Братья

      — Лайс?       Бесконечные коридоры, по обыкновению, пусты. Тело брата — скорченное, съёжившееся — валяется на полу подобно сломанной кукле.       Кукле, которой ни у кого из младших Атрау никогда не было. Если и играть, то сразу людьми — их жизнями, их судьбами. Целыми планетами и народами.       — Лайс!       Айен падает около брата. Коленные чашечки простреливает болью от столкновения с камнем. Он не обращает на это внимания — Лайсу куда хуже. Озноб, кровь, затянутая тьмой радужка…       Айен стискивает челюсти и аккуратно поднимает Лайса. Укладывает голову на сгиб локтя, чтобы не запрокидывалась. Держит под коленями. Первый раз несёт кого-то на руках. Лайс тяжелее, чем кажется, несмотря на то, что младше на пять лет.       В недавно построенной оранжерее тоже безлюдно. Кусты аполеска застыли, недвижимые порывами несуществующего внутри дома ветра. Ягод мало — очень. Новые не успевают созревать, Лайсу требуется всё больше, уже не единицы — горсти. Айен осторожно укладывает брата на выложенную камнем дорожку, обрывает ближайшие кусты подчистую. Разжимает губы, проталкивает в рот несколько ягод, приказывает:       — Глотай же!       Кадык дёргается — проглотил. С облегчённым выдохом Айен тянется за следующей порцией. Пальцы быстро окрашиваются в чёрный, губы Лайса тоже. Но радужка светлеет — это главное.       — Тебе лучше?       Лайс смотрит на его руки. Сплёвывает тёмную вязкую слюну и вытирает рот тыльной стороной ладони. Не отвечает. Им обоим понятно без слов — скоро аполеск совсем перестанет помогать. Пора переходить на кровь.       Лайс слишком мал, чтобы добывать её самостоятельно, родители и Браннис слишком заняты, чтобы об этом задуматься… Айен решает, что справится. Он должен. Ради брата.

***

      — Лайс?       Айен сбрасывает тушу ящера к ногам Лайса. В холле никого, кроме них, и ругать за оставленные на плитах грязь и кровь некому. Лайс кривит рот и пинает мёртвого амфиморфа мыском ботинка.       — Я не стану это жрать.       — Мясо как мясо. Просто сырое.       — Вот сам и жри своё «просто».       — Не я страдаю от гамма-излучения.       Мало тварь убить, её ещё необходимо разделать. Айена передёргивает, когда лезвие погружается в грудную клетку и чиркает по рёбрам, но он сохраняет внешнюю невозмутимость. Чья-то жизнь в обмен на облегчение состояния брата — справедливый обмен. Если бы потребовалось, Айен вырезал бы половину галактики. К счастью, Лайсу так много не нужно.       Плоть, в которую он погружает руки, ещё тёплая. Кровь пачкает кожу, пропитывает рукава. Айен вынимает сердце — самый полезный орган, отрезает щедрый кусок. Подходит к брату.       — Ешь.       — Отвали!       Лайс отпихивает и пытается увернуться, Айен наступает и теснит к стене. Лайс переходит в наступление, Айен — пока ещё — сильнее, вжимает в холодный камень и засовывает кусок сердца в рот. Зубы смыкаются на пальцах, заставляют со свистом втянуть воздух. Но Айен терпит, зная — брату хуже. Придавливает своим телом, накрывает ладонью губы, чтобы не выплюнул, прожевал. Предупреждает:       — Не отпущу, пока не проглотишь.       И Лайс глотает. Потом, конечно, сыпет проклятиями, отплёвывается и твердит, что больше никогда эту гадость жрать не станет… Айен не реагирует — со временем Лайс привыкнет. Поднимает глаза и сталкивается с нечитаемым взглядом матери. Устало выдыхает — весь холл залит кровью.       — Я уберу, мама.       Больше некому — служанок Лайс во время последнего приступа убил, а новых найти трудно. От семейства Атрау все стремятся держаться подальше.       Спустя два часа дом снова чист, труп амфиморфа унесён, а утекающая в сток вода перестаёт иметь розовый оттенок и становится прозрачной. Ненадолго.

