирать из базы заранее заготовленных слезливых фраз те, что лучше всего подходят в данной ситуации. Ты окажешься на расстоянии вытянутой руки от чувства, которого не знаешь. А потом, когда твой друг будет выблёвывать свои кишки в унитаз, находясь в таком состоянии, когда ему не только на твоё сочувствие, но и на твоё существование в целом плевать от боли, ты обнаружишь, что брови твои ползут вниз сами собой, что губы твои без спросу сжимаются в тонкую линию. И задашься ты, озадаченный и смущённый, следующим вопросом: Я настолько привык притворяться, что делаю это даже в отсутствие аудитории, или мне пора начинать волноваться?

Я могу заставить человека сделать всё что угодно

— Мне часто говорят, что перед моим обаянием сложно устоять. Скажи, я бы смог уговорить тебя, например… прыгнуть с парашютом? Или… о, знаю! Навести беспорядки в ящике с инструментами Свонси? Аня смеётся. — Если насчёт первого я бы ещё подумала, то второе однозначно нет. — Тогда полностью согласиться не могу. Каждый человек, наделённый хотя бы толикой власти, рано или поздно захочет узнать, насколько далеко она распространяется. Как глубоко пролегает верность моих подчинённых? Что представляет для них моё слово — закон, предписание или всего лишь рекомендацию, которую можно безбоязненно пропустить мимо ушей? Смогу ли я заставить их отринуть свою сущность в угоду моим желаниям? Чем я владею — их телами или их волей? Кёрли привык считать себя уверенным человеком, но некоторые вещи, важные вещи, требуют постоянного подтверждения. Два раза в месяц они с Джимми отправляются на охоту. Одеваются во что-нибудь старое, неприметное, опускают пониже козырьки кепок и едут в самый неблагополучный район города, в место скопления человеческой грязи и втоптанных в помои судеб. Бродят по коричнево-серым улочкам, исписанным безуспешными попытками постичь искусство, караулят узкие проходы между заброшенными домами, высматривают добычу. Кролики, лисицы, бобры. Бездомные, проститутки, наркоманы. Кто-то слабый. Кто-то незначительный. Тот, кого не будут искать. Тот, на ком можно отыграться за унижения со стороны людей, которым ты не можешь запихнуть ручку в глаз или утопить в фонтане. Никому не нужная и забытая дичь, которую никто не поднял с низов на вершину пищевой цепочки. Пока Кёрли караулит, Джимми отрывается по полной. В ход идёт всё: кулаки, пинки, зубы, словесные оскорбления; плевки, швырки, ногти, психологические унижения. Иногда попадаются те, кого Джимми знает по своему уличному прошлому, и печь его ярости разгорается сильнее. Иногда это лишь похожие на его старых знакомых невезунчики, но видящий в серо-бело-красном фильтре хищник не видит причин сбавлять обороты: добавочной жестокости на всех хватит. Когда его руки по локоть в крови, когда добыча даже скулить уже не может, когда подошва ботинка готовится встретиться с испорченным мясом, Кёрли кладёт руку на плечо зверя и говорит: — Хватит. И Джимми, трясущийся от гнева и жажды крови Джимми, замерший в шаге от пропасти Джимми, медленно ставит ногу на красный асфальт и снова становится человеком. Они возвращаются в машину. Едут домой. Моются. Садятся за стол. На ужин — паста. Кёрли приготовил. Абсолютная власть кроется не в вещах, которые ты можешь заставить кого-то сделать. Абсолютная власть — это довести до точки кипения и остановить прямо перед взрывом.

Я бы не стал врать о свойствах товара, даже если бы очень старался его продать

— Совершенно согласен. Это в крайней степени нечестно по отношению к покупателю. На собеседование в Pony Express Джимми пришёл в свежевыглаженном костюме, с аккуратной уложенной стрижкой, узлом «Элдридж» на галстуке, отполированными ботинками, да к тому же побритый, напшиканный дорогой туалетной водой и совершенно трезвый. Он даже улыбнулся, когда пожимал директору руку. И даже не вымученно. Стоявший рядом Кёрли, гордо презентующий своего друга начальству, сказал, что Джим — парень ответственный, умелый, в технике разбирается прекрасно, в пространстве ориентируется отменно, с компьютерами дружит, держит себя в отличной физической форме, крайне дружелюбен, совсем не конфликтен, правила соблюдает, традиции чтит, уважает каждого без исключения и готов работать с полной отдачей. Наплёл с три короба, в общем.

