Вчера был май

      — Ты бы, Ахмат, чего сейчас хотел? В ближайший месяц, два?       — Вернуть тех, кто умер.

***

      Сложно сосредоточится, когда солнце светит прямо в глаза, и те сами собой закрываются. Словно тёплым пледом окутывает солнце своими лучами, и Арсений плавится, как кусочек сыра в микроволновке.       Дурманящий запах сирени не облегчает ситуацию; обволакивает, погружая в дрёму. Воздух в классе спёртый, твёрдый, как застывшее масло, хоть ножом режь. Вот бы окно кто открыл… Но нет: кому душно, кому дует — вечная дилемма.       Арсений практически лежит на парте, клюёт носом, фыркая иногда. Впрочем, и не он один. Учителя не слушает никто; его монотонный голос похож на мерно тикающий маятник метронома.       — … на начало романа эта ясность пореформенных реалий отсутствует, зато присутствуют иные, социально-психологические итоги противостояния «отцов» и «детей»…       Из всей лекции Арсений уловил только то, что речь идёт о Тургеневе. А как бы он ни любил литературу и всё, что с ней связано, проникнуться симпатией к школьной литературе у него не всегда получается, сколько бы его не уверяли в её гениальности. Он уже смирился с тем, что в его мире показателем интеллекта является количество прочтённых отечественных произведений. Тех же самых «Отцов и детей» он прочитал только из-за того самого всеми обожаемого Базарова.       Учителю, кажется, плевать с высокой ёлки на то, что большая часть класса погрузилась в волшебный сон. Волшебный — потому что навеянный сиренью и чарами литераторского голоса. Он всё говорит и говорит, не замолкая и не спотыкаясь, как будто перед глазами у него висит невидимый суфлёр.       Громкая трель звонка выдёргивает Арсения — и не только — из блаженной дрёмы. Он поднимает голову, протирает кулаками глаза и взлохмачивает тёмные волосы. Коридоры наполняются шумом — детишки носятся по коридорам как ужаленные. Арсений, закинув чёрный рюкзак за спину и попрощавшись с литератором, вместе с потоком выходит из класса.       Отсоединяется от галдящей толпы, юрко проскочив между теснящимися учениками, и устремляется на первый этаж. Практически бежит, перепрыгивая через ступени и чуть ли не путаясь в собственных ногах. Торопится.       Три прошедших выходных дня, восьмое, девятое и десятое мая, выдались нетипично жаркими. Сегодня, одиннадцатого мая, чуть прохладнее, но это никого не омрачает. Абсолютно всё кричит о вот-вот приближающемся лете. Небо безоблачное, по-летнему голубое, насыщенное и глубокое; воздух пахнет пьянящей свободой и теплом; ветер мягкий, ласковый, как кот. На улицах немного пыльно из-за отсутствия дождей.       Май, по мнению Арсения, — самый счастливый месяц из всех двенадцати. Отовсюду струится вновь возродившаяся жизнь, от каждой травинки или листика. И люди уже вышли из зимней депрессии; всё чаще на их лицах мелькают улыбки, а для девочек наступает время модных шмоток. И никто не боится выпендриваться, надевая белую обувь, ведь теперь можно не париться о том, что она выпачкается спустя день нóски.       У входа в актовый зал Арсений останавливается. Оглядывается воровато по сторонам, убеждаясь, что за ним сейчас никто не может наблюдать, и осторожно, силясь не издать лишнего звука, отворяет дверь.       В зале горит свет. Вверх уходят ряды обитых тёмно-зелёной тканью сидений, как в настоящем театре. На широкую сцену, высотой Арсению по пояс, с двух сторон ведут полукругом стоящие ступени. Длинный, уходящий ввысь, в высокий потолок, занавес того же зелёного цвета раздвинут.       Арсений неуверенно шагает внутрь, закрывая за собой дверь. Снова оглядывается. Никого нет.       — Шаст? — тихо спрашивает он, медленно проходя глубже.       — Бу!       Арсений подпрыгивает на месте, ойкает и шипит возмущённо:       — Антон!       Парень, так внезапно выпрыгнувший из-за кулис, стягивает маску Крика с лица и улыбается пристыженно.       — Прости, — хихикая, тянет он.       Арсений цокает для приличия, но в следующую секунду расплывается в радостной улыбке.       Антон ловко спрыгивает со сцены — он никогда не ищет простых путей и намеренно игнорирует существование всяких лестниц: «Зачем? — спрашивает, — «Ведь это скучно!». Он приветливо раскидывает руки в стороны, и Арсений, бросив рюкзак на ближайшее сидение, с радостью падает в тёплые объятия.       Действительно соскучился.       