***

      — Лайс?       Шепчет тихо, не желая будить, если тот спит, обессиленный после процедуры нанесения первых ритуальных татуировок. Первых — потому что будут и другие. Скорее всего, понадобится много.       Лайс не отзывается. Грудь часто вздымается от поверхностного дыхания, в котором изредка проскальзывают тонкие всхлипы. Он опускает ладонь на лоб — температура повышена, лихорадит. Айен давно не видел брата в столь уязвимом состоянии. Злится — его на церемонию не пустили, не дали возможность оказать поддержку.       Зато он может провести у постели всю ночь. Только веки смыкаются — не спал больше суток. Айен ложится с краю, стараясь не потревожить брата, говорит себе, что закроет глаза всего лишь на несколько минут… и просыпается от серого утреннего света. От хриплого голоса Лайса.       — Воды налей, раз припёрся.       Айен смаргивает сонливость, тут же встаёт и наполняет стоящий у кровати стакан. Помогает приподняться, поддерживает Лайса за шею, подносит стакан к губам. Ласково просит:       — Ну, пей. Глотай, Лайс, давай.       Немного проливается мимо, стекает по подбородку. Лайс по привычке хочет утереться ладонью, но Айен успевает достать платок и вытереть им.       — Долго я валялся в отключке?       — Одну ночь.       — И у тебя, конечно, не нашлось других занятий, кроме как ошиваться рядом? Тебе надо завести подружку, братишка.       Айен не комментирует предложение Лайса. Ставит пустой стакан на столик, потягивается, разминая затёкшие от неудобной позы мышцы.       — Спустишься на завтрак?       — Ага. Я же не болезный, чтобы мне на подносе в постель еду приносили. И голодный.

***

      — Лайс?       — Свали, Айен.       Голос глухой, привычной усмешки не слышно, зато хорошо заметны напряжённые мышцы спины и сжатые кулаки. Во время приступа все стараются оказаться от Лайса как можно дальше, Айен бесстрашно подходит ближе, касается локтя, чтобы развернуть к себе и заглянуть в глаза.       — Свали, идиот!       Крик оглушает, вторится бесконечным эхом, отталкиваясь от стен. Коридоры пусты — так уж у них заведено. К лучшему — свидетелей вспышки безумия и случайных жертв не будет. За свою жизнь Айен не переживает.       — Если я могу чем-то…       Вот сейчас Лайс усмехается. Качает головой, с горькой иронией спрашивает:       — Чем? Тем, что сдохнешь от моей руки?       Ну, не сдохнет, разумеется. Но ответить нечего. Ягоды, кровь, священные руны… всё это позволяет облегчить симптомы, но не исцеляет. Лайсу никогда не победить влияние магнетара полностью. Каково это осознавать человеку, привыкшему к победам на арене?       — Уходи, Айен. Пожалуйста.       Мудро было бы послушаться, но он остаётся. Не жалеет о своём решении, даже когда глаза брата заволакивает знакомая уже тьма. И когда тяжёлое горячее тело наваливается сверху, а жёсткая рука стягивает брюки, не жалеет тоже. Не дёргается, не вырывается — чтобы не навредить себе.       И чтобы не навредить Лайсу. В секунду острой боли, пронзающей позвоночник от копчика до затылка, продолжает помнить — брату ещё хуже, брату ещё больнее. Они Атрау и должны помогать друг другу, потому что никто иной этого делать не будет.       Айен терпит. Чувствует за рваными быстрыми движениями и аритмичными фрикциями магнетара нежность Лайса. Её трудно прочувствовать, но Айен столько раз был свидетелем его приступов, так что точно знает — сейчас он нежен. Пусть по бёдрам и стекает кровь, пусть привкус крови ощущается и во рту из-за прокушенного языка… Айен сглатывает смешанную с ней слюну и улыбается.       Его улыбка, наверняка, не менее безумна, чем оскал Лайса. Но они Атрау — монстры и ублюдки по мнению всех остальных секторов. И это Церера — нормальным здесь не выжить. Все тут капельку безумны.       Затем, морщась, поправляет одежду. Скрывает красные разводы на бледной, не знающей загара коже плотной чёрной тканью. Вглядывается в притихшего Лайса, стараясь понять — помнит ли? Мимика брата, обычно живая и выразительная, не даёт подсказок.       — Я же говорил тебе свалить.       Помнит. Отводит глаза, будто совершил нечто ужасное. Айен плавно ведёт плечами.       — Всё в порядке.       Натягивает на него брюки. Целует выжженные на теле руны в молчаливой поддержке. Лайс крупно вздрагивает. Как же мало ласки им досталось, раз столь незамысловатое её проявление вызывает такую реакцию… Айен целует ещё раз. И ещё. Пока Лайс не отпихивает его, не начинает пятиться, не упирается в стену.       — В следующий раз проваливай. Я ведь могу и не сдержаться, Айен.       — Я не настолько крепкий, как ты, но тоже Атрау. Я выдержу.       Айен стряхивает налипшую на брюки пылинку. Ни жестом, ни тоном не выдаёт, что кровотечение продолжается и всю нижнюю часть тела жжёт огнём. Жители двадцать второго сектора к огню и крови привычны.