Я совершал противозаконные действия

— Совершенно не согласен. Меня воспитывали законопослушным человеком. Когда человек разочаровывается в науке, он обращается к религии. Когда человек разочаровывается в Боге, он обращается к Дьяволу. Когда человек разочаровывается в законе, он обращается к криминалу. Для Кёрли это был не самый желанный, но естественный шаг. Ему хотелось почувствовать эту пряную, манящую тревогу. Идти по улице и ощущать, как пристальные взгляды прохожих буравят его спину. Проскальзывать в метре от полиции, стараясь сохранить невинный вид. Бояться быть пойманным, сотрясаться от мыслей о наказании, страшиться последствий. Понять, каково это: проходить между противокражных рамок в магазине и с замиранием сердца ждать, что они запищат. Он устроился курьером. Походил по подворотням, потёрся у облезлых стен с заинтересованным видом, поспрашивал местный контингент о способах быстро заработать, и предложение в лице коренастого серокожего дилера само его отыскало. Ему всё быстро объяснили, всучили пакеты, обвёрнутые в несколько слоёв скотча и других пакетов, и отправили бродить по оживлённому району, потому что из всех работников этого маленького предприятия только Кёрли выглядел, как нормально функционирующий член общества. Всё было… приемлемо. Не сказать, что адреналин в его крови кипел как бурная река, но в груди даже что-то приятно покалывало, когда мимо места сделки проносились машины с мигалками или покупатели начинали слишком громко выражать негодование из-за цены товара. Но авантюра эта быстро доказала, что она — развлечение кратковременное. На третьи сутки Кёрли стало скучно. На третьи сутки он встретил Джимми. В проулке между прачечной и китайской забегаловкой, в крохотном тусклом прямоугольнике, где воняло мочой, мусором и чем-то мёртвым, лохматый, одетый в рваные джинсы и тёмно-зелёную куртку парень преградил Кёрли выход. Трясущимися руками этот парень вытащил из кармана складной нож, обнажил лезвие и хриплым, еле слышным голосом потребовал отдать ему пакет. В его глазах, полуприкрытых неухоженной чёлкой, было пусто. Ему было нечего терять. Кёрли поднял руки в успокаивающем жесте, сделал шаг назад. Парень с ножом качнулся за ним следом. Он был в отчаянии, но не в том, что свойственно пропащим наркоманам: если те дёргаются, кричат и жаждут, то этот еле двигается, не дышит и, кажется, уже ничего не хочет. Это было ново и это было знакомо. Кёрли видел в его взгляде то, что каждый божий день видел в собственном: Всепоглощающее уныние. — Попробуй отними, — сказал Кёрли, и парень, зарычав, с неожиданной резвостью бросился вперёд. В тот момент Кёрли впервые по-настоящему испугался за свою жизнь. В тот момент Кёрли понял, что стоять на грани — это невероятно пьянительный опыт. Он еле успел отскочить, ударился спиной о стену. Разогнавшийся парень чуть не впечатался в мусорный контейнер, но успел вовремя остановиться, развернулся и снова попытался вспороть Кёрли брюхо, скорчив при этом невероятно выразительное, неистово яростное лицо. Выбить нож из его хилой хватки не составило никакого труда. Но парень на этом не остановился. В ход пошли кулаки. Кёрли не бил в ответ, лишь ставил блоки и уворачивался настолько, насколько позволяло ему узкое пространство поля боя. Парень, незнакомый с концепцией драк, но движимый инстинктивным желанием столкнуть свои кулаки с чем-то живым, породить хруст и услышать болезненные вдохи, кидался на него, не зная жалости. Молодой необученный хищник, оставленный один в дикой природе. Выживающий в суровых землях детёныш, руководствующийся лишь своими животными желаниями, преданный разумом, ведомый голодом. Волк, тигр, лис и лев; бешеный, но излечимый, поддающийся дрессировке. Вот кто он, этот парень. Вот, кого Кёрли всё это время искал. В очередной раз промахнувшись, он упал, этот неогранённый алмаз, и больше не захотел подниматься. Не сумев найти спасения в химических грёзах, он обвил руки вокруг своих плеч, этот опечаленный страдалец, и впился отсутствующим взглядом в землю. До глубины души поражённый, он неверяще поднял взгляд, этот приверженец дикой подозрительности, когда заветный пакет упал рядом с ним. — Если ты ещё не понял, денег у меня нет. — Бери бесплатно. Заслужил. Парень невесело усмехнулся. — В чём подвох? — Нет его. Просто человек я хороший. — Хорошие люди не торгуют наркотой. — Не торгуют. Раздают задаром. Парень неуверенно взял пакет, осмотрел его. Дёрнулся в сторону, когда Кёрли протянул ему руку, но, подумав немного, всё же позволил поднять себя на ноги. — И как тебя звать? — Тебе-то какая разница? — Простая вежливость. — Вот и я тебе просто вежливо говорю не доёбываться. — Ладно-ладно. Дай только последний вопрос задам. — Ну? — Тебе есть где переночевать?

Главный смысл моей жизни — получить как можно больше удовольствия

— А разве не все этого хотят? — Все, но в разной степени. Для кого-то погоня за удовольствием превращается в нездоровую одержимость. — Хорошо, что я знаю меру. Ах, космос. Бесконечные неисследованные просторы. Мечта каждого человека, амбициям которого тесно на крохотной Земле. Им бы такое полотно, которое будет растягиваться и растягиваться, чтобы можно было уместить на него все свои фантастические идеи, и даже место ещё останется. Сколько невероятных открытий ожидает человечество в этой чёрной звёздной пустоте. И примерно столько же в ней поджидает опасностей. Метеоритный дождь, к примеру. Смертоносная смесь железа и никеля, что влетит на огромной скорости в корпус корабля, без проблем пробьёт его обшивку и с корнем вырвет двигатели. Или горячие звёзды, способные за считанные секунды расплавить космическое судно, как микроволновка — шоколадный батончик. Или, в лучших традициях научно-фантастических ужасов, инопланетная угроза: какие-нибудь чужие и хищники пролезут внутрь, к ничего не подозревающему экипажу, поселятся в вентиляции, а потом одной прекрасной ночью отложат зелёные склизкие яйца горе-космонавтам в глазницы. Столько шансов улететь и никогда больше не вернуться назад. Ну разве это не прекрасно. Новость о том, что Кёрли заделался астронавтом, Джимми воспринял плохо, хотя изо всех сил старался показать, что ему плевать до глубины души. Что ему совсем, вообще, ну вот конкретно фиолетово. Что его совершено не волнует перспектива надолго остаться одному, ведь, по большому счёту, он будет только в плюсе: теперь у него есть целая квартира, гора денег и, самое главное, никем не ограниченная свобода. Только вот самого главного в этой формуле нет. — Это всего на пару месяцев, Джим, — успокаивал его Кёрли, которому ради душевного спокойствия друга пришлось отвоевать себе самые короткие по продолжительности полёты. — А потом что? — А потом… двухнедельный отпуск и ещё пара месяцев. — Круто. Привезёшь мне магнитик с Марса? Он привёз ему магнитик с Полли, но Джимми подарок не оценил. Полёты, к сожалению, оказались достаточно однотипными и скупыми на происшествия. Порой, созерцая полоток с кровати своей каюты, Кёрли даже забывал, что на самом деле летит в тысячах километров от Земли, в тысячах километров от привычной ему жизни. Ему казалось, что он ночует в самом обыкновенном мотеле, что наутро он выйдет из своей комнаты и увидит голубое небо, траву и солнце, причём не огромную раскалённую звезду с заглавной буквы, а маленький оранжевый шар с прописной. Одной ночью Кёрли, так и не сумев уснуть после часа безрезультатного ворочания в постели, пошёл прогуляться по кораблю. Называлось его тогдашнее место работы «Бурак», и в отличие от других кораблей Pony Express, вместо экрана в комнате отдыха там было установлено большое окно. Большую часть времени космический пейзаж красочностью не отличался — чернота и, если повезёт, периодические проблески звёзд, — но зато такая минималистическая обстановка способствовала размышлениям. И вот Кёрли стоял, смотрел в окно и ждал, когда в опасной близости от корабля пролетит какой-нибудь астероид или неопознанный летающий объект, и внезапно космическая пустота навела его на интересную мысль. Угроза ведь не всегда должна исходить снаружи. Угроза может взяться изнутри. Что, если на корабле окажется не совсем стабильный психически человек? Что, если этот человек внезапно возьмёт и саботирует полёт? Что, если этот ненормальный поставит жизнь каждого члена экипажа под угрозу? Что, если все из-за него умрут? Не умрут. Бравый капитан не позволит этому случиться. Он остановит негодяя. Он будет держать его в узде. Это ведь идеальный баланс риска и безопасности. Это полностью контролируемая прогулка по лезвию ножа. Это не только приятная близость смерти, но и приятное ощущение власти. Это как запустить голодного хищника в загон с курами, но держать его на поводке. Доказательство силы. Доказательство могущества. — И каков твой ответ? — Пожалуй… скорее не согласен.