Антон руками своими к себе прижимает, утыкается в макушку тёмную носом, вдыхая глубоко. Арсений в изгиб шеи дышит, надышаться не может.       — А я скучал, — шепчет Арс, поднимая взгляд.       Тут же натыкается на полные нежности глаза. Антон склоняет голову, пытаясь поймать чужие губы. Арсений встаёт на носочки и гладит ладонями Антоновы щёки, целуя так, как будто ждал этого поцелуя по меньшей мере год.       А прошла-то всего лишь неделя.       Как же удивителен мир подростка. Как же много чувств трепыхается у них в груди, сколько же нерастраченной любви в их сердцах. Разлука, длиною в неделю, кажется вечностью — а долгожданная встреча затмевает собою всё, что за эти семь дней успело произойти.       Подростки смеются громко, жмурясь и сгибаясь пополам, и плакать по пустякам не боятся — выплакивают все слёзы, не оставляя в себе их ни капли. Целуются жарко, слюнявят друг друга, словно щенки. Обнимаются крепко и долго, стараясь передать всё то, на что не хватит никаких слов.       Истерят, кричат, танцуют, нарушают границы и правила — ведь ничего не страшно, ведь впереди ещё вся жизнь. Арсений задыхается, чувствуя всё и сразу. А это всего лишь поцелуй.       Антон отстраняется первым, хватая ртом воздух и с искрами в зелёных глазах глядя на покрасневшего Арса.       — Ты где это страшилище достал? — кивая на белую маску с широкими дырками вместо глаз и рта, прервал тишину Арсений.       Антон хихикнул.       — У семиклассника какого-то спёр.       Арсений сощуривает глаза и слабо стукает парня по плечу с укоризненным «Козёл».       Антон шутливо оскорбляется и выпускает Арсения из объятий: он ведь не просто так украл маску, а благородное дело сделал. Тот самый семиклассник довёл маленькую девочку до слёз своим маскарадом. А Шаст, возомнив себя защитником слабых и вообще самым крутым парнем (таковым он себя считает всегда), строго отчитал мальчишку и незаметно выкрал маску.       — Ой, кому ты рассказываешь, — Арсений лишь отмахивается. — Я уверен на все двести процентов, что тебе просто захотелось эффектно меня встретить.       — Не без этого, — Антон подходит ближе и чмокает в нос. — Достаточно романтично?       — Нет, — с непрошибаемым лицом отвечает Арс.       Антон только фыркает, снова затягивая в поцелуй.       В этом весь Антон: эффектный, яркий, как фейерверк в ночном небе. Украл маску, каким-то образом раздобыл ключи от актового зала, чтобы провести наедине эту двадцатиминутную перемену. Антон способен превратить даже самые заурядные ситуации в немыслимое приключения. Он любит кислые мармеладки и питает огромную слабость к клубнике. И если Арсений любит май за то, что он делает людей чуть счастливее, то Антон его любит за наступление сезона клубники. У него даже на тыльной стороне ладони, рядом с большим пальцем, набита маленькая клубничка — Антон шутливо называет её Королевой Викторией.       Как-то раз Антон съел столько клубники, что в итоге заработал изжогу, и Арсению весь последующий месяц приходилось тщательно следить за тем, чтобы он придерживался выписанной врачом диеты.       Антон иногда бывает до скрежета зубов упрямым и циничным, но стоит только дать ему Арса, как он сразу превращается в самого нежного и дружелюбного, покладистого и жадного до ласки щеночка с блестящими глазками и оттопыренными ушками. Антон — человек-настроение, человек-маскарад. Но при этом всём он мечтает поступить на одну из самых серьёзных профессий — буквально через две недели он будет сдавать единый государственный экзамен по химии и биологии, а затем подаст документы в медицинский университет.       Стать врачом он мечтает уже очень давно: целых три года он идёт к этой цели. Три года он усердно учился, и это дало свои плоды — последние полгода все пробники Шаст пишет не меньше, чем на девяносто пять баллов, и Арсений рад за него безумно.       Они познакомились чуть больше двух лет назад, когда Арсений был в восьмом классе, а Антон — в девятом. Встретились они на новогодней дискотеке. Тогда Арсений впервые попробовал тайно пронесённый алкоголь, и, понятное дело, с непривычки поплыл после первых глотков. На долю Антона выпала ответственная миссия любыми способами скрыть пьяного в щи подростка от глаз учителей. Антон с ней не справился — но это уже совсем другая история.       