***

      — Лайс?       Айен не ожидал увидеть его в оранжерее — те времена, когда аполеск помогал, давно прошли. Однако Лайс сидит на бортике и перетирает подушечками пальцев белые, лишённые цвета, листья.       — Твоя невеста бродит по дому среди ночи и рыскает по подвалам в поисках кого-то, кто облегчит головную боль. Какого чёрта это должен делать я, а не ты?       Айен устало присаживается рядом. Лайс прав — проследить за состоянием Мерцеллы его обязанность.       — Спасибо, что присмотрел за ней.       — Да подавись ты своей благодарностью!       Следующий всплеск гамма-излучения ещё нескоро, а кровью Лайс досыта напился на арене, но Айен улавливает знакомые нотки раздражения. Не предвосхищающие очередной приступ, иные, берущие начало в человеческой психике, а не имеющие космическое происхождение. Он накрывает ладонь Лайса своей.       — Как себя чувствуешь?       Тот отдёргивает руку.       — У тебя невеста, братец.       — Это что-то меняет?       — Заботься о ней, оставь меня в покое! Тебе недостаточно поехавшего брата, ещё и жену довести до такого состояния хочешь?!       Резкие слова Лайса Айен, как обычно, не удостаивает вниманием. Он слышит не их, он видит не кривой оскал — за внешней жёсткой оболочкой скрывается стремление уберечь его, Айена. Немного запоздалое, правда.       — Какой же ты дурак.       Столкновение с камнем выбивает из груди весь воздух. Холодная поверхность пола, болезненное проникновение в неподготовленное тело — всё происходит, как и всегда. За исключением той детали, что спровоцировано нападение не магнетаром. Сознание Лайса впервые ясное, не подёрнутое дымкой безумия. И то, как отчаянно он пытается причинить максимум боли, не нанеся при этом настоящего вреда… От осознания этой истины у Айена щемит в груди, в том месте, где у нормальных людей расположено сердце, а у него пустота.       — Какой же ты дурак…       Повторяет шёпотом — с прижатой к бордюру щекой болтать неудобно. Лайс проникает глубже, врезается резче, вколачивается без устали. Невовремя вспоминается вопрос Мерцеллы: «Вы близки с братьями?». Айен мрачно усмехается — куда уж ближе.       Они впервые трахаются без вечного спутника их секса — вездесущего Пожирателя. Ни одному из них процесс не доставляет удовольствия — Лайс скатывается с него, так и не кончив. Случившееся не обсуждают. Но перед тем, как покинуть оранжерею, Лайс бросает косой взгляд на щёку. Убеждается, что синяка не осталось, и только потом уходит.       Наверное, произошедшее можно назвать насилием. Но Айена никогда ещё не прикладывали лицом о камень так мягко и осторожно. Чтобы и в самом деле — ни синяка, ни покраснения.

***

      — Лайс?       Айен закрывает дверь в комнату Мерцеллы и поворачивается к брату. Приподнимает бровь, побуждая говорить.       — Как прошла церемония?       — Она хорошо держалась.       А он подбадривал, бережно сжимал руку и хвалил, несмотря на единственную бьющуюся в голове мысль — почему в праве сделать то же самое для брата ему было отказано. С какой стати узы договорного брака считаются более священными, чем кровные?       — Не останешься с ней?       Лайс небрежно опирается на стену, спрашивает, лениво растягивая гласные, словно не заинтересован в ответе. Но глаза выдают правду — на самом деле Лайс хочет понять, почему Айен оставался с ним.       И впрямь ведь не понимает. Искусный воин, не знающий пощады. Балагур, предпочитающий шутки, от которых смеётся только он, а все остальные морщатся. Или — при худшем раскладе — рыдают. Младший брат, совсем уже взрослый. Высокий, сильный, смелый. Красивый. И по-прежнему дурак.       Не дождавшись ответа, Лайс продолжает:       — Девчонка тебя полюбит — в тебя невозможно не влюбиться. Нарожает кучу наследников, может быть, даже не мутантов. И ты её полюбишь тоже.       Она полюбит? Смешно. Что в центральных секторах знают о любви? О любви, существующей на краю галактики, взращенной болью, вскормленной ягодами аполеска и кровью, освещённой Пожирателем солнц. Любви, подвергшейся мутации, извращающей саму её суть. Единственной, способной прорасти, пустить корни и расцвести на Церере.       Полюбит он? Нечем. Его сердце давно вырвано из груди, раскромсано на части и сожрано Лайсом. Душа тоже отдана брату. Всё, что было в нём светлого, раскрасилось чёрным и красным. Все проявления настоящих чувств принадлежат Лайсу. Мерцелле придётся довольствоваться имитацией тепла.       Айен отходит от двери, за которой беспокойным сном забылась невеста. Без предупреждения целует. Губы Лайса мягкие, но пирсинг из талласита царапает слизистую. Чёрт, даже нормально безболезненно поцеловаться у них не получается — опять на языке металлический привкус крови и щипит губу.       Айен отстраняется быстрее, чем ошарашенный внезапным порывом Лайс придёт в себя. Признаётся:       — Я уже люблю.       Преодолевает половину пути до своей спальни, когда слышит за спиной растерянное:       — Айен?