Однажды

Чужая подушка непривычно пахла чем-то южным и пряным. Эгмонту показалось, что именно запах разбудил его, но потом он услышал скрип половиц и быстрый неразборчивый шёпот, ощутил спиной пустоту там, где совсем недавно к нему прижималось чужое горячее тело. Он открыл глаза — темнота в комнате стала полупрозрачной, как бывает перед рассветом. В крошечном просвете между вышитыми занавесками чернело небо, густо присыпанное звёздами. У дверей переговаривались две тени. Тот, кто провёл с ним ночь, не слишком беспокоился о приличиях, выскакивая из кровати, натянул лишь исподнее. Эгмонт видел его белую спину и босые ноги, и тело, которое он совсем недавно трогал, теперь казалось призрачным, ненастоящим. Словно ничего не было — ни длинного стола в ставке маршала Ноймаринена, ни жаркого костра, вокруг которого плясали все вместе, наплевав на чины и звания. Не было терпкого вкуса вина на губах: «Пей, пей, ещё!». Потом было другое «Ещё!», резкое, хриплое, от которого кружило голову, сильнее, чем от вина. Остальная ночь помнилась смутно, распадалась на отдельные кусочки, как деревянная резная головоломка. Эгмонта захлестнуло запоздалым смущением и стыдом за собственную развязность, за то, что он позволил себе бездумно поддаться желаниям плоти… Эр, верно, видел его танцы — он и сам танцевал, по-южному пылко, каблуками выбивая пыль из земли. Но что он подумал потом, когда весёлый теньент-кэнналиец потянул Эгмонта в темноту под яблони? Хватился ли генерал Эпинэ своего оруженосца? Эгмонт зарылся лицом в подушку, в пряный запах, пряча лицо. Бабка столько раз говорила, качая головой, что внуку досталось не только фамильное упрямство, но и решимость святого Алана. А лучше бы его добродетели! Шепот у двери смолк, стукнула дверь, снова проскрипели половицы. Чужая рука легла на лопатки. — Не спишь, — сказал теньент мягко. — Зря, до рассвета ещё далеко. Эгмонт вскинулся было, но тот не позволил, придавил к перине всем весом, уткнулся носом в шею. Притёрся вставшим членом к заднице. — Не убегай, — губы прижались за ухом, скользнули ниже. — Ты такой… Забрал бы себе, если бы мог. — Жадный, — не удержавшись, буркнул Эгмонт в подушку, и теньент засмеялся. Смех щекотной волной прокатился по позвоночнику, отозвался тяжестью в паху. Эгмонт изловчился, перекатился на бок, они завозились на узкой кровати, и все сожаления тут же забылись, осталась только жадность и острое желание излиться. Теньент пристроил голову на плечо Эгмонта, и они так и лежали в обнимку, то проваливась в неглубокую дрёму, то просыпаясь и обмениваясь медленными ленивыми ласками. Но ночь неумолимо таяла. Растворились звёзды в густой предрассветной синеве, в комнате посветлело. Где-то на околице проснулся первый голосистый петух и ему лениво отозвался горн. — Сегодня мы, наконец, выдвинемся к Хексбергу, — сказал теньент, приподнимаясь на локте и заглядывая Эгмонту в лицо. — Ночью маршалу принесли пакет. Зябкий утренний свет делал его профиль резче и чётче, будто бы старше, и Эгмонту почудилось в нём что-то знакомое. — Мне пора, — Эгмонт не знал, что следует говорить теперь, когда развеялся ночной хмель. — Мой эр… генерал ведёт авангард, и меня верно скоро хватятся… Теньент улыбнулся, и неуловимое сходство, так озадачившее Эгмонта, пропало. — У нас говорят, что надорские вепри весьма свирепы в бою. Оставь и на мою долю немного дриксов, — твёрдый палец несильно ткнул под рёбра. — Я бы хотел ещё потанцевать с тобой под звёздами и выпить вина. Горн пропел снова, снаружи кто-то громко выругался по-кэналлийски, заржал конь, и теньент кошкой взвился с разворошённой кровати. Теперь спрашивать случайного любовника об имени было бы совсем глупо. Торопливо натягивая чулки, Эгмонт успел лишь пообещать, что непременно дождётся его под Хексбергом. Кавалеристы Эпинэ уже сворачивали лагерь, когда Эгмонт добрался, наконец, до своего эра. Генерал был слишком занят и ограничился лишь быстрым кивком, за которым последовал залп отрывистых распоряжений — Эгмонт бросился их исполнять, перекусывая на ходу тем, что сунул в руку генеральский денщик. Только оказавшись в седле, он сообразил, что не успел сменить рубаху, но было уже поздно, авангард выступил, деревенька осталась за спиной, а впереди его ждали