Первое время они недолюбливали друг друга, общались только из-за того, что находились в одной компании. «Клоун хренов», — часто думал Арс. Антона для него было слишком много: слишком он высокий, слишком громкий, слишком смешливый, слишком активный, слишком упрямый, слишком яркий. Он как солнце, которое неприятно слепит в глаза, что приходится жмуриться.       «Какой-то этот Арсений мутный, — тем временем думал Антон. — Скукотище. А как Булгакова цитировать начнёт — так совсем тухляк».       Да, в четырнадцать лет Арсений словил невероятную гиперфиксацию на произведениях этого писателя (на постановках «Мастера и Маргариты» он был более десяти раз, три из которых — вместе с Антоном), и поэтому не стеснялся направо и налево раскидываться его фразами.       Но всё же постепенно, шаг за шагом парни сближались. Некоторое время дружили, а затем начали осознавать свои чувства; прошли через ссоры, недопонимания, прекращение общения. А спустя десять месяцев уже отчаянно сосались под Зверей.       Полтора года они состоят в отношениях, и Арсений влюбляется в Антона с каждым днём лишь сильнее. Может, виной тому юношеский максимализм, но Арсений уверен, что это — навсегда. Так склонен думать каждый подросток, впервые влюбившийся настолько сильно. И Арсений это прекрасно понимает, но ему плевать: он — исключение.       У Антона глаза зелёного цвета, — такого мягкого и глубокого — а в этой зелени смех — словно блестящая роса. От Антона пахнет сиренью едва уловимо — так по-родному. Кудрявые русые волосы такие мягкие, шелковистые, словно пух одуванчика — так и хочется уткнуться в них носом.       Антон — его вечный май.       — Как отдохнул? — спрашивает он, поглаживая большим пальцем Антонову ладонь. Они забрались на сцену, сели на край и свесили ноги вниз. До звонка осталось десять минут, но они не собираются расходиться.       — Плохо, — трагично вздыхает Антон. Арсений непонятливо хмурится и склоняет голову вниз, поэтому Шаст спешит добавить: — Тебя же со мной не было.       Антон уезжал в Сочи с родителями, чтобы отвлечься, сбросить напряжение от грядущих экзаменов, проветрить голову. Чтобы хотя бы недельку дышать спокойно, полной грудью и не тревожиться беспрерывно каждую секунду своего существования.       Арсений склоняет голову и смотрит на Антона а-ля «А если серьёзно?», и Антон глубоко вздыхает.       — Отдых, я думаю, пошёл мне на пользу. У меня даже голова перестала болеть, представляешь? Я как будто бы вернулся в восьмой класс, когда жизнь ещё не сводилась к бесконечной учёбе.       — Я ведь говорил! — улыбается Арсений. — А ты всё «нельзя, мне нужно готовиться, ЕГЭ на носу…»       — Угу, — Антон поправляет Арсову чёлку и проводит ладонью по волосам. — Спасибо тебе. Если бы ты меня не заставил, я бы, наверное, умер.       Арсений опускает взгляд смущённо.       — Не говори так, — мотает головой он. — Конечно, не умер бы, ты чего? Тебе даже волноваться не о чем, Тош. Я уверен, что ты на сотку всё сдашь, ты же к этому столько времени шёл! Столько впахивал!       Антон ничего не отвечает, только крепче сжимает чужую ладонь в своей.       — Давай после уроков ко мне пойдём? — предлагает Арсений, спрыгивая со сцены. — Мама такую шарлотку вкусную испекла, ты обязан её попробовать!       Видя, что Антон уже собирается отказаться, Арс закатывает глаза и вздыхает:       — Будем вместе химию твою решать.       — А это уже другой разговор! Так бы и сразу, — важно тянет Антон и вслед за Арсением спрыгивает со сцены.       По школе разносится оглушительная трель звонка, и Арсений дёргается от неожиданности.       — Какой у тебя сейчас урок? — поспешно спрашивает он.       — Литература, — угрюмо вздыхает Антон, хватая свой и Арсов рюкзак. — Я планирую лежать на парте и считать ворон.       Арсений фыркает тихо, забирая из рук Шастуна свой рюкзак. — Лежание на парте у Антона Андреича не было ни необходимостью, как у больного, — начал бормотать он, — ни случайностью, как у того, кто устал, ни наслаждением, как у лентяя: это было его нормальным состоянием.       Антон уставился на Арса, как на какого-нибудь инопланетянина, и только спустя секунд десять до него дошёл смысл сказанного, когда Арсений уже выскочил в коридор.       — Ах ты козёл! — крикнул он в след убежавшему от возможной расправы Арсению.       Тот вихрем взлетел вверх по лестнице, на третий этаж, ворвался в кабинет и, не слушая ворчание учительницы, плюхнулся за свою парту у окна. Он опоздал на пять минут, но на это ему плевать. Сейчас он так счастлив, как, кажется, не был никогда.

