пулявесна

      Март, десятые годы       — Нам нужно задержать гнома.       Позов как вдохнул, так и забывает выдохнуть; его глаза мгновенно проваливаются сквозь все двенадцать измерений, и взгляд кажется не то что отрешённым — скорее, познающим суть всех и вся. Антон поэтому и думал, просить помощи у гражданского отдела или нет — он так называет все отделы, что не его: своих молодчиков он ещё вчера отправил вылавливать дитяток, ждать их можно только через часов двенадцать минимум, судя по сообщениям с траектории пешеходной погони. Не лыком шиты оказались сосунки, к своим товарищам вести не хотят, будто слежку чуют — так оно и есть, наверное, но они всё ещё дети, так что шансов перемудрить опытных оперативников, не впервые сталкивающихся с умом не от мира сего, у них не так много. Но попотеть придётся. Антон вон, на местных сходках, за дитяток потел тоже.       — Гнома? — Дима звучит спокойно и собранно; несмотря на внезапность, отчасти он привык к деятельности своего друга, поэтому смиряется и принимает быстро, хотя и лишний раз нос совать в эти дебри не любит.       — Гнома, — Антон вздыхает. — Судя по всему, его зовут Павлуша, в диаспоре он местный качок, ростом около метра — в баскетбол бы пошёл играть, честное слово, — но эта мелкая кучка мышц зарезала хозяина участка, что недалеко от границ их поселения.       — И вы прямо… вычислили рост… по ножевым ранам? — Димка откладывает документы, с которыми работал, и заинтересованно косит взгляд в сторону Антона.       — Ага.       — И ты уверен, что это не какой-нибудь обозлившийся, — он задумывается и замолкает на пару секунд, — ну, допустим, четырёхлетка? Или кто-нибудь с пониженным тиреотропным фоном?       Антон строит рожу, полную скепсиса, но не хочет давать повода в себе усомниться:       — Во-первых, будь это человеческое существо, это дело попало бы сразу к вам или, не знаю, к Марчу. Да и ударить с такой силой…       — Но кто-то же понял, что это не наш профиль. Как?       — В ранах обнаружили следы карамели.       Димка смешно жмурится, пытаясь вникнуть в логические связи между выдаваемыми фактами, но всё равно уточняет:       — И о чём это говорит?       — Тебе не понравится то, что я скажу… — Антон сжимает губы и пожимает плечами, надеясь избежать участи осквернения святая святых своими сказочными словами, способными рассмешить, если бы не человеческая смерть как итог всего действа. Дима качает головой, отказываясь верить, и издаёт стон, полный обречённости:       — О боже…       — Ага. Павлуша — рождественский гном.       Антон во время сведения информации от патологоанатома и лабораторных исследований даже задумался: что делает нож ножом? Играет ли в этом роль материал, из которого нож изготовлен? Не стоит ли называть полученные ранения как-то по-другому? Только в голову ничего не лезло. Не писать что, что карамельноножевые ранения привели к смерти. Карамелизированные? Написать, что рождественский подарок пришёл — своими ногами! — не в ту пору и оказался с сюрпризом?       — А что они не поделили?       — Не уверен, — Антон пожимает плечами. — Надеюсь провести допрос и выяснить. Но друг погибшего сказал, что в последних разговорах жертва упоминала, что недавно на глаза ему попались очень классные украшения дома к Новому году.       — И что ты думаешь?       — Ставлю сотку, что Андреич собирался забрать Павлушу к себе и поставить где-нибудь на участке.       Димка вздыхает и, сняв очки, прячет лицо в ладонях. За окном на дереве дерутся воро́ны, и их грозный глас дополняет картину: серый свет заплывшего облаками неба, доносящиеся из-за других столов голоса, смех где-то вдали, но тишина здесь, между ними, и прескорбная поза младшего лейтенанта полиции Позова Дмитрия Темуровича. Холст, масло, две тысячи…       — И как ты собираешься это делать?       — Вот! У меня тот же вопрос. Поэтому я и прошу помощи, — Антон пожимает плечами и просяще улыбается, чуть прищурившись.       