***

Эй, Кёрли. Скажи, что ты чувствуешь? Что ты чувствуешь, когда кто-то сидит перед тобой на коленях? Что ты чувствуешь, когда запускаешь руку в спутанные волосы и тянешь вверх? Твой рот наполняется слюной, когда ты видишь оголённую шею? Твои зубы ноют от желания в неё вонзиться? Джимми расстёгивает верхушку комбинезона, скидывает её со своих плеч. Стягивает с себя кофту, кидает на пол. Рядом с кроватью шуршит одеждой Кёрли. Корабль неприлично громко гудит. Мне всегда было интересно примерить на себя твою шкуру. Всегда было интересно узнать, насколько сильными должны быть эти чувства. Насколько пьянящими должны быть эти чувства. Насколько ослепляющими, оглушающими должны быть эти чувства. Раз ты не видишь и не слышишь, как мучается человек у твоих ног. Следом идут ботинки, нижняя часть комбинезона, штаны, носки, трусы. Всё небрежно накидано вместе, в одну большую неаккуратную кучу. Джимми смотрит на неё, и его нутро издевательски чувствует что-то, похожее на родство. Ведь он сам — одно большое неаккуратное недоразумение. Как и вся эта ситуация. Как и всё это действо. Я решил, что не хочу гадать. Я решил, что хочу испытать это сам. Я отправился на поиски ответа. И я нашёл его. Представляешь? Он как заезженная пластинка. Повторяет одно и то же снова и снова. Касается большими горячими руками и шепчет: Молодец. Умница. Ты лучший. Ты умный. Красивый. Желанный. Способный. Уверенный. Тёплый. Мягкий. Приятный. Восхитительный. Умопомрачительный. Великолепный. Идеальный. Говорит то, что люди хотят от него услышать, чтобы они делали то, что он хочет. А эти люди… Что ж. Они достаточно тупые, чтобы каждый раз на это вестись. Ты чувствуешь себя высшим существом. Вроде Бога. Вроде монарха. И это неплохо так кружит голову, да. Но тут дело, скорее, даже не в том, кем себя возомнил ты. А в том, кем ты считаешь человека у своих ног. Там уже не человек. Там челядь. Инструмент для удовлетворения твоих потаённых желаний. И теперь я понимаю, почему ты игнорируешь терзания. Потому что когда ты там, наверху, тебе нет никакого дела до тех, кто ниже. И это явление исключительно естественное. Я испытал его, я им проникся. Но знаешь, что? Джимми упирается лицом в подушку, и глохнет его голос, глохнут его мысли. Меньше тебя винить я от этого не стану.

***

Дура. — Капитан, с днём… Ох ты, куда Вы так несётесь? Идиотка. — Ну, с праздничком! Кёрли? Эй! Тупая. Сука. — Погоди! Кёрли со всей дури открывает дверь в медотсек, влетает внутрь. Аня, сидящая за столом, испуганно дёргается и непонимающе смотрит на него своими огромными глазами-блюдцами, прижимая руки к груди так, будто её сейчас удар хватит. Она вопросительно открывает рот, когда Кёрли закрывает за собой дверь. Её лицо почти комично бледнеет, когда Кёрли опускает ручку замка. В два больших шага он оказывается у стола, бьёт по нему ладонью и шипит, хотя хочется орать так, чтобы весь корабль услышал: — Чем ты, чёрт тебя подери, только думала?! — Я… Я н-не понимаю… Да ничем эта тупица не думала. Потому что ей нечем! В голове у неё пусто! Ни мозга, ни опилок, ни хрена там нет! Постучи ей по лбу и услышишь, как звук эхом отскакивает от стенок её черепа. Прислонись к уху и услышишь, как внутри её башки гуляет ветер. — Ты хоть понимаешь, как ты всех нас подставила?! Ты хотя бы на секунду задумывалась о последствиях?! — Кёрли, о чём ты… — Я ведь просил тебя подождать. Я ведь сказал, что со всем разберусь. Так почему ты меня не послушала?! Зачем начала своевольничать?! Испуганное лицо Ани на мгновение приобретает оттенок крайнего замешательства, а затем, неожиданно — крайнего возмущения. Что вообще удивительно для человека её характера и столь податливого склада ума. Кёрли ожидал, кто она к этому моменту уже упадёт на пол, сложит ручки над головой в форме крыши и будет тихо попискивать невнятные оправдания и жалобные извинения, трясясь так, будто оказалась голышом на тридцатиградусном морозе. Но нет. Анечка встаёт из-за стола, Анечка заглядывает Кёрли прямо в глаза, Анечка говорит, подбоченясь: — Сколько я ещё должна была ждать? Сколько я ещё должна была терпеть? Серая мышка показывает зубки. Ягнята отращивают рожки. Очень поэтично. Совершенно не к месту. — Я бы всё уладил, — говорит Кёрли, но вместо того, чтобы сожалеть и раскаиваться, Аня качает головой. — Когда, Кёрли? Когда? Я говорила тебе, столько раз говорила, но ты ничего не сделал. Зачем ты покрываешь его? — И ты решила, что если нажалуешься начальству, то всё исправишь? — Да как же ты не поймёшь? У нас псих на борту! Мы все в опасности! — О, так ты у нас, значит, спасительница? Героиня! Благодетельница! Мессия! Святая мученица! Сама выберет вам вашу судьбу, не благодарите! Ничего решать не надо, она уже взяла на себя это тяжкое бремя! Ну разве она не молодец? Давайте погладим её по голове и все дружно попросим прощения! Кёрли тяжело сдерживать смех. Злорадство вперемешку с желчью рвётся наружу уродливыми хрипами. Аня смотрит на него так, будто это он здесь болен. Будто это ему в голову приходят наиглупейшие идеи. — На что ты рассчитывала, м? — спрашивает Кёрли, наклоняясь к ней вплотную, чтобы она, эта смелая маленькая мышка, могла разглядеть в его глазах всё, что невозможно выразить словами, все надёжно запертые побуждения, с которыми ей никогда и ни при каких обстоятельствах не захочется сталкиваться. — Вот ты нажаловалась, а потом что? Прилетает космическая полиция и забирает Джимми в тюрьму для космических преступников? Или нас заставляют открыть шлюз и выбросить его наружу, как космический мусор? Или, может, Pony Express тут же отменяют доставку и мы скорым рейсом за недельку добираемся до Земли? Кёрли достаёт из кармана мятый лист бумаги, разглаживает его по мере возможного — резко, зло, демонстративно — и буквально впихивает Ане в руки. — Не первое, не второе и не третье, дорогая моя. Вот единственное, чего ты добилась.