***

      Мел противно скрежетал по доске. Арсений, полностью полагаясь на свою интуицию, пытался решить задачу по геометрии. Математику он не понимает от слова «совсем» (ему можно, он гуманитарий!), поэтому догадывался, что ничего решить у него не получится. И, судя по насмешливому взгляду математички, плохой оценки ему не избежать никак. Так почему бы и не попытаться изобрести своё решение? Он человек творческий, ему это по душе.       — Эх, — вздыхает учительница, — Что же мне с тобой делать? Садись, Попов, два.       Арсений бросает мел и обиженно плетётся к своей парте. Можно было бы и тройку за старание поставить.       Как только он садится, из колонок громкоговорителей доносится непонятное шипение. Все настораживаются, а учительница даже прекращает ворчать, замолкая и поднимая голову.       — Это что ещё такое? — доносится отовсюду голоса перешёптывающихся одноклассников:       — Может, учебная тревога?       — Тогда вообще классно, половину урока пропустим.       — Вы что, математичку не знаете? Да если бы это была учебная, она бы и глазом не моргнула, продолжила бы вести урок.       — Мы гори-и-и-им, — шутливо завыл сосед по парте.       Спустя секунду шипение прервалось. На замену ему пришёл голос директора, едва слышный из-за помех.       — Вни…ние все… в шко… стрелок! …рочно з…кройте…       Но не успел директор договорить, как раздался оглушительный грохот, сопровождаемый громким воплем.       «Бах!»       По классу пронеслась волна вздохов. Арсению заложило уши от громкого выстрела. Девчонки зажали ладонью рты и часто-часто дышали. По чьим-то щекам уже катились слёзы.       «Бах!»       «Бах!»       «Бах!»       Ещё три оглушительных выстрела, крики боли и вой. Математичка вскочила с кресла и понеслась с ключом к двери.       — Мальчики, давайте, ставьте парты! Нужно забаррикадироваться! Только тихо! — шикнула она на уже плачущих навзрыд девчонок. — Без паники, класс! А ну собрались! Девочки — занавешивайте окна и прячьтесь под парты, мальчики — двигаем шкафы!       Началась суета.       «Бах!»       «Бах!»       «Бах!»       Последовала длинная череда выстрелов. У Арсения сердце ухнуло вниз, он сам не заметил, как схватил парту и первым приставил её у двери — за него всё делали адреналин, бушующий в крови, и первобытный инстинкт самосохранения.       А выстрелы не прекращались. Школа уже была наполнена криками и плачем, прерываемыми грохотом пушек и лязгом стекла. В классе стало совсем темно, когда опустили занавеску на последнее окно. Группа пацанов двигали шкаф, а Арсений стоял в стороне и не мог сделать и шагу.       — Без паники, — то и дело повторяла учительница. — Сидим тихо, и нас не заметят. Нас всех обязательно отсюда вытащат, — успокаивала она то ли себя, то ли учеников.       У Арсения кровь стучит в ушах, а в груди целый ураган ходит. Но как только первая волна страха схлынула, его пальцы похолодели, всю кровь как будто выкачали из организма. Ничего стало не слышно, только белый шум.       Сердце остановилось.       У Антона был урок на первом этаже.       «Бум!»       Грохот этот был в разы мощнее, чем все предыдущие. По полу прошла сильная вибрация, что аж коленки затряслись. Огромная волна заставила всех стоящих упасть на пол. Мощно ударила по барабанным перепонкам, и все разом зажали уши руками. С подоконника упал большой керамический горшок с папоротником, разбился в дребезги об пол. Весь он был теперь в земле.       Это был не выстрел. Это был взрыв.       Все сидели как можно тише. Кто-то тихо рыдал, кто-то их успокаивал, обнимая и гладя по голове.       — Не убивай, не убивай! Нет! — раздался отчаянный вопль в коридоре.       «Бах!»       — А-а-а! — надрывный крик безумной боли и удар тела об твёрдую стену.       «Бах!»       «Бах!»       Три выстрела — и тишина. Громкий крик о пощаде не остановил убийц. Арсений бросился к выходу и попытался поднять верхнюю парту, начал разгребать проход.       