Димка понимает, что деваться ему некуда: он вообще готовится к экзамену, поэтому на этой неделе его особо не нагружают, а бумажки — это бумажки, их всегда много. Не то чтобы он фанат всех этих историй, в которые ввязывается — не так уж и часто, к слову — благодаря своему сердечному другу, но иногда из этого выходит что-то забавное. Да и в целом: скука смертная; не так плохо будет разбавить её чем-нибудь.       — Ладно.       Позов вздыхает; с этого — слова и вздоха — начинается что-то, пока что неясное, но уже бередящее сознание и фантазию. Он не знает, сколько таких гномов уже у Антона было, поэтому навряд ли в его голове щёлкает хоть что-то, но для Димки это существо — первое в своём роде. Ему интересно и до жути любопытно, как всё будет; немного подмывает, конечно, спросить, бывало ли такое и как оно случалось раньше, но он решает оставить себя без подсказок, ориентиров и ожиданий: пусть первый опыт станет по-настоящему первым — тогда и запомнится ярче, и вероятность сделать неожиданные выводы, которые смогли бы помочь в будущем в собственных делах, выше. Так уже было: когда-то давно — кажется, что прошли десятилетия, а не пару лет — Поз помогал Антону в слежке за человеком, что буквально видел сквозь стены. Тайны личности и сущности объекта слежки так и остались покрыты мраком, однако полученный опыт на практике показал важность использования принципа «прятать на видном месте» и, более того, позволил неимоверно поднатореть в непосредственном процессе. После этого Дима полностью пересмотрел регламент организации наблюдения; официальные документы, пособия и прочую мишуру он, конечно, поменять не смог, но вот снабдить оперативников написанной собственноручно а-ля методичкой — это пожалуйста.       В итоге они медленно перемещаются в кабинет Антона, по пути заскочив в буфет — Позов так нормально и не позавтракал дома — и в архив — Антон постоянно таскает с собой папку с бумажками и папку с папками, где что-нибудь для кого-нибудь да лежит: подписать, вернуть, спросить. В кабинете раскладывают всё, что в теории может помочь, на столе и принимаются думать.       Главным вопросом остаётся, собственно, сам процесс поимки. Антон знает границы диаспоры, проживающей в лесопарке рядом с домом убитого, знает, как Павлуша выглядит и на что примерно способен; подозревает, какие типы могут прийти ему на помощь и что они могут сделать. Но за все годы работы он сталкивался с гномом в лице подозреваемого лишь в третий раз, а предыдущие два поймались, в целом, сами собой: первый погиб от рук озлобленного главы поселения в наказание за совершённую кражу, а второго сгрызла собака — тот был одиночкой, кочевал с витрин на витрины и однажды, планируя преступление, попал в дом к милой старушке с любящим поиграть со всем, что не приклеено к поверхностям, доберманом. Хозяйка псиные нравы знала, поэтому поселила гнома на верхней полочке, куда Куксик добраться не мог, даже встав на задние лапы, но судьба подкинула подарок собаке — и Антону вместе с ней: когда он вышел на след и заявился в дом старушки, подозреваемый подготавливал сцену действия и, не ожидав вторжения, не успел переместиться на своё законное место; вернувшаяся под руку с полицейским хозяйка была слишком увлечена болтовнёй, случайно отпустила поводок, и Куксик со скоростью света по запаху нашёл себе новую игрушку. Гнома было даже жаль в чём-то, а то получилось совсем глупо.       Но он был рецидивистом, а их нынешний преследуемый — убийца одного человека, который навряд ли планирует и замышляет что-то ещё. У него нет ни способа действия, ни причин выходить за пределы диаспоры, ни телефона или почтового ящика, ни даже семьи. Выманивать Лесопарковскую целиком — затея так себе. Народ там не самый дружелюбный, человеческие законы старается не нарушать, но и своих выдавать не станет, тем более что Павлуша боролся за свою свободу и в какой-то степени это даже самооборона, пусть и гиперболизированная и всё же немного вывернутая наизнанку. Соваться в диаспору лично — то же самое, что и пытаться залезть к голодному льву в клетку, чтобы с ним поговорить и объяснить ему, почему людей не нужно убивать. Конечно, гномы — не львы и вероятность выйти оттуда живыми есть, причём достаточно большая, однако практической пользы добиться точно не удастся. Все их действия должны быть направлены только на Павлушу, исключая по максимуму даже непрямые взаимодействия с другими представителями его диаспоры. А тут ведь и на живца не словишь: он не маньяк.       