Капитану грузового судна «Тулпар»

Благодаря своевременному признанию сотрудника, пожелавшего остаться неизвестным, нам стало известно, что Вы ослушались прямого приказа предоставить достоверную информацию о психологическом состоянии членов экипажа, а равно поставили под угрозу сохранность доверенных Вам судна и товара. Кроме того, проанализировав текст вышеуказанного признания, мы пришли к выводу, что имел место сговор с целью укрывательства опасного индивида, за что, согласно новым положениям Устава Pony Express, предусмотрена высшая степень коллективной ответственности. Контракты каждого члена экипажа будут аннулированы по окончании полёта. Компенсационные выплаты не предусмотрены.

Pony Express

P.S. К письму прилагаем составленную нашими специалистами памятку на двух листах «Как вести себя в присутствии психически нестабильного человека». Настоятельно просим внимательно ознакомиться и не совершать действий, способных спровоцировать опасного индивида. Вот теперь она напугана. Вот теперь она трясётся. Вот теперь она смотрит на Кёрли умоляющими, влажными глазами. Уже не такая смелая, а? Уже не такая спасительница? Уже рождаются в твоей тупой пустой башке первые мысли? С пробуждением! — Не рассказывай ему, Кёрли… — шепчет Аня дрожащими губами, прижимая к груди злосчастный лист бумаги. Ещё немного и её подведут ноги. — У нас не получится держать это в секрете. — Пожалуйста… Он убьёт меня… — А раньше ты об этом не подумала? Мы все должны испробовать горечь последствий наших действий. Кёрли хочет рассказать им всё, как есть. Собрать весь экипаж за столом в честь дня рождения капитана, выслушать поздравления, всех сердечно отблагодарить и попросить уделить минуточку внимания Ане. Кёрли хочет заставить её встать ногами на стул и громко, чётко, с выражением зачитать содержимое письма; с гордостью, как поэму собственного сочинения. Кёрли хочет увидеть, как постепенно меняются выражения лиц присутствующих, как Джимми вскакивает с места и хватается за нож, как Свонси и Дайске еле удерживают его на месте, пока Аня громко рыдает в углу. А потом Кёрли сказал бы чудодейственное «хватит» и отрезал всем по куску торта. В конце все поют ему песенку. Но Кёрли придётся подсластить пилюлю. Иначе возникнут вопросы, что ещё за сговор и какой такой опасный индивид. У Джимми будут проблемы. А Кёрли не хочет, чтобы у Джимми были проблемы. Поэтому, разрезая ножом рыхлый торт, Кёрли невзначай говорит, что их всех уволили просто так. Без объяснения причин. Pony Express просто отправили письмо, свалили на них такую новость и сказали: «Делайте с этим, что хотите». И не виновата в этом тактично молчащая Аня, завороженно высматривающая узоры в своей пустой тарелке. Никто не виноват, жизнь просто несправедлива. И вроде как хорошо всё идёт, Свонси даже причину увольнения правдоподобную придумывает, молодец какой, но когда очередь высказаться доходит до Джимми, всё оказывается не так радужно. Он винит во всём Кёрли. Как удачно для тебя всё вышло. Единственный, кто выберется из этого дерьма чистеньким. Ты ведь этого и хотел, да, мудила? Пока все будут концы с концами сводить, ты пойдёшь дальше, новые вершины покорять. И ведь ни в чём виноват даже, считай! Просто так неудачно сложились обстоятельства! Просто не повезло! Просто бросишь нас. Просто бросишь меня. С днём рождения, ёб твою мать. Глядя на то, как агрессивно Джимми запихивает в рот куски торта, как глотает их, не жуя, как обиженно отказывается встречаться с ним взглядом, Кёрли впервые чувствует, что теряет контроль над ситуацией. И ему это не нравится. Ему хочется встать, всё объяснить, показать на хнычущую Аню пальцем, мол, вот она, главная причина ваших бед, вот кто во всём виноват, вот на кого ты должен злиться. Но он не может. Позже вечером Кёрли идёт навестить Джимми. Как только празденство закончилось, тот залез в свою каюту и не вылезает оттуда уже несколько часов, напрочь отказываясь присоединиться к сеансу группового самобичевания в комнате отдыха (с остатками торта и коктейлями). Поистине ребяческий способ убежать от проблем, но в этом весь Джимми. У него всегда была какая-то… полудетская натура. Личность маленького невоспитанного мальчика. Замков на спальных помещениях нет, поэтому Кёрли мог бы — и у него есть на это полное право — просто открыть дверь и войти внутрь, но он решает подойти к делу деликатно и постучать. Нет ответа. — Джимми, перестань дуться. Я понимаю, это тяжело, но мы со всем справимся. Нет ответа. — Ты и я, как в старые добрые времена. Пройдём через это вместе. Нет ответа. — Я не собираюсь тебя бросать, ты ведь прекрасно это знаешь. Найдём другую работу, нам обоим. Нет ответа. — Джимми. Открой дверь. — Иди на хуй, Кёрли. Кёрли кладёт руку на ручку двери, сжимает её до болезненной пульсации в предплечье. Отпускает. Разворачивается и уходит. «Я со всем справлюсь,» — думает он, быстро шагая по коридору. «Я со всем справлюсь,» — повторяет он, потому что в первый раз звучало не слишком убедительно. «Я со всем справлюсь, я со всем справлюсь, я со всем справлюсь, я со всем справлюсь,» — звучит мантра в его голове. «Я СО ВСЕМ СПРАВЛЮСЬ, Я СО ВСЕМ СПРАВЛЮСЬ, Я СО ВСЕМ СПРАВЛЮСЬ, Я СО ВСЕМ СПРАВЛЮСЬ!» — кричит голос в сознании Кёрли, когда Аня признаётся ему, что рассказала Джимми о беременности. — Зачем ты это сделала?! — Он… — хнычет эта идиотка себе в коленки. — Он собирался… Опять… Я з-запаниковала, я!.. Кёрли не дослушивает. Выбегает из медостека. Чувство. Это странное, незнакомое чувство. Будто земля уходит из-под ног. Будто последние крупицы песка в часах вот-вот упадут. Будто внутри что-то разрывается: чьи-то невидимые руки хватают твою сердцевину и рвут её на части, как брызжущий красным соком гранат. Будто ты погружаешься под воду, не имея возможности всплыть. Твои руки и ноги связаны. Ты ничего не можешь сделать. То, что Кёрли так сильно, так страстно, так фанатично желал однажды ощутить, он ощутил. И ему не понравилось. Ни в малейшей степени. Он хватает Джимми за плечи, трясёт его и говорит, захлёбываясь паникой: — Что бы ты ни задумал, не смей этого делать. В глазах Джимми пусто.

Прежде, чем что-то сделать, я тщательно продумываю возможные последствия

Совершенно не согласен.