Антон.       Нужно к Антону.       Любой ценой: ему нужно к нему.       Выйти ему не удалось: его сразу схватили за шкирку два одноклассника. Высокий и рыжий встряхнул Арсения, и он почувствовал, как весь его позвоночник посыпался вниз.       — Арс, ты совсем ёбнутый? — рыкнул Илья.       — Ты куда, сука, полез? — подхватил Серёга. Низкий, с длинными тёмными волосами, собранными в маленькую кичку на затылке.       Вместе они оттащили Арса от выхода и бросили на пол возле окна. Он сопротивлялся, дёргался, рычал — всеми способами пытался выбраться.       — Угомонись, псих, — бросил Илья.       Математичка сидела в кресле и крестилась, смотря в потолок.       По обе сторона от Арсения сели одноклассники, прижимая его руки к себе, чтобы он не смог выбраться и разрушить построенную баррикаду. За всей этой суматохой никто не заметил, как постепенно из-за всех щелей начал просачиваться запах пороха. Выстрелы прекратились.       — Вы не понимаете! — шикнул Арсений. Первая слеза скатилась с его щеки. — Мне нужно! Нужно…       — Да куда тебе нужно? Ты хочешь, чтобы нас всех тут из-за тебя поубивали? Сиди, блять, молча и не рыпайся, — прорычал Серёга, и прижал руку сильнее, готовясь к тому, что Арсений начнёт вырываться.       А он так и сделал. Начал дёргать руки и шипеть «Отпустите, твари, иначе я вас всех сам поубиваю». Но ничего не помогало. Он выглядел жалко: задыхался, глотая слёзы и даже не имея возможности спрятать их или вытереть рукавом голубой рубашки.       — Ага, как же, — хмыкнул Илья.       В конечном итоге Арсений поник безвольной куклой, уже не пытаясь выдернуть руки из крепкой хватки. Выстрелы то начинались, то снова затихали. У Арсения болело всё тело: руки уже наверняка были в синяках, рёбра беспрерывно гудели, а ног он не чувствовал — они стали похожими на вату. Он тихо шмыгал носом, пытаясь думать о чём-то отвлечённом.       — Дайте хоть позвонить, — прохрипел он севшим голосом.       — Заткнись, — Серёга закатил глаза. Хоть эти двое, Илья с Сергеем, отчаянно храбрились, было видно, насколько им тоже страшно: начиная от бледных лиц, заканчивая бегающими зрачками и прерывистым дыханием.       — Пожалуйста! — снова предпринял попытку вырваться из плена Арсений.       — Мы тебя сейчас из окна выбросим! — не выдержав, психанул Илья.       — Мне. Нужно. Позвонить!       — Дай ему по затылку уже, — шепнул Серёга Илье.       Класс затих — повисла гробовая тишина. Только девочки высоко вскрикивали всякий раз, когда по школе вновь и вновь раздавался выстрел. Никто не переговаривался, не шептался — все думали о своём, пустым взглядом смотря в стену. Сидели в обнимку, держась за руки, и молчали. В такие минуты все слова заканчиваются. Столько всего невысказанного, на самом деле, но оно всё трепыхается где-то в груди, в гулко стучащем сердце.       Арсений пытался думать о том, что будет, когда всё это закончится. Он обязательно разыщет Антона, обнимет его так крепко, как не обнимал никогда. Чтобы кости у него захрустели. Он вспоминал его улыбку — она его всегда успокаивает. А сейчас рубашка Арсова уже пропиталась слезами. Антона он обязательно найдёт.       Шастун — живучая тварь, он из всякой передряги выберется. Когда они выйдут отсюда, он скажет ему, как сильно любит. Обязательно скажет — хоть сто раз. Арсений от этой мысли грустно улыбается, но спустя секунду эта улыбка стирается с его лица.       По двери раздаются громкие шлепки, пару раз дёргается ручка. По классу волной проносится отчаянный выдох. Время замирает — оно пропадает в стуке и задержанном дыхании. Все взгляды фокусируются на ручке, продолжающей дёргаться.       Кто-то зажмурился, кто-то начал молиться. Но когда ручка замерла и стуки прекратились, облегчения не последовало. Арсений про себя повторял «Всё будет хорошо, всё точно будет хорошо». Но нет, не будет. Сколько уже погибло от пули убийцы? Пять? Десять? Сколько пострадало при взрыве?       