Дима интересуется очевидным в этой ситуации: как диаспоры относятся друг к другу и поддерживают ли контакт. То, что утрированного своего человека в Лесопарковской нет, не значит, что такого не найдётся где-то ещё; в таком случае открывается пространство для манипуляций и манёвров.       — Будь у меня человек, который занимался бы изучением всех этих… ценотических связей, я бы мог сказать что-то конкретное. А так… — Антон пожимает плечами. — По своему опыту могу сказать, что большинство друг друга сторонится, в открытые конфликты не вступая, но из свидетелей мне встречались пару раз те, кто водит аутдиаспорическую дружбу.       — Есть идеи, с кем мог бы дружить Пашок?       — Павлуша.       — Какая разница!       — Нет, — Антон вздыхает и задумывается.       Это глупо, в конце-то концов. Иногда он размышляет над этим: со стороны все его изыскания наверняка кажутся если не полной бесовщиной, то как минимум простой чепухой; мысли эти приходят не очень часто, но всегда изрядно несвоевременно. Думать бы о деле — так нет, Антон снова погружается во что-то своё.       Когда он выпустился из юридического института МВД, в голове, конечно же, ничего такого не было. В планах маячили лишь достаточно абстрактные цели: найти работу, преуспеть в карьере и защищать порядок — и последние два пункта по степени важности нередко сменяли друг друга в зависимости от настроения. Помыслов о работе в каком-то конкретном отделе не было и во время обращения в Департамент труда и занятости населения родного города. Антону просто повезло — или не очень — попасть во время собеседования под руку руководителю тогда ещё только оформляющегося ОРОП. Да и к Марчу-старшему он долго приглядывался, оставляя место увесистой доле скептицизма: на выезды-то его не брали, в патруль отправляли вместе с гражданским отделом, а главной задачей на испытательные месяцы обозначили углубление в теорию. Даже прогрызенный по третьему кругу — после школы и универа — гранит науки внутри мало что всколыхнул: сложно расти наполовину в деревне с бабушками и дедушками и не знать фольклора. Отправной точкой путешествия на другую сторону стала Ида.       Тогда уже пришлось пересмотреть все свои принципы. Не сразу, конечно, а аккуратно и медленно; такова оказалась плата за проигрыш отчаяния, с каждым днём сковывавшего всё сильнее и сильнее. Из некоторых передряг просто невозможно выйти, оставшись тем же самым человеком, и Антон по кирпичику перестроил и переложил всё, что болезненно ныло, чтобы оно замолчало. А там уже, осознав себя на новом месте и прислушавшись к Марчу-старшему, он искренне проникся: даже внутренне негодовал, когда Марч-младший, попав в участок, прибился к гражданскому. Но под взглядом его отца успокаивался: такой ахинеи на работе, пожалуй, собственному сыну не пожелаешь. Поэтому отдувался Антон.       В чём-то же должен быть смысл.       — Хотя нет, вру, — Антон вдруг усмехается, поворачиваясь на кресле к стеллажу за спиной.       Дима невольно тоже посматривает на разнообразие папок с документами. На корешке каждой есть код, включающий в себя и буквы, и цифры, и простым глазом, не погружённым в работу этого отдела, Позов понимает только одну единственную часть, вынесенную за слэш после основного массива: год. Что конкретно лежит внутри — загадка; нормативной документации у них и во всём участке не наберётся на такое количество толстенных папок, а все закрытые дела сдаются в архив. Навряд ли расследуемые Антон стал бы хранить просто так, на полках, а что ещё это может быть…       Наверное, в расстановке папок есть какая-то система, но самый очевидный вариант — что расположены они по нарастающей, от старых годов к новым, к примеру — оказывается несостоятельным, стоит только проследить взглядом цепочку слева направо и сверху вниз. Димка и мог бы подумать, что на полках этих творится настоящий арт-хаус или кричащая анархия, но Антон, судя по взгляду, выбирает что-то с конкретного яруса, ещё и мечется между двумя или тремя папками — должна же быть в таком случае хоть какая-то система? Невозможно помнить всё наизусть, классифицировав знания лишь по безликому коду!       — Так, — на выбор у Антона, в общем-то, ушло не больше минуты; последние секунд двадцать он и вовсе тянулся то к одному корешку, то к другому, но всё-таки достаточно уверенно теперь тащит на стол выбранное, — было у нас один раз такое… хм. Дельце, в общем, занятное, весёлое даже, — он быстрым движением сверяется с реестром находящихся внутри документов и лезет за нужным. — Познакомились тогда с кучей всякого разного тварья божьего. А я и подумал: вот мы с тобой почему общаемся?       — Э-э, — Дима от внезапного вопроса даже оседает на стул у стола. — Честно, не задумывался… и почему же?       Антон позволяет себе иронично осуждающий взгляд:       — Я думал, что мы друзья, — он делает драматическую паузу, но почти сразу же отбрасывает всё это в сторону и возвращается к делу: — Короче, это с тобой я общаюсь, потому что мы дружим. Гномы вот не очень часто дружат друг с другом, но и мы не всех вокруг любим, а с тем же Колтуновым общаться всё равно приходится.       На столе оказывается несколько листов, исписанных мелким почерком и скреплённых вместе. Разглядеть смысл написанного сразу не получается, но выделенные цветом имена соседствуют с краткой информацией об обладателе: дата рождения, возраст — скорее всего, на момент проводимого опроса — и занятость — кто-то отмечен кратким «ученик», у кого-то подписаны названия организаций или что-то навроде социальных ролей в коллективе.       — Потому что вы коллеги, — догадывается Поз.       — Да! Рабочие связи у большинства, как оказалось, — Антон трясёт бумажками в воздухе, — вполне себе налажены.       — Предлагаешь искать второго рождественского гнома? — Дима хмыкает.       — Э-э! Нет.       Ему стоило бы догадаться, что католических рождественских гномов в стране, где Рождество чаще православное, будет не так уж много. И стоило бы догадаться, что искать они будут кого-то более родного им самим по духу: с душой, что готова праздновать Новый год чуть ли не с середины декабря и потом ещё весь январь; с внешностью, что смотрится привычно до тошноты и до блевоты отталкивающе; Димка даже вслух, увидев фото, задаётся вопросом, стал бы кто из коллег по цеху этого кренделька с ним разговаривать.       — Будет, куда денется? Павлуша сам любитель пропустить рюмку-другую на выходных.       — Откуда ты знаешь?       — У погибшего были опасения о присутствии в доме домового-алкоголика. Думаю, что водку выжирал Павлуша. Ну или мужик был крайне удачлив на всякую нечисть, — Антон пожимает плечами. — В общем, этот, — он тыкает пальцем в имя на листке, — вполне сносно относится к людям, не гнушается поболтать даже ни о чём. Предлагаю навестить его.       — А дальше?       — А дальше — по ситуации.       Она — ситуация — начинается с долгой дороги на окраину города. Весна ещё толком не началась, снег то тает, то падает снова: некоторые водители оказываются к такому повороту не готовы — хотя, казалось бы, каждый год всё происходит точно так же, — и в итоге даже на куске областной трассы они больше стоят, чем едут. Хорошо, что выехать решили пораньше; Димка вставать ни свет ни заря не любит, но Антон его поднял бесконечными звонками, а потом и стуком в дверь: пришлось просыпаться, чтобы жена и дети не промыли ему потом все мозги. Когда он сказал, что в выходной собирается на вылазку с Антоном, домашние и так вопросительно взглянули, мол, собрался — и без нас? И если Катя ещё могла предположить, что вылазка по тематике выходному дню будет соответствовать мало, то вот дети просто-напросто канючили, прося взять их с собой. Пришлось отвлекать внимание на запрятанные ранее вкусняшки: знакомить семью Позова с причудами мира сего вживую ни Диме, ни уж тем более Антону не хотелось.       