Miracle

***

Это все началось так обыденно, что Александр никогда бы не подумал, насколько измениться от всей этой истории. Он бы рад никогда не вспоминать, стереть новейшим аппаратом кусок жизни, выжечь лазером осколок чужой жизни, который впился ему в кожу, и идти дальше, больше не оглядываясь и не останавливая случайный взгляд на VIP палату 713 на седьмом этаже. Но Саша никогда не сделает этого, хотя бы потому, что это невозможно. И потому что обещал никогда не забывать. Александр Шарков – врач, самой благородной профессии человек, чувствует себя самым гнусным человеком на свете, когда накрывает белоснежной простыней бледное худое тело. Александр Шарков – реалист до мозга костей, хочет вырвать себе волосы за то, что согласился тогда на просьбу главврача и взял к себе под крыло подростка. В памяти воскресает первая встречи с родителями – не банальная с вопросами и неловкими переглядками – посреди больничного коридора, пахнущая отчаянием и надеждой одновременно. Саша хорошо помнит, как на чужое женское “Господи помоги”, сказал равнодушно-высокомерное: “Сделаю всё, что в моих силах”. А потом он увидел парня в той самой 713й. Тонкого, как спичка, от потери веса, бледного и с синяками под глазами, уже бритого налысо. Он улыбался. И первыми его словами было: – “Йоу, доктор, да вы красавчик.” У него были самые красивые глаза на свете, подвешенный язык, руки бога, тяга к приключениям и третья неоперабельная стадия. О его любви пространно выражаться он узнал, когда увидел парня на крыше поздно вечером, тот стоял так близко краю, что Саша инстинктивно погнался его спасать – он редко геройствовал вне операционной. – Доктор, вам нужно больше заниматься спортом, – сказал он тогда. – Я успел бы спрыгнуть раз сто с этой крыши и подарить вам один красочный заголовок в каком-нибудь Коммерсанте. – Что ты здесь делаешь, если не собираешься прыгать? – Разве крыша создана, чтобы с нее прыгали? Пиздостоадальцы внушили это в сознание общества, но это бред. Глядите, доктор, – он махнул рукой вперед, Александр повернулся вслед. Яркое, багровое солнце пылало над городом, слепя глаза. Шарков никогда не видел ничего подобного, он в целом редко обращал внимание на что-то, что не являлось работой. Было ли ему дело до солнца, когда вставал и ложился он всегда в темень? – Я бы хотел стать закатом, – сказал этот парень тогда, и повернул на него блестящий взгляд. Был ли это блеск от дозы анальгетиков или чего-то, чьего названия Александр не проходил? Правая сторона лица пылала красным, сбивая с лица неестественную бледность, которая так не шла молодому лицу. – Почему закатом? – следом спросил он, чтобы послушать этот приятный уху чужой голос. – Солнце умирает каждую ночь, доктор, вы знали? Я бы хотел стать символом жизни, который красиво сияет, пока окончательно не потухнет. – Он замолчал, Александр не нашел в себе силы прервать его. – Как думаете доктор, у меня получилось? Вместо ответа Шарков попросил: – Не зови меня доктором. У меня есть имя – Саша. – Саша, тогда зови меня Сансет. Это мое имя, пока я еще жив. Сансет был самым интересным человеком, что он повстречал за почти четыре десятка. На парах по психологии в меде Александр знал, что многие люди, готовые к смерти, ведут себя раскрепощенно, не скованные рамками общества. Сансет был именно таким – он часто смеялся, будто бы это могло заглушить вечную головную боль, говорил всё, что взбредет ему в голову, любил приключения и целоваться. У него вечно с собой была электронка, хотя он больше не курил – начинал задыхаться. Он любил острое, но после операций питался только пресной больничной едой. Саша таскал ему детское пюре и кормил с ложки после приступов. – Держи, – Саша еле успел поймать предмет, уже в руках понимая, что это электронная сигарета. – Ты же знаешь, что тебе нельзя курить? – назидательно спросил Шарков, вертя вещь. Она была легкой, продолговатой, красиво переливалась неоновым от света лампы, удобно лежала в руках. – Знаю. – угрюмо протянул Сансет. – Я и не курю, видишь, тебе отдаю. – Зачем? – какой глупый вопрос Саша. – На память. Он ничего не ответил, под большим пальцем чувствуя шероховатые неровности, поднес электронку к свету и прочел, кривые инициалы: S.L. Сансет улыбался ему. – У меня больше ничего нет. Сансет любил