Цена ошибки: жизнь

Их любовь походила на сказку — прекрасна и невинна, как первый цветок подснежника, волшебна до невозможности и лёгкого головокружения, до полной потери в таких же горящих чувствами глазах, когда они стояли во мраке ночи напротив друг друга. Джеймс всегда по-хозяйски клал руки на бока Остина, когда они танцевали одни в комнате, отгородившись ото всех проблем. Остин всегда прижимался к Джеймсу всем телом, желая почувствовать его ещё больше, ближе. Ему никогда не хватало родного запаха, скопившегося на основании шеи и макушки, которую он любил целовать перед сном. Джеймс был для него вторым кислородом. Остин по природе был пугливым, но с их первой встречи он избавился ото всех страхов и сомнений, чтобы освободить место для Джеймса. Потому что именно он смотрел с таким обожанием, с коим никто никогда не смотрел на Остина. На дне чёрных глаз, помимо трепетного волнения, всегда таился огонёк любви, яркие языки которого никогда не обжигали, только согревали в холодные зимние дни, когда ни одни шерстяные носки и ни одна флисовая кофта не могли согреть вечно мёрзнувшего Остина. Остин никогда не сомневался — Джеймс это самое дорогое, что у него было. Он берёг их любовь как самую хрупкую вазу, спрятанную за дверцами кухонного шкафа в родительском доме. Но в отличие от хрупкого фарфора, их любовь была прочнее стали. Она закалена юношеской неловкостью, когда им пришлось делить постель, первой серьёзной ссорой, начавшейся с разбитой тарелки, страхом перед переездом в собственную квартиру, участившимися мелкими ссорами с непривычки друг к другу, смирением со странностями партнёра и открытием новых, как приятных, так и не очень, сторон. Её можно было охарактеризовать долгим примирительным сексом на диване в гостиной, когда терпения дойти до спальни не оставалось, подаренными украдкой поцелуями перед выходом на работу, ворчанием Остина, когда Джеймс забывал выполнить его просьбу и виноватой неловкой улыбкой Джеймса. Остин никогда не умел долго злиться на Джеймса. Ему хватало только увидеть лохматую кудрявую макушку, как все обиды и раздражение на этого человека сразу же сходили на нет. Джеймс же всегда приносил ему игрушки из автомата, чтобы загладить вину. У Джеймса никогда не получалось с первого раза — Остин это знал, поэтому отворачивался, чтобы виновник не видел его счастливой улыбки, которую не хотелось так быстро показывать. Джеймс никогда не умел врать Остину. Ему хватало только попасться в капкан глаз Остина, как по телу разливалось тягучее спокойствие и появлялось знание, что его всегда поймут, что бы он ни случилось. У него не было нужды скрывать что-то от Остина. Долгие ночи, наполненные жаркой страстью, шорох простыней и натужный скрип кровати. Разговоры в обнимку после, глядя на звёзды через окно, сравнение себя с ними, потому что они всегда сверкали так же ярко, когда были вместе. Тихие трепетные признания в любви томным шёпотом, щекочущим ушную раковину. Остин всё помнил как вчера. Он хранил эти воспоминания заточёнными в его сердце, скреплёнными прочной цепью, разрубить которую ничем было нельзя. Все самые сокровенные воспоминания, что засели по самое не хочу, срослись в одно целое с плотью Остина. Он всегда был жаден до них, перебирая вечерами самые лучшие, хотя все до единого были таковыми. В быстро мелькавших картинках воспоминаний Джеймс всегда являлся главным героем, как и в жизни Остина.

***

Всё началось, когда Джеймс стал избегать долгого зрительного контакта с Остином, что ему было совсем несвойственно. Джеймс всегда любил подолгу любоваться глазами Остина, восхищаясь медовой сладостью, чётким контуром ресниц и хитрым прищуром. Он говорил, что так выглядела его вселенная. Остин сделал вид, будто не заметил изменений. Джеймса ведь недавно повысили, он сильно уставал на работе, поэтому Остин только мягко улыбался, не позволяя сомнениям выйти наружу. Сейчас не было места его истерикам, и не хотелось заставлять Джеймса волноваться, рассказывая о том, как на самом деле его расстраивало отсутствие прежнего внимания. Вскоре взгляды сократились до коротких переглядываний. Остин почувствовал морозящий холод внутри, растущий в геометрической прогрессии. Он раздувался сильным ветром, образуя бурю с кусочками льда. Но Остин продолжал улыбаться, заботливо целовать в висок и накладывать с собой на работу любимые Джеймсом тушёные овощи.