Оказываются они в итоге на Границе. В дороге Антон объяснил ему, почему диаспора именно на этой окраине города именуется так: там, дальше, если углубляться в область и хвойные леса, есть заброшенная и полуразвалившаяся церквушка — место старого погоста, о существовании которого в настоящем не напоминало ничего, кроме причудливой груды камней. Не то чтобы краеведческие музеи пестрили архивными записями обо всех истоках их родного города, но по долгу службы Антон не раз наведывался к подозрительным и не очень личностям сёл и посёлков в округе, а охочие до новых свободных ушей старики и старушки с радостью всегда отвечают на любой вопрос так, что потом по своим заметкам он смог бы написать биографию каждого из них. Но именно они — люди зачастую слабые, иссохшиеся от долгой жизни и одних и тех же лиц вокруг, злые друг на друга от безысходности и неимения другого места, куда можно податься — рассказывают ему то, что коренные жители обычно хранили исключительно для своих и передавали из уст в уста: простые истории о тяжёлых судьбах.       — Церковь сожгли. Заперли там весь причт и сожгли.       Поговаривают, что погибшие ходят неприкаянными душами по родным местам, а потому местечко и стало Границей, где соединяются два мира.       — Но вообще, — после молчания, наполненного скорбью по погибшим из-за дурости других, дополнил Антон, — если ещё дальше двигаться примерно в ту сторону, там область заканчивается и начинается соседняя. Так что это граница регионов. Выбирай легенду на свой вкус.       У перелеска недалеко от какого-то небольшого поселения Антон начинает процесс выхода на связь с нужным ему существом. Пожалуй, Дима, любящий иногда пощекотать себе нервишки ужастиками и триллерами, даже может сказать, что ничего удивительного ни в мало имеющих смысла действиях, ни в нарастающем внутри лесочка гуле, ни в изменившимся запахе вокруг нет, но всё-таки наблюдать за чем-то таким вживую оказывается несравнимо. Это как получить в детстве подарок под новогодней ёлкой, будучи в полной уверенности, что никто и знать не знал о том, чего тебе хочется, но там, под ёлкой, именно оно — по-детски наивный восторг, трепещущее внутри теплом и чем-то приятным восхищение, взявшаяся из ниоткуда и теперь покалывающая на кончиках пальцев нетерпеливость.       Позов даже задумывается: Антон ведь проделывает такое чаще, чем кто-либо, и встречает на своём пути вещи, зачастую неподвластные пониманию многих, чуть ли не каждый день — осталось ли в этом мире хотя бы что-то, способное потрясти его, удивить или восхитить так сильно, как не смогло ничего прежде?       — Салют, Иваныч, — Антон протягивает гному руку для пожатия. — Слушай, а ты Павлушу не знаешь?       Именуемый Иванычем уверенно отвечает протянутой рукой и тут же хмурится, задумываясь. Дима следует его примеру: а много ли Павлуш на этом свете? А вдруг много? И что тогда?       — Который какой? Из Лесопарковской или из Тимирязево?       — Вообще… из Лесопарковской, но погоди. А Павлуша в Тимирязевке — эуштинец или татарин?       — Он вообще кет.       — Понял, — Антон кивает и быстро вносит что-то в заметки в телефоне. — Так что можешь сказать?       — Знаю я его, хрыча старого, — Иваныч сплёвывает и недовольно поджимает губы. — Бутылку настойки мне должен.       — За что? — удивляется Дима.       — Э-э, нет, дружок, не для твоих ушей роза моей истории цвела, — Иваныч сопровождает свои слова вычурными жестами, изворотливо играя с интонацией, и Позову на секунду кажется, что они здесь собрались для репетиции школьной постановки на осенний бал.       — По-моему, пришло время забрать настойку, — выразительно произносит Антон. — Если выведешь его за территорию лесопарка, подгоню тебе ещё одну бутылку.       — «Архангельской»?       — Ну если «Архангельской», то раскошелюсь даже на две. Только тогда встреча в удобное мне время.       — Договорились, — Иваныч подмигивает Диме и протягивает руку для пожатия Антону снова. — Запиши цифры.       Они обмениваются номерами телефонов, и Позов вдруг думает, есть ли у гномов стационарные телефоны и отличается ли городской код каждой диаспоры от городского кода самого города. И как же нелепо они наверняка смотрятся с этими огромными трубками у своих маленьких лиц. А лет пятнадцать назад? У них были свои телефонистки? «Соединяю с Павлушей». Ха.       Господи, зачем он об этом думает?       — А если бы ты не настоял на удобном времени встречи, как бы всё было? — интересуется Дима, пока они бредут обратно к машине.       — В какую-нибудь из ночей он бы позвонил мне, пьяный, и сказал бы, что сидит с Павлушой в баре на Первомайской и чтобы я подкатывал к ним. Или что-то такое.       Встреча случается лишь через неделю; Антон по просьбе Позова сообщает ему обо всех подвижках в деле, которых, собственно, до встречи и не намечалось. Дима экзамен сдал, обратно в должность вступил, а потому на планируемое задержание они едут вчетвером, прихватив ещё двух молодцев из патруля, который как раз закончил с сосунками — кто они такие и что они сделали, Димка не знает и не уверен, что знать хочет, но любопытство внутри недовольно ёкает, затыкаемое силой воли, когда Марк жалуется Антону, что один из преследуемых пытался его сначала засосать прямо в губы, а потом укусил за запястье.       Антон с серьёзным видом и строгим голосом сразу же интересуется, как у того самочувствие и был ли он в больнице — Дима всё-таки редко видит его за непосредственной работой, и эта проскальзывающая начальническая нотка заставляет его давить улыбку, так и лезущую на лицо: он им гордится.       Дима помнил его ещё тем растерянным пацаном, что вошёл в двери участка и пытливо оглядывался по сторонам. Это воспоминание приятно, но всё равно горчит: столько времени прошло, столько всего случилось; было и весело, и грустно, и обидно, было больно и тяжело, хорошо и весело — но зато теперь они здесь, каждый на своём месте.       Едут задерживать рождественского гнома Павлушу в бар.       Иваныч заранее сообщил, что от него решили откупиться по-другому: позвали в питейное заведение и пообещали оплатить любое количество выпивки. Выдвинулись они чуть погодя, чтобы приехать к моменту, когда встреча уже будет идти какое-то время; на заднем сидении между Марком и его напарником позвякивали две бутылки брусничной «Архангельской»; вечер обещал быть одним из лучших как минимум для Иваныча.       — А чем вы его арестовывать будете? — Позов рассматривает здание-цель, пока они паркуются во дворе соседней многоэтажки — старой, разваливающейся и серой; яркие цвета облицовки и вывески бара рядом смотрятся как насмешка или гнилая издёвка.       — Всё схвачено, — Антон глушит мотор и на автомате похлопывает один из карманов куртки.       Дима задумывается, что там может лежать. Что-то не очень большое, ведь карман не топорщится и из него ничего не вываливается; телефон лежит на приборной панели; могут ли это быть мини-наручники — такие маленькие, как игрушечные? Лишь бы тогда не пластиковые. Их сломает даже ребёнок, приложив чуть усилий, что уж говорить о вполне себе взрослом… существе, напоминающем человека.       Они подходят к яркому зданию, и Антон жестом руки останавливает процессию около входа. По его расчётам ждать остаётся не очень долго: отсутствие пробок не оправдало заложенные лишние десять минут на дорогу, но и в машине делать особо нечего, а погода приятная, несмотря на редкий холодный ветер, пробирающий до костей. В воздухе сегодня пахнет весной: уходящим морозом, теплом солнца; водянистый запах тающего снега, сопровождающийся чавканьем месива под ногами, приятно окутывает: скоро всё высохнет, станет виден асфальт, земля начнёт прогреваться и пойдут первоцветы. Световой день становится длиннее, и перелётные птицы уже возвращаются: Антон уверен, что пару дней назад из окна кабинета видел зяблика.       