болотистые берега Хербсте. Воротник рубашки хранил чужой пряный запах, и Эгмонт постоянно возвращался мыслями к теньенту. Будущая встреча его смущала. Прежде Эгмонт утолял свою похоть лишь со служанками в замке или однокорытниками в Лаик. О теньенте же он знал лишь, что тот кэналлиец из штаба Ноймаринена, что танцует он бешено и отчаянно, а ещё отчаянней целуется. И теперь ему хотелось знать больше, хотелось поговорить и выпить вместе, выслушать его мнение об охоте и зимней Торке, о вине и женщинах и сотне других важных вещей. Хотелось померяться силами в дружеском поединке. И оказаться в одном бою, чтобы защищать друг другу спины, словно они побратимы-рыцари из старых баллад. Эгмонт ехал рядом со своим генералом, слушая рассуждения эра о Каделе и Двадцатилетней войне и представлял себя Алонсо Алвой, а кэналлийского теньента Арно Савиньяком. Или наоборот, но так чтобы оба выжили. Дороги в болотах оказались дрянные, а дриксы наглели и лезли на южный берег, и Эгмонту скоро пришлось отбросить мечтания до более спокойных времен. Хорны тянулись и тянулись, и скоро чистой одежды не осталось вовсе, на щеках пробивалась щетина, а сбривать её было некогда. На привалах Эгмонт падал и мгновенно засыпал. Эпинэ подгонял их нещадно — у Первого маршала был какой-то хитроумный план, и кавалерия была важной его частью. Эгмонт не роптал. Он восхищался своим эром и был исполнен решимости не посрамить честь Окделлов. И когда впереди показалась гора с плоской вершиной и прилепившийся к ней горой, у него осталась только эта решимость. Воспоминания утратили ясность, и прошлое словно перестало существовать вовсе, осталось только одно долгое «сейчас». Сейчас — они вылетают из леса прямо под дриксенские пули. Сейчас — крики, грохот, пороховой дым, отчаянное ржание лошадей. Запах пороха и крови мешается с запахом близкого моря. Сейчас — рука немеет от тяжести клинка, противник замахивается, но острие втыкается ему в грудь. Кровь выступает тёмным пятном. Эгмонт больше не смотрит на лица, только на мундиры. Знамя Эпинэ покачивается впереди — значит, ему туда. Сейчас — неестественная тишина над полем, синеватая дымка леса над дальним склоном, оранжевая бабочка, присевшая на чудом не затоптанный клевер. Затылок упирается в дерево, и не осталось сил держать глаза открытыми. — Вставай, — устало говорит эр. — Первый маршал в Хексберг. Время опять вернулось в свои привычные пределы. Чистой рубашки не нашлось, зато денщик подогрел воды для бритья и почистил мундир. Эгмонт отряхнул шляпу, расправляя перья, и почувствовал себя немного героем. Над гаванью во всё небо разливался закат. Никогда прежде не виданное Эгмонтом море пылало его отражением, хрупкими чёрными силуэтами замерли на воде корабли. Здесь пахло иначе, солью, рыбой и ещё чем-то непонятным, и Эгмонт не мог решить, нравится ему или нет — хотелось побродить по городу, подняться на стены, залезть на вершину горы и проверить, правду ли рассказывают об этом месте. «Возьму с собой теньента», — решил он, и предвкушение встречи захватило его с новой силой, почти прогнав усталость. В штабе Первого маршала царило тягостное настроение, словно они не разбили дриксов наголову, а проиграли и вынуждены отступать. Офицеры говорили вполголоса, никто не улыбался. Самого Алваро Алву Эгмонт увидел мельком через открытую дверь — и поразился его посеревшему осунувшемуся лицу. Маршал Ноймаринен прошёл мимо с таким же застывшим печальным выражением. Порученцы и оруженосцы остались ждать в приёмной. Эгмонт тщетно высматривал знакомый резкий профиль среди офицеров, и впервые сердце его тревожно сжалось — не ранен ли его веселый любовник? Знал бы он имя, нашёл бы, у кого выспросить, а так оставалось лишь терзаться догадками. — Такая победа и такая цена, — сказал кто-то рядом. — Отважный мальчишка, — отозвался другой голос. — Говорят, он заслонил собой Ноймаринена? Добавились новые голоса: «…пуля прямо в сердце…», «…наследник…», «… род словно прокляли…». Эгмонту мучительно захотелось повернуться и потребовать, чтобы назвали имя, и одновременно было страшно. Догадка болезненно ворочалась внутри. — Карлос Алва, маркиз Алвасете, — произнёс кто-то, и разом лопнули струны той диковинной южной лютни, под которую они плясали вокруг костра.