***

Джеймс впервые не ночевал дома без предупреждения, вероятно отключив телефон. Когда Остин пытался дозвониться, ему сразу же отвечал роботизированный женский голос, оповещая о том, что абонент недоступен. Остин, кутаясь в несогревающую кофту, на которой всё ещё остался почти выветренный запах Джеймса, набирал заученный наизусть номер снова и снова. Он надеялся, что буря разойдётся и дверь в коридоре привычно хлопнет, а на пороге появится Джеймс, виновато улыбаясь и протягивая плюшевого покемона. Остин уснул на кухне, положив голову на спинку стула. Телефон крепко сжимали холодные пальцы, просящие, чтобы эта морозная пытка наконец-то прекратилась. Наутро Остин по-прежнему оставался один.

***

Пока за дверью ванной громко лилась вода, Остин встрепенулся, почувствовав вибрацию, расходящуюся по постели. Он повернулся, долго сверля глазами загоревшийся экран телефона Джеймса, грызя себя за появившиеся мысли. Он доверял Джеймсу. А вдруг это по работе что-то срочное, и нужно предупредить его? По ту сторону экрана на Остина смотрело одинокое сообщение, татуировкой отпечатывающееся на израненном сердце. Кажется, он услышал, как что-то трескается с неприятным хрустом. «Мне тебя сегодня ждать?» Джеймс вышел из ванной через несколько минут, заметив свой телефон чуть утонувшим в ворсистом пледе. Он резким движением подхватил его и ушёл, хлопнув дверью, даже не посмотрев на Остина, свернувшегося на постели.

***

Сжимая ткань пижамы на груди, Остин глушил тихие всхлипы, рвущиеся наружу. Горькие слёзы текли по его щекам, полностью овладев им. Они не хотели останавливаться, как бы Остин ни стирал их. Больно. В груди всё сжималось, доставляя неимоверную боль. Он ведь просто неправильно понял, да?

***

Подсознание и благоразумие кричали о том, что разговором можно разрешить все проблемы, но Остин их игнорировал, даже когда Джеймс перестал спать с ним в одной кровати, сославшись на недосып. Остин улыбался утром, боясь поцеловать, потому что Джеймс хмурился, отводя голову в сторону. Остин обиженно поджал губы, дотронувшись до быстро ускользнувшего плеча.

***

Джеймс сказал, что устал от навязчивости, в злости взмахивая руками и почти задевая ими отпрянувшего Остина. — Можешь не лезть ко мне хотя бы один день? Я устаю на работе, а когда прихожу домой, то вместо того, чтобы отдохнуть, пытаюсь отвязаться от тебя! — он сжал переносицу пальцами до побеления кожи, а потом ушёл, оставляя Остина одного, не замечая, как его глаза наполнились слезами.

***

Джеймс всё чаще стал пропадать вне дома, отключая телефон, но предупреждая сухими сообщениями. Он не замечал, как синяки под глазами Остина стали расти от увеличивающихся бессонных ночей, проведённых за наблюдением экрана блокировки в надежде получить хоть ещё одно сообщение. Он не замечал, как кости стали отчётливее проглядывать через тонкую, почти прозрачную кожу. Остин всегда носил одежду больше своего размера, кутаясь в неё по самое горло, лишь бы согреться. Он раздражался, когда ночью за матовым стеклом в ванной подолгу горел свет, от которого не мог уснуть.

***

Джеймс отскочил словно от жгучего огня, хотя это всего лишь была дрожащая рука Остина, который по привычке хотел прикоснуться к шее, поправляя галстук. — Остин, не сейчас. Мне нужно идти. Остин уже не помнил, какова на ощупь кожа Джеймса. Так же ли она бархатиста? На ней всё ещё оставались маленькие бугорки шрамов, попадающиеся будто пеньки среди чистой поляны? Остался ли только ей присущий жар?