закаты, но парадоксально также сильно ненавидел рассветы, говорил, что возрождение – история для нищих и все живут лишь единожды. Саша хотел, чтобы он ошибся хотя бы в этом. Сансет часто сбегал, ему говорили об этом все: от охраны и медсестер до главврача и родителей, но они не знал, что Шарков всегда был рядом. Они ходили в кино на последние ряды по несколько раз одно и тоже. Держались за руки и почти не смотрели в экран – были дела и важнее. – Ненавижу быть правым, – ворчал Сансет, прикусывая опухшие губы, только в такие моменты они были похожи на губы здорового человека. – Тебе нужно ставить ставки, – соглашался Шарков. – Угадать концовку, не смотря фильм – это сильно. – Ставлю на то, что умру к марту. Он ничего не ответил. Снова. Сжал чужую ладошку своими руками, переплел их пальцы, положил ему голову на плечо. Но промолчал. Иногда слова не нужны. Саша водил его по музеям и клубам, по аттракционам и к себе домой. Сансет всегда всё делал, как в последний раз и никогда не жалел. Наверное, в его глазах это и правда были “последние разы”. Шарков не думал об этом, наслаждался моментом – как не делал больше никогда ни до, ни после. Сансет любил клубнику? Саша доставал ее пачками той зимой. Хотел приставку? Саша обустраивал для него палату. – Тебе нельзя мороженое, слабый иммунитет. – Дядь, ну ты даешь. Че мороженка мне сделает? Это же не реактор Чернобыля. Саша купил ему мороженку, потом заставил растопить и только потом съесть с ложки. Сансет больше не пытался его перехитрить. На парах говорили, что онкология неизученная болезнь, что шанс есть всегда. Слащавые сериалы кричали о чудесном исцелении и воссоединении влюбленных, о Боге и вере. Саша никогда не верил в чудо, Сансет – разочаровался. – Саш, правда, что аденома гипофиза самый редкий вид опухоли? – это было после лучевой терапии, Сансет лежал, а Саша был рядом, держал его за руку, как врач и любовник. – Верно. – ответил он, переводя взгляд с результатов недавних полученных анализов. Опухоль прогрессирует, давит на стенки и приносит невыносимые боли – это всё, о чем сообщают анализы последние недели. – Вот это я везунчик, а? – кривая улыбка на красивом лице, Саша стер ее быстрым поцелуем. Он никогда не знал, что у него на уме. Как бы хорошо не выучил его привычки, расписание приема лекарств и процедур, желания и симптомы, чувствительные места и место, где росла опухоль. Саша Шарков так и не разгадал чужую личность, оставившую на нем свой самый глубокий след. Как раковая опухоль, что сжирает его воспоминания. Сансет бы расстроился, обидно пошутил о том, что он – не только болезнь, не просто неправильное деление клеток в гипофизе. Саша бы обязательно извинился, непременно целуя чужие сухие бледные губы. Но тяжело избавиться от ассоциаций, когда это всё что их свело и разлучило. Сансет любил целоваться. Любил кусать его губы до крови и слизывать ее языком. Любил царапать чужую спину, ставить засосы, и громко стонать. Саша давал ему всё и даже больше, никогда не отказывал. Целовал первым – нежно, как хрусталь, делал массаж и гладил по спине. Сансет ненавидел боль, но только она всегда была рядом. Саша сжимал его руку, как и всегда. Был вечер, в окна палаты заглядывало закатное солнце, такое же яркое, как в первый день их встречи. Саша плакал. Тонкие струйки текли по его щекам, капая на чужое лицо и шею. – Ты должен жить, помнишь? Сансет смотрит, а глаза его – два бездонных колодца, расфокусированные, совершенно не реагирующие ни на что, и улыбается – во рту скопившаяся кровь. Трясущимися, непозволительно для врача!, руками Саша светит в зрачки фонариком, отодвигает рот, и приходит в ужас. Сансет умер тихо, не так как жил. Без пафосных прощальных последних слов. Без криков. Без слез. Саша надеялся, что без боли, но это невозможно на четвертой стадии. Вообще Саша Шарков не сентиментальный человек да и в Бога он не верит. Он реалист по жизни и верит разве в прогноз погоды, и тот его часто подводит. Саша Шарков – самый скептичный и прагматичный человек в мире – сжимает в руках электронку с криво нацарапанными инициалами S.L., больше не ходит в кино и никогда не пропускает закат солнца. Саша Шарков, отрицающий Бога, поднимает голову к небу, щурясь от ярких багряных красок, и спрашивает каждый день лишь один вопрос: Почему?