Паника отступила.       На её место пришла горечь и безысходность.       Учительница ласково обнимала двух девочек, что прижались к ней в попытке найти хоть какую-то защиту. Шептала какие-то слова. Дала попить воды, вытерла слёзы платком.       А Арсений, уже совершенно без надобности удерживаемый Ильёй и Сергеем, сидел, поджав ноги к себе. Голова раскалывалась на две части, и глаза болели из-за долгих слёз. Но Арсений это будто не замечал: только хмурился иногда. Старательно запирал в себе все страхи и тревогу, не давая ей добраться до сознания — старался не думать ни о чём. Он весь превратился в слух.       Сколько времени прошло — неизвестно. Ведь каждая секунда казалась вечностью.       — Открывайте! Это омон! — вновь начали барабанить в дверь.       Класс тут же оживился; все повскакивали со своих мест, кто-то начал рыдать ещё громче — только уже от облегчения. Арсений первый кинулся разгребать завал у двери. Отодвинул шкаф в сторону, поднял парту и отставил в сторону. Серёга с Ильёй оттащили стулья. Учительница бегала по классу в поисках ключа.       — Быстрее! — подгонял грубый мужской голос снаружи.       — Ребята, у кого ключ от двери?! — истерично кричала учительница, бегая по классу. — Никто не видел ключ?!       — Мы вышибаем дверь! Всем разойтись! — крикнул омоновец, и все тут же шарахнулись от двери, как от огня, встав вокруг неё полукругом.       — Раз! Два!.. И дверь с треском плюхнулась на пол, подняв облако пыли. На пороге показался с ног до головы экипированный омоновец с оружием в руках.       — Все на выход! — крикнул он и отшагнул назад, освобождая проход для учеников. — Спокойно, без паники!       Все гурьбой кинулись к двери, толкаясь. Арсений вышел самый последний, так как перед этим бросился к рюкзаку за телефоном. Как только он переступил порог класса, его сердце кровью облилось, а глаза сами собой налились слезами.       Школа была разрушена; всё было покрыто серой пылью, обломками, опилками, окна были выбиты. Но самое страшное — брызги крови, покрывающие до потолка всю стену, и большие бордовые лужи перемешанной с грязью под ногами.       Арсений не мог поднять голову, всё время смотрел вниз. Шли по коридору — смотрел вниз, спускались по лестнице — смотрел вниз, проходили через запасной выход — смотрел вниз. Не хотел видеть то, в каком сейчас состояние находятся когда-то родные стены. Он старался не дышать — не хотел учуять запах смерти и пороха, вместо смеси девчачьего парфюма и свежеиспечённых булочек, старых учебников и мела.       Только когда все вышли за территорию школы, у Арсения получается поднять взгляд. Вокруг стоит куча людей: родители, обнимающие своих детей, подростки, переговаривающиеся друг с другом и плачущие друг другу в плечо. У тротуара стоит ряд машин скорой помощи. Бегают врачи с носилками.       Арсений отделяется от класса. Плевать, что его могут потерять — это сейчас не главное. Он пошёл через толпу, судорожно набирая Антона. Прикладывает телефон к уху, закрывая глаза. Снаружи спокоен — а внутри надрывается, крича «Умоляю!».       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».       У Арсения дрожат пальцы. Он рычит громко и набирает ещё раз.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».       Арсений кусает губы до крови, пока внутри него выкапывается яма.       «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».       Арсений со всей силы швыряет телефон на асфальт, чем вызывает непонимающие взгляды со всех сторон.       Арсений оглядывается по сторонам и бежит. Бежит в самую толпу, стараясь найти в ней знакомую улыбку.       Расталкивает локтями детей, цепляясь взглядом за каждую русую макушку.       Подпрыгивает вверх, стараясь найти самого высокого парня.       Ищет.       «Найду, — говорит себе Арсений. — Ещё чуть-чуть, и обязательно найду!»       