***

Остин долго рассматривал фотографии в галерее телефона, приближая по очереди их счастливые лица. Вот они в парке аттракционов. Джеймс испачкался мороженым и не понимал, почему Остин давил в себе смешок, приложив руку ко рту. Вот они в парке после встречи одноклассников, оба пьяные в стельку. Остину понравился алкогольный румянец на щеках Джеймса. Вот Остин сфотографировал себя на фоне спящего в раскидку Джеймса. Солёные слёзы уже жгут кожу в уголках глаз, и Остин снова их стёр, поджимая колени к груди, чтобы только не чувствовать давящей боли.

***

Джеймс кричит, как не кричал раньше. Хотя, это и был первый раз, когда он повысил голос на Остина. Раньше он себе никогда такого не позволял, насколько бы расстроен или рассержен не был. Его глаза застилала злоба и брезгливость, с которой он окидывал стушевавшегося под этим взором Остина. Остину хотелось поднять голову, сказать, что он не хотел быть чрезмерно настойчивым, просто желал, чтобы они снова звонко смеялись, подолгу обнимались и вечерами готовили ужин на двоих, в заминках целуя любимые губы. Он никогда не пытался вывести Джеймса, не хотел стать для него обузой и надоедливым мельтешащим пятном на фоне его жизни. Он просто хотел Джеймса. Своего Джеймса. Но Остин так и не поднял глаз и промолчал. Не сказал, что видел то чёртово сообщение и несколько последующих подобного содержания. Не сказал, что ему одиноко, когда Джеймс пропадал надолго. Не сказал, что чувствовал невыносимо огромную пропасть, образовавшуюся между ними. Не сказал, что ему больно от того, насколько они отдалились друг от друга. Потому что знал — стоило ему поднять голову, увидеть такого Джеймса, как слёзы уже сдержать не получится. Он только закусил и без того искусанную губу, пытаясь внешней болью заглушить внутреннюю. В носу щипало от обиды, заставляя стиснуть зубы в последних попытках сдержать себя. Джеймс психанул, уходя, толкнул Остина плечом. И только тогда он позволил себе поднять помутнённый взгляд на удаляющуюся спину. Остин не хотел показывать ему своих слёз, потому что не хотел создавать Джеймсу ещё больше проблем.

***

Остин только вернулся от родителей и сразу заметил, что в прихожей на одну пару обуви больше, чем обычно, на вешалке чужая ярко-красная куртка, так невписывающаяся в общий интерьер, когда-то выбранный самим Остином, и услышал характерный скрип кровати из спальной. Он ощутил резкую опустошённость, как после ночных истерик в ванной, но он даже не плакал. Душа Остина будто покинула тело, оставляя после только израненную, растоптанную оболочку, которой он стал в эту же секунду. Остин не чувствовал ни рук, ни ног, не видел ничего перед собой, не слышал, будто попав в вакуум осознания. Ключи выпали из рук, и звон металла разнёсся по всему коридору. И резко все звуки затихли, потому что для каждого столкновение металла и деревянного паркета показалось мучительно громким. Остин зажав рукой рот, попятился назад, спиной натыкаясь на дверь. Неведомые силы заставили его мигом скользнуть за неё, а потом нестись вниз по лестничным пролётам на подкашивающихся ногах, совершенно не замечая ничего вокруг. Джеймс вышел в коридор, застёгивая брюки и раздражённо осмотрелся. Брелок, за поблёскивающим пластиком которого виднелась фотография двух счастливых лиц, отскочил от ключей, проскользив по полу несколько сантиметров и остановился у тёмной ножки шкафа. Джеймс почувствовал облегчение.