***

Кёрли живёт по расписанию. В нём два бесперебойно сменяющих друг друга пункта. Вроде дня и ночи. Вроде буднего и выходного. Вроде кайфа и ломки. Сначала идёт Боль. Он горит. Пламя вокруг него давно потухло, но он всё ещё горит. На самом деле огонь никуда не делся, просто стал невидимым. Невидимым и до ужаса привередливым, потому что не хочет перекидываться на постель, на стол, на шторки. Он хочет обгладывать Кёрли. Грызть его как кость, на которой и мяса-то уже не осталось. Кёрли чувствует всё. Каждое волокно обвивающих его тело бинтов. Каждую ниточку в медицинской сорочке. Все те места, где его изуродованное тело касается покрывала. Он чувствует. Разом. Всё и сразу. Как кто-то чиркает спичками по внутренней поверхности его тела. Как щиплет засыхающий глаз. Как ноют конечности, которых у него уже нет. Болит. Не переставая. Он смотрит на море, пытается отвлечься, но каждая клеточка его тела упрямо хочет агонизировать. Дети не хотят сидеть смирно, дети хотят шалить. Мысленно он пытается оказаться на пляже, а они ему: «Эй, Кёрли, ты никого не забыл? Эй, Кёрли, мы хотим заниматься любимым делом — страдать! Эй, Кёрли, зануда, муки — это весело! Заметь нас! Разреши себе боль!» Кёрли дёргается в конвульсиях, и от этого только больнее. Кёрли машет своими обрубками, пытаясь дотянуться до несуществующего избавления. Какая-то часть него до сих пор отказывается верить, что эти красные, мерзкие культи — это всё, что осталось от его рук. Но эта часть живёт в другом времени суток. Потом наступает Ненависть. Когда Кёрли под завязку забит таблетками, когда боль временно отступает на второй план, у него есть время, чтобы подумать. Причем «подумать» — это не осознанный выбор, а единственное его развлечение в перерывах между тяжкой обязанностью корчится в агонии, ибо в ублюдском медотсеке попросту нет иных способов скоротать время. Кёрли, может, и рад в тишине полежать, но рой мыслей в его голове не за-ты-ка-е-тся. Мозг хочет по-фан-та-зи-ро-вать. Он сам себе придумал новую, тянущуюся пытку, и её смысл — образ за образом обмусоливать каж-дый ку-со-чек у-ду-ша-ю-щих и-дей. Ненависть — она как грязь. Ты вырыл ямку в песке, ты принёс туда в ведёрке водички, налил, смешал всё это до консистенции коричневой, вязкой бурды лопаточкой, а затем запихиваешь в себя и заставляешь глотать. Оно уже в горло не лезет. Ты уже не можешь дышать. Но ты продолжаешь. Потому что не можешь остановиться. Врёшь себе, что не можешь остановиться. Кёрли искренне желает им смерти. Ане и Джимми, им обоим. Желает, чтобы в корабле образовалась дырка и их засосало в открытый космос. Чтобы они сгорели дотла. Чтобы их расплющило коробками с грузом. Чтобы детишки инопланетян разорвали их тела изнутри. Чтобы их сожрали акулы. Чтобы им было больно, больно, больно. Чтобы они лишились конечностей и ползали по полу, как освежёванные черви. Боль и Ненависть. Две сестры-истязательницы. Две его спутницы в бесконечном цикле новой формы существования. Эти изверги, его верный экипаж, поддерживают в нём жизнь, чтобы он страдал. Лишь бы этот корабль взорвался. Лишь бы они все сдохли. Кёрли слышит Джимми. Слышит, как с ним говорят остальные. Кёрли не понимает, почему его до сих пор не связали и не бросили где-нибудь в углу, почему его до сих пор не покромсали на части топором и не запихнули останки в сортир. Почему он не наказан за то, что сделал? Почему за его грехи расплачивается невиновный? Свонси приходит во время одного из эпизодов Ненависти. Он — первый, кто решил заглянуть в медотсек помимо Ани. Убийственные фантазии с его участием — третьи по популярности. Просто Кёрли иногда бывает скучно думать об одном и том же. Свонси садится рядом с кроватью, смотрит на Кёрли с отцовским разочарованием и вздыхает. У старика уже не хватает сил для злости. Слишком много злился в прошлом. — Знаешь, я не стану спрашивать, зачем ты это сделал. Мне на это, веришь или нет, совершенно похуй. Но вот что я хочу сказать, так это то, что ты не имел права делать этот выбор за других. Ты — владелец только собственной жизни, и ничьей больше. Ах. Так вот в чём дело. Джимми свалил всю вину на него. Какой умный. Какой молодец. Да чтоб у него голова прямо сейчас вдребезги разлетелась.

Я скидываю вину на других людей, чтобы избежать наказания

Совершенно согласен. — Ты мог спокойно накидаться таблеток у себя в комнате. Или на ремне повеситься. Уйти тихо и с чистой совестью. Но ты зачем-то решил потащить остальных за собой. Об Ане ты подумал? О Дайске? Чем они это заслужили? Не у того ты спрашиваешь, дядь. Не у того. Во время часа Ненависти Кёрли также любит подумать о своём будущем. Что будет, если он, гипотетически, переживёт эту ситуацию и окажется на Земле? До конца своей жизни он больше не сможет заглянуть в зеркало. Он навсегда останется уродом и инвалидом. Он будет жить под вечным присмотром, жрать и срать по расписанию. Доступ ко всему, что ему нравилось, что он любил, для него закроется. И кто он теперь, что он теперь? Кусок мяса, смысл жизни которого — просто не умирать. Открывать глаза, дышать и производить обмен веществ. Ещё Кёрли иногда размышляет о своём прошлом. Он не любит признавать ошибки (никто этого, справедливости ради, не любит), но одну ему, всё же, признать приходится. То чувство, которое он преследовал на протяжении всей своей жизни, оказалось ложной надеждой. Оно не принесло ему ни капли удовлетворения, только боль. Видите ли, людям нравится лазать по горам, только если у них есть страховка. Людям нравится плавать с акулами, только если их от зубастой опасности отделяет прочная клетка. Людей манит огонь, ровно до тех пор как они не обожгутся. И Кёрли стоило понять это раньше. Гораздо раньше. Избавление от вечности Боли приносит ему Аня, и от этого на душе ещё паршивее. Человек, которого он ненавидит сильнее всего на свете — это тот человек, который спасает его от потери рассудка в болезненных муках. Кёрли желает ей зверской смерти, но смиренно ждёт её возвращения. У него больше не осталось власти, чтобы её делегировать. Теперь она вся — в её руках. Аня приходит, когда Кёрли, ворочаясь в кровати, стонами вымаливает её внимания. Она приходит, и приносит с собой облегчение. Только в этот раз она не торопится давать ему таблетки. В этот раз она смотрит на него и говорит: — Мне его результаты сразу показались подозрительными, но я решила тебе довериться. Ты ведь так искренне хотел мне помочь. Ты был ко мне так добр. Кёрли глотает ртом воздух, кряхтит, хрипит, елозит. Она говорит: — Потом, когда я всё же проверила его ответы, я подумала, что он тебя обманул. Ты ведь из тех людей, что видят в людях только хорошее. А он, к тому же, твой друг. Тяжело поверить в то, что твой друг — монстр. Кёрли тянет к ней свои культи, пытается двигать ртом в немой мольбе. Она говорит: — Я ждала. Ждала и ждала. Ты говорил, что со всем разберёшься, и я тебе верила. Но время шло, ничего не менялось. И однажды ночью я увидела, как он выходит из твоей комнаты, полуголый. Тогда я поняла, что кроме меня самой мне никто не поможет. Кёрли кричит во всю силу своего истерзанного тела. Она говорит: — Я не знаю, чего конкретно ждала, когда писала то письмо. Я просто хотела изменений. Я просто хотела, чтобы всё это закончилось. Я так устала чувствовать себя беспомощной. Она берёт в руки упаковку таблеток, издевательски крутит её в руках и говорит: — Теперь ты понимаешь, каково это? Беспомощность. СТЕРВА! ПАСКУДА! УБЬЮ, СУКУ! Хотел бы крикнуть Кёрли, если бы мог. На его полустоны-полукрики приходит Джимми. Злобно спрашивает у Ани, какого чёрта она до сих пор не дала Кёрли таблетки. Аня натягивает на себя невинный видок и говорит, что ей слишком невыносимо находиться рядом с таким страшным чучелом. Аня, которая отдирала от него расплавленные куски синтетики. Аня, которая отпиливала ему гниющие стопы и кисти. Аня, которая несколько дней кряду дышала запахом палёной плоти и даже ни разу не проблевалась. Мразь в овечьей шкуре. Теперь здесь Джимми. Стоит у кровати и перекатывает между ладоней баночку таблеток. Смотрит на Кёрли с абсолютно незаинтересованным видом. В глазах — ни крохи сочувствия.