Даже когда в груди перестаёт хватать воздуха, даже когда во рту появляется металлический привкус, даже когда мышцы забиваются до ноющей боли — он не останавливается. Он ищет, прожигая толпу взглядом, бежит, не смотря под ноги.       И верит, верит, верит. Верит в Антона. Даже в бога верит. Вспоминает все молитвы, которым его учила в детстве мама.       — Арсюша! — писклявый возглас и громкий всхлип. — Арсюша, живой!       Вдруг его обхватывают поперек живота руки, прижимая к себе. Мама утыкается носом в спину, плача. Арсений разворачивается и обнимает мать в ответ.       — Живой, — повторяет он. — Мам, отпусти.       — Поехали домой, Сень, скорее, — заикаясь, говорит она. — Поехали.       Женщина выглядит так, словно постарела на двадцать лет. Лицо её красное от слёз, сосуды в глазах полопались. Да и Арсений выглядит не лучше.       Он отстраняет от себя мать и разворачивается.       — Вы не видели Антона? — и вновь оглядывается по сторонам. — Он на звонки не отвечает. Телефон, наверное, в школе оставил. Он уже точно вышел, он где-то здесь…       — Сень, — хватает его за запястье женщина. — Нам нужно домой.       — Да какой, блять, домой, мам?! Нам нужно найти Антона! — он не выдерживает; кричит охрипшим голосом. Скидывает со своей руки чужую и отходит на пару шагов. — Может, у его классного руководителя спросить? Я его где-то рядом со скорой помощью видел… — он вытягивает шею, пытаясь посмотреть поверх голов.       — Не кричи, пожайлуста, — дрожащим голосом просит мать и снова пытается взять его за руку. — Сейчас мы должны уехать отсюда.              — Ты меня совсем не слышишь?! Я никуда не поеду!       Сзади раздаётся мужской голос:       — Так нужно, сынок, — тихо говорит отец, кладя руку на плечо.       — Да, Арсюш, — кивает женщина. — Послушай папу.       Арсений застывает, словно статуя. Глаза распахиваются шире, а в горле застревает комок.       — Мам? — тянет он вопросительно, пристально вглядываясь в виноватое лицо женщины. Та заламывает пальцы, опускает глаза в пол. Арсений отшатывается, чуть не падая навзничь. Он смотрит то на отца, то на мать, стараясь найти хоть что-нибудь, что может опровергнуть и изгнать из его головы ужасные догадки. Он смеётся нервно, что походит больше на бульканье, чем на смех: — Не-е-ет, — он пятится назад, качая головой. Сглатывает. — Не может быть, — шепчет тихо и срывается на бег, устремляясь к машинам скорой помощи.       Сердце стучит так быстро, что может посоревноваться с крыльями колибри.       Мимо него проходят двое врачей, что несут на носилках человека, с головой накрытого чёрной накидкой. В метрах десяти, рядом с клумбой, лежат ещё восемь таких же. Только стопы торчат.       Девять.       На руках убийцы кровь девяти учеников. Девять подростков отдали свои жизни. Жизни, которые могли быть наполнены счастьем.       Отдали не по собственной воле. Их отобрали.       Арсений долго не может свести с них глаз. Не помнит, как подходит к одному из них. Присаживается рядом, всматривается пустым взглядом. Аккуратно берет вылезшую из-под чёрной плёнки ладонь, сжимает слегка — холодная. Медленно, будто под гипнозом, переворачивает её.       И в этот момент его сердце останавливается.       Одно мгновение — и земля уходит из-под ног.       Внутри всё рушится беззвучно — но Арсений этого не чувствует.       Недовольно кричит врач — но Арсений больше ничего не слышит.       В глаза слепит солнце — но Арсений больше ничего не видит.       На плечо ложится родительская рука — но Арсения больше здесь нет. Он рассыпается, мелкой пылью разлетается по воздуху.       Перед ним только костлявая рука с маленькой татуировкой.       В мире больше нет ничего, кроме неё.       В мире больше нет зелёных глаз. В мире больше нет тёплых объятий. В мире больше нет надежд и мечт. В мире больше нет будущего.             И Арсения тоже теперь нет.       Его май закончился сегодня.