***

Остин жался к Джеймсу, цепляясь за его рубашку ослабевшими за последнее время пальцами. Он просил, умолял, не давал отвернуться и уйти, как делал это раньше. — Остин, отцепись от меня по-хорошему, иначе я силой тебя отцеплю, — прорычал Джеймс, смотря на Остина с холодом. Огонёк потух. — Прошу, — Остин льнул к телу Джеймса, пытаясь обнять, и ему это удалось. Он, крепко прижал Джеймса, заставляя сгорбиться, сцепил за его шеей руки, не давая вырваться. Он больше не скрывал своих слёз, и Джеймс слышал, как его голос надрывно дрожал, грозясь вот-вот сломаться окончательно. — Согрей меня. Умоляю. Джеймс раздражённо поморщился, почти до боли стискивая талию Остина. — Я не хочу, — эта фраза ранила ещё сильнее, хотя, казалось бы, что можно поранить там, где уже ничего не осталось? — Я большего не прошу, — шептал он, пытаясь выцепить в основании шеи природный запах Джеймса, но тот упорно прятался за стойким парфюмом. — Бесишь, — Джеймс рывком отодвинул Остина практически за шкирку, толкая на кровать позади. Остин распластался на постели, но совершенно не чувствовал той мягкости, которой она была с Джеймсом. Она была холодной, возможно даже покрытой тонкой витиеватой корочкой льда. Она была пустой. Остин смотрел в потолок, на мелкие блестящие точечки, на «звёзды», приклеенные ими обоими в один скучный вечер. Как хорошо, что они горели, но жаль, что на них уже не хочется смотреть. Остин чувствовал, как матрас прогнулся по обе стороны от его бёдер. Он не мог себе позволить посмотреть вниз и наткнуться на глаза Джеймса. Ему было до ужаса страшно не увидеть в них того блеска. Рваные движения, с которыми расстёгивали пуговицы на домашней рубашке, заставляя нити трещать под настойчивым напором, отдавались эхом в ушах. Прикосновения утратили былую нежность, проходясь по замёрзшему телу совершенно без ласки и трепета, сухо. Они больше не согревали, а наоборот. Джеймс больше не горел для него, двигаясь резко и быстро, желая закончить всё поскорее. Он шипел проклятия, ногтями впиваясь в бока Остина, оставляя на них неглубокие лунки. — Я люблю тебя. — Раздражаешь. Остин ничего не видел — слёзы давно уже застилали глаза, образуя плотную мутную пелену. Он криво улыбался. Вот же он, его Джеймс. Тогда почему Остин его не чувствовал? — И я тебя, — со всхлипом прошептал Остин, крепко зажмурившись и попытавшись дотянуться до Джеймса, но мимолётное тепло покинуло его так быстро, что руки прошлись по воздуху и обессилено упав на кровать.

***

В их комнате почти не осталось вещей Джеймса, только последняя сумка, не вместившаяся в машину, и кофта, которую Джеймс даже не потребовал обратно. Серая ткань насквозь промокла, став на несколько тонов темнее. На ней отпечатались красные разводы, плавно перетекающие в узоры на воде. Ткань впитала в себя всю боль и облегчение одновременно. Мягкая улыбка застыла на лице навечно, как и последние слёзы, собравшиеся на кончике подбородка. Остин больше никогда не прольёт ни одну слезу, потому что когда-то Джеймс этого хотел.

***

«Ты подарил мне жизнь, когда первый раз заговорил со мной. Ты подарил мне жизнь, когда показал, что после препятствия всегда есть финишная черта, до неё только нужно добежать и не сбиться с пути. Ты подарил мне жизнь, когда впервые утёр мои слёзы и крепко обнял, успокаивающе нашёптывая всё, что придёт в голову. Ты подарил мне жизнь, когда любил. Ты и был моей жизнью, Джеймс.» Промокшая бумага с кривым текстом выпала из рук, кружась, как и снег за окном — плавно, мягко приземляясь на пол. Послышались быстрые громкие шаги, и вот приоткрытая дверь распахнулась, встречаясь со стеной с громким стуком. Дрожащие ноги больше не могли удержать Джеймса и колени больно ударились о пол. — Эй, Остин, — Джеймс протянул руку, стерев слёзы с холодной щеки. — Давай, вставай, так не пойдёт. Посмотри на меня, — рука прошлась по шее и двинулась ниже на грудь. — Остин, почему ты такой худой? Ну же, — Джеймс почти залез в воду и попытался поднять безжизненное тело. — Ну же, — оно не поддалось. — Ну же, Остин, вставай, тебе нужно в больницу. — голос дрогнул, и Джеймс прислонился своим лбом ко лбу Остина. Его горячие слёзы стали осознанием своей самой большой ошибки.