Мне бывает мучительно видеть раненное животное

Совершенно не согласен. Джимми вытряхивает на ладонь горсть таблеток, грубо открывает Кёрли рот и высыпает панацею ему в обожжённую глотку. Больно. Тело дёргается, тело не хочет глотать. Джимми закрывает ему рот рукой, впиваясь грязными ногтями в чувствительную плоть. — Ты это заслужил, — говорит он и, видит бог, всецело серьёзно. Джимми уходит, а Кёрли ждёт, когда в его голове достаточно прояснится, чтобы можно было представить его расчленённое тело. В связи с тем, что сил на мысли о светлом будущем уже не осталось, Кёрли думает о простом и понятном прошлом. И, к его большому сожалению, значительная часть этого просто и понятного прошлого — это Джимми. В этом даже обвинить некого, кроме себя. Это ведь ты, идиот, так старался, чтобы ваши жизни сцепились вместе крепче разнополярных магнитов. Кёрли старается думать о моментах, когда жизнь предоставляла ему отличные шансы убить неблагодарного говнюка. Вроде их первой встречи, когда он мог вспороть брюхо этого несчастного наркомана его же ножом. Или об их драках возле баров, когда он мог разукрасить кирпичные стены содержимым головы этого криворукого пьяницы. Столько прекрасных, незабываемых мгновений, когда он мог избавить мир от заразы по имени Джимми. Чудесных… Восхитительных… Нежеланных. Как бы Кёрли ни старался придерживаться пути насилия и ярости, как бы ни старался кормить себя грязью с лопатки, оправдывая это подсознательной нуждой, его разум в какой-то момент устаёт только лишь ненавидеть. Очередная порция мокрого песка встаёт поперёк горла, гниль лезет наружу из разбухшего желудка. Кёрли начинает думать об иных моментах. Сам того не осознавая, он испытывает то, что у адекватных людей принято называть… ностальгией. Кёрли думает о том, как обрадовался Джимми, когда узнал, что его взяли на работу в Pony Express. Что они с Кёрли будут работать бок о бок. Что он в космосе, мать вашу, побывает, потому что каждый уважающий себя парень в какой-то момент своей жизни мечтал вырваться за пределы земной атмосферы и воочию увидеть величие первозданного полотна вселенной. Никогда в жизни он так широко не улыбался. У него потом болела челюсть. Кёрли думает о том, как однажды они сходили посмотреть бейсбол, а потом пробрались на стадион ночью и попробовали поиграть сами. Как Джимми бегал от базы к базе, спотыкаясь и вереща, словно ребёнок, как Джимми красочно матерился, когда чётко брошенный мяч прилетал ему прямо в лоб, как они оба улепётывали от охраны, что как назло решила появиться именно в тот момент, когда Кёрли смог пробить свой первый хоум-ран. В итоге их поймали и до утра продержали в участке, но оно того, чёрт возьми, стоило. Кёрли думает о том, как с каждым пройденным этапом борьбы с зависимостью Джимми становился всё здоровее. Его кожа постепенно приобрела более здоровый оттенок, он начал есть, как подобает взрослому мужику, хотя раньше дай бог мог осилить одну тарелку пустых спагетти, он перестал вскакивать посреди ночи, до полусмерти напуганный кошмарами, он охотнее говорил о своём прошлом. Каждому успеху друга Кёрли радовался как собственному. Как будто бы сам от чего-то исцелялся. Кёрли думает о том, как они курили на балконе, делясь друг с другом сокровенными мыслями. Кёрли думает о том, как они ходили в кино на фильмы ужасов, а потом всю дорогу до дома обсуждали, какая же это была бредятина. Кёрли думает о том, как однажды Джимми решил испечь блины и чуть не спалил полкухни. Кёрли думает о том, как они переспали в первый раз, в десятый. Кёрли с ужасом понимает, что скучает по этим временам. Кёрли с ужасом понимает, что ему больше не суждено испытать ничего подобного. Кёрли с нетерпением ждёт, когда наступит час Боли, чтобы он больше не мог ни о чём думать. Аня забегает в медотсек, запирает дверь на замок и бросается к кровати. Открывает ящик, садится на корточки и начинает судорожно подбирать пароль от кейса с пистолетом. За дверью Джимми громко и требовательно просит впустить его внутрь. Кёрли слышит, как у Ани стучат зубы. Она смотрит на него, смаргивая слёзы. Спрашивает, без слов, заветную комбинацию цифр. Даже если бы Кёрли мог говорить, он бы ей не ответил. И она об этом прекрасно знает. Аня сползает на пол, прижимается спиной к кровати и, спрятав лицо в ладони, тихо повторяет: «Что мне делать? Что мне делать?». Кёрли, будь у него возможность говорить, сказал бы ей, что жертвенным агнцам ничего не остаётся, кроме как лечь звездой посреди пентаграммы, нарисованной их собственной кровью, и покорно ждать, пока высшие хищники решают их судьбы. Беспомощность, моя дорогая, твоя любимая беспомощность. Ты обречена испытывать её до конца своей несчастливой жизни. Ане не нужно слышать это, чтобы понять всю безысходность ситуации. Она, вопреки всем фактам, доказывающим обратное, девушка неглупая. А ещё она, вопреки распространённому убеждению, девушка неробкая. А потому решает, что если выхода нет, она сделает его сама. Кёрли не без уважения смотрит на то, как резво Аня закидывает в себя таблетки. Не ждёт, не колеблется: открывает баночку за баночкой, высыпает их содержимое в рот и, рыдая, глотает. Когда в горло уже не лезет, когда слюны не хватает, она начинает жевать. Хруст пилюль и звуки рвотных позывов наполняют комнату, перемешиваются с гудением экрана и отдалённым топотом. Когда остальные доберутся сюда, спасать будет уже некого. Пожирать будет уже некого. Кёрли пытается посмеяться, насладиться моментом. Перед ним в самом что ни на есть уродливом виде, зарёванная и заблёванная, испускает последний вдох та, кого он так яро ненавидит. Но смех у него получается совсем не злорадный. Хриплый, безрадостный и больше напоминающий всхлипы. А потом приходят Дайске, Свонси, Джимми. А потом всё кружится, вертится и куда-то летит. Кто-то кричит от боли. Джимми берёт пистолет. Кто-то кричит от злости. Гремят выстрелы. На «Тулпаре» в живых остаются лишь двое.