И дрозды прилетят, и ласточки — тоже; даже стрижи, в конце концов, окажутся здесь. И осознание это вызывает странное сладко-горькое чувство: всё вернётся, всё пройдёт. И так — из раза в раз.       Рассредоточась вдоль стены около входа, они замолкают окончательно. План обговорён, хотя там и план-то — почти стратегия начинающего домушника: схватить и убежать, ну, то есть не убежать, конечно; схватить и достойно проводить к полицейской машине, которая маскируется, спрятавшись в стройном ряду гражданских. Каждый занимается своим делом: Марк лезет в телефон, его напарник рыщет по карманам куртки, Димка, прикрыв глаза, нежится в закатных лучах солнца, а Антон протягивает шуршащему своими карманами зажигалку: свою тот, видно, где-то забыл. Он кивает благодарно, закуривает; Антон представляет, как Позов начнёт строить недовольное лицо и грозно позыркивать в их сторону, как только до него долетит сигаретный дым. И хоть стадия оправдывания перед Катей, мол, я просто рядом стоял, давно осталась в прошлом, приносить домой запах сигарет на себе он рефлекторно ненавидит. Прошлое прошлым, а воспоминания живут.       Заложенные на пробки десять минут проходят тихо: вокруг почти никого нет, только детские голоса иногда раздаются с площадки у старой многоэтажки; некоторые жители выводят на прогулку собак, но большинство — только возвращается с работы. Жизнь мирно и мерно идёт, а ведь никто и не подозревает, что четвёрка подпирающих стену бара собирается задерживать убийцу: их молчаливый пикет наверняка больше похож на современное искусство или подготовку к вооружённому налёту.       Годы службы даром не проходят: как только входная дверь выпускает мелкую напившуюся тень, мелкая группа мелкого захвата реагирует на тень вторую. Павлуша оказывается схвачен — на каждую конечность очень удачно приходится по одному взрослому мужчине. Без сопротивления не обходится, но и тут Антон достаёт своё секретное оружие из кармана куртки и ловко, заручившись поддержкой коллег, перематывает сведённые за спину руки гнома изолетной.       Когда Павлуша издаёт обречённый стон и начинает хныкать, а Иваныч косится на моток изоленты, перекрещиваясь, Дима пытается проморгаться: не он тут вроде напивался, засев в баре; Антон услужливо поясняет:       — Мы как-то случайно узнали, что они не любят изоленту.       — Отвра-а-ат, — подтверждает Павлуша, — этот убийственный запах…       Позов берёт изоленту и принюхивается, опасаясь, что она или обработана чем-то, или сделана совсем не по надлежащей технологии, но нет: пахнет обычно, приятно даже.       Ну, видимо, слабости другой стороны мира.       Пока Марк и его напарник загружают Павлушу на заднее сиденье их авто, зажимая преступника между собой, Дима остаётся с Антоном проводить обмен благодарностями с Иванычем. Две бутылки брусничной настойки позвякивают в пакете, передаваемые из рук в руки, и гном заветно прижимает их к себе, рассыпаясь в заверениях, что этот поход в бар сделал его чуточку счастливым, а предстоящее продолжение попойки норовит и вовсе отправить его на седьмое небо. Дима внутренне хмыкает: учитывая габариты Иваныча и количество алкоголя, на небо отправиться он такими темпами может и всерьёз — но уход этот, видимо, будет самым что ни на есть блаженным.       Иваныч улепётывает в сторону своего дома, Антон с Димой — к машине. Вечереет. Солнце всё ещё светит, но небо медленно затягивается тучами: ночью, наверное, пройдёт снег с дождём, а к утру станет совсем холодно. До настоящей весны ещё ползти и ползти, но её мнимое присутствие всё равно ощущается и сейчас: птицы, светлые дни, хлюпающее под ногами месиво.       В дороге Павлуша продолжает фыркать и высказывать своё мнение о ситуации и о каждом из них, поэтому Антон молча перебрасывает моток изоленты Марку. Тот, поняв безмолвные намерения начальника, отрезает складным ножом несколько кусков, а потом вдвоём с напарником они, сжимая челюсти гнома, заклеивают ему рот. В глазах того светит обречённость, он постоянно морщит нос, но в итоге затихает: остаток дороги проходит в спокойствии и редких разговорах ни о чём.