Я никогда не чувствую себя виноватым в причинении боли другим

Совершенно согласен. Лёжа на праздничном столе, главное блюдо думает о том, как сложились бы жизни почётных гостей, если бы оно не появилось в их жизнях. Давай, представляй: Дайске закончил свою практику, устроился работать в Pony Express или отправился покорять совершенно другие отрасли, потому что он молод, у него вся жизнь впереди. Свонси вышел на пенсию, открыл свой маленький бизнес по ремонту посудомоек и стиральных машин. Может, взял бы Дайске к себе помощником, и по выходным они бы ездили на рыбалку, или на охоту, или вообще гулять в ночи по клубам. Аня поступила в медицинский, отучилась с отличием, стала спасать жизни. Сидела бы поздно ночью в приёмной, уставшая, но счастливая, потому что упорным трудом только что спасла кому-то жизнь. Или всё могло бы сложиться иначе. Дайске разбился на дорогущем мотоцикле, подаренным любящими мамочкой и папочкой. Свонси помер от инфаркта, сидя перед телевизором с бутылкой пива в руках. Аня вышла замуж за тирана и однажды свернула себе шею, совершенно случайно упав с лестницы. В любом случае это были бы их жизни, которые они прожили так, как хотели. Неважно, какой у них был финал. Главное, что они пришли к нему сами. Это новое чувство. Непонятное чувство. Будто внутри что-то скребётся. Будто кто-то вбивает толстый гвоздь в твоё гранитное сердце. Будто твоя душа — это расстроенная скрипка, и кто-то играет на ней печальную мелодию. Кёрли всегда думал, что владеть чьей-то жизнью — это величайшая привилегия. Что это высшее право — определять чьё-то будущее. Но Кёрли и представить не мог, насколько болезненной будет ответственность, которую ты возлагаешь на себя в довесок к власти. Горе тем, кто начинает чувствовать вину лишь под осуждающим взглядом мертвецов. Джимми нарезает круги вокруг стола, осматривает Кёрли со всех сторон: то ли любуется плодами своих трудов, то ли критично выбирает место, куда укусить, где будет повкуснее. На его голове — праздничный колпак, на лице — брызги крови, в руках — нож. Почти как в день их знакомства. Столь лирично и трогательно. — С днём рождения, капитан, — говорит Джимми, гордо разводя руками в стороны. — Неплохо я всё организовал, скажи ведь? Кёрли всегда проклинал себя за неспособность нормально чувствовать страх. Он думал, что это делает его неполноценным. Он думал, несмотря на отзывы других людей, что страх — это эмоция сугубо положительная, и что именно её, этого недостающего кусочка пазла, не хватает в его жизни. А сейчас он бы всё отдал, чтобы умереть спокойно, без этого червя, выедающего его внутренности. Принять неизбежное как данность и быстро отмучиться. — А, точно. У тебя ж, вроде как, с голосом сейчас проблемы. Давай тогда я тост произнесу. Никто ведь не против? Свонси падает со стула. Джимми поднимает его, сажает ровнее. — Круто. Тогда я начну. Джимми встаёт там, где буквально за неделю до того, как всё накрылось медным тазом, Кёрли нарезал свой деньрожденный торт, берёт в руку пластиковый стаканчик и поднимает над головой. Интересно, а сколько всего времени прошло с тех пор? Такое ощущение, что абстрактное «нормально» было и осталось где-то в другой жизни. — Сколько я себя знаю, мною всегда кто-то помыкал. Сначала мама, папа. Потом мама и папа номер два, потом мама и папа номер три. Другие ребятишки в приюте. Одноклассники в школе. Учителя. Барыги на улицах. Товарищи полицейские. Мне все говорили: «Джимми, Джимми, ну-ка сделай то. Джимми, Джимми, ну-ка побудь тем». И я делал, и я был. Потому что не умел иначе. Моя жизнь имела смысл лишь тогда, когда кто-то отдавал мне указания. Без них я просто… терялся. Не знал, что делать. Бродил бесцельно туда-сюда, пока не натыкался на очередной авторитет, пока не находил, кому ещё приклониться. И самое дерьмовое в этом то, что мне это ни хрена не нравилось. Я не хотел отдавать кому-то другому контроль над своей жизнью. И потом я встретил своего лучшего друга. Да-да, капитан, я про тебя говорю! И он был настолько крут, этот мой друг, что мне даже начало казаться, будто он меня поймёт. Поможет мне найти альтернативу нужде прислуживать. Но каждый раз, когда я пытался ему сказать, что я хочу быть… ну, посвободнее там, понезависимее, он говорил мне: «Но Джимми, как же так? Разве я не дал тебе всё, что ты хотел? Разве я не излечил тебя от всех твоих недугов, разве не дал тебе лучшую жизнь? Неужели тебе так сложно отплатить мне своей верностью? Сам посуди: никому, кроме меня, ты такой и задаром не сдался. Тебе некуда идти. Тебя никто не ждёт. Поэтому хватит вздыхать о том, что тебе совсем не нужно. Лучше поблагодари меня ещё разочек». Джимми швыряет на пол стаканчик, поднимает нож к потолку и со всей силы вонзает его Кёрли в ногу. — Ну спасибо тебе, ублюдок! Боль и Ненависть сливаются в одно, и в результате получается ИДЕАЛЬНАЯ ПЫТКА. — Ни хрена ты мне не помог! Пересадил с одной иглы на другую и теперь играешь в героя! Никакое количество обезболивающих не поможет, когда Джимми ПИЛИТ. — Сделал меня помешанным на тебе, а потом захотел бросить! Боже, я так не хочу УМИРАТЬ. Джимми доходит до кости, нещадно давит на неё, режет, шкрябает, не может отделить от тела. И звук такой: шик-шик-шик-шик… Кёрли думает о том, как они смотрели викторины по телевизору и соревновались в количестве правильных ответов. Кёрли думает о том, как однажды они поужинали в пятизвёздочном ресторане, а потом, плюясь, пошли заглаживать впечатления в ближайший фаст-фуд. Кёрли думает о том, как они валялись на кровати и просто молча наслаждались компанией друг друга. Не боясь, что кто-то из них сбежит. Кёрли сгорает от ненависти, но больше не знает, на кого она направлена. — Я для тебя так, расходный материал. Поигрался и выбросил, когда надоело. Ты ведь всё и всегда с такой лёгкостью бросаешь. Был боксёром, стал космонавтом. Кинул Джимми, нашёл себе другого наркомана с дефицитом внимания. Бросив попытки распилить кость, Джимми отрезает от ноги кусок мяса, обходит стол по кругу… — При этом тебе было кристально похуй на то, как буду чувствовать себя я, после того как ты от меня избавишься. Зато ты всегда напоминал мне, какой ты хороший, как ты обо мне заботишься. Что ты единственный, кто обо мне заботится. …открывает неистово дёргающемуся Кёрли рот и пропихивает этот кровавый шматок дряни ему в глотку. — Ну так давай я теперь о тебе позабочусь! Как тебе, приятно? Хороша забота на вкус? Глотай, сука! Глотай! Когда становится очевидно, что кусок ноги лезет обратно, Джимми любезно переводит Кёрли в сидячее положение, даёт тому проблеваться, а затем подбирает мясо из лужи рвоты и повторяет процесс. И так раз за разом, пока тело Кёрли не перестаёт бороться. — Теперь я тут главный. Теперь я решаю. Каково оно, находиться на другом конце поводка? А? Больно. Больно. Ты не знаешь, дорогой Джимми, в какое отчаяние приводила Кёрли одна только мысль о том, что однажды ты захочешь уйти. Решишь, что больше в нём не нуждается, оставишь его в одиночестве и скуке, на растерзание тоске. В жизни Кёрли была лишь одна константа, и это — ты. И как же он боялся тебя потерять. Кёрли умел чувствовать страх, просто не хотел этого признавать. Страх перед риском тебя лишиться, страх перед необходимостью в этом признаться. Но теперь Кёрли нем и не может сказать, как сильно ты был ему дорог. Жизнь иронична, ты не находишь? Не находишь?.. Кёрли лежит на столе. Его нога горит, его глотка горит, его тело горит. Горит его шея, вокруг которой сомкнул руки усевшийся сверху Джимми. Но сильнее всего горят те места, на которые капают слёзы. — И вот ты под моим контролем, — говорит Джимми, а слёзы все стекают и стекают по его щекам. — Никуда не денешься, никуда не убежишь. Так почему же… Его руки предпринимают слабую попытку усилить давление, но попытка эта настолько жалкая, что Кёрли её почти не чувствует. — …почему это не приносит мне никакого удовольствия?.. Джимми в панике осматривает комнату, пытается найти ответ во взглядах молчаливых мертвецов. — Почему ничего не поменялось?!

Я склонен во всём разочаровываться

Совершенно согласен. Пока вы идёте по коридору в неизвестном направлении, подумай вот о чём, Кёрли. Ты ведь мог его спасти. По-настоящему спасти. Без всякой чуши вроде «я дам ему одно, он даст мне другое», равноценного обмена и симбиоза. У тебя были все шансы сделать парня счастливым. Ему ведь многого и не нужно было. Просто капелька понимания. Просто кто-то, кто считал бы его равным. Но нет, эгоистичная ты скотина. Ты хотел всего и побольше. Жадная тварь и её безумная погоня за удовольствиями. Мистер «Я не хочу жить скучной жизнью, я хочу веселиться за счёт того, что страдают другие». Слепой неблагодарный мудак, который не видит дальше своего носа. Посмотри, что ты сотворил. Что ты сделал со всеми этими людьми. Больно тебе, да? Ну и хорошо. Я надеюсь, что больно. Кто это — я? Это ты, болван. Джимми кладёт Кёрли в криокамеру, закрывает дверь. Смотрит на него. Вытирает лицо, вымученно улыбается. Говорит, и его голос звучит приглушённо не только из-за разделяющего их металла: — Я надеюсь, ты доволен. Воспитал просто образцовую собаку. До победного конца, сука, не смог от тебя никуда деться. Ты мог сделать из него образцового человека. Найти ему нормальную работу. Собственный источник дохода, чтобы ему больше не приходилось полагаться на твои деньги. Купили бы ему маленькую квартиру в другом конце города. Ходили бы по выходным выпить. Как лучшие друзья. — Может, я привык к тому, что мной управляют. Может, я уже не умею жить по-другому. Ответственность за собственную жизнь кажется мне непосильной ношей. И всё благодаря тебе. Ты мог бы помочь ему найти девушку. Или парня. Был бы третьим лишним на их свиданиях. Слушал бы, как он, счастливый и живой, часами рассказывает по телефону, как ему повезло с партнёром. Был бы шафером на его свадьбе. Был бы крёстным его детей. — Я мог бы бросить тебя здесь и залезть в капсулу сам. Но я понимаю, что без тебя мне просто не выжить. Ты уж хорошо постарался. Тщательно промыл мне мозги. Ты мог бы понять, насколько это плохо — искать удовольствие в разрушительных вещах. Ты мог бы понять, что тебе необязательно смотреть на жестокость, чтобы на душе было приятно. Ты мог бы к психологу походить, вылечиться от этой своей нездоровой одержимости. Ты мог бы СЕБЯ спасти. Джимми кладёт ладонь на стекло, шмыгает и говорит: — Когда тебя найдут через двадцать лет, когда пройдешь через курс лечения и снова сможешь говорить, я хочу, чтобы твоим первым словом было «спасибо». Ты мог бы сказать ему, что тебе жаль. Что сожалеешь о каждом принятом тобою решении. Что на самом деле ты не такой плохой, как он о тебе думает. Но вот в чём загвоздка. Ты не можешь говорить. Беспомощность, твоя любимая беспомощность. Джимми убирает руку, делает два шага назад. На стекле остаётся кровавый отпечаток. — Не умирай, Кёрли. А не то ты попадёшь в ад и мне снова придётся с тобой встретиться. Ну как, больно? Джимми достаёт пистолет, уходит из поля зрения. Тишина. Бабах.

Любовь переоценена

Совершенно согласен.