Островский

Когда Паша с Лизой вошли в шумную квартиру, все уже были порядком выпившие, а кто-то — пьяный вхламище. На пороге их встретил Стас — владелец квартиры и по совместительству самый близкий друг Паши и единственный, кто знал этот грязный Пашин секрет. — Здаров, Пахан, привет, Лизонька. Так, квартиру не разносить, блевать только в толчок. Располагайтесь, – с этими словами Стас по-братски хлопнул Пашу по плечу и ушёл в кухню за очередным стопариком водки. Это был конец семестра, скоро Новый Год, и все отмечали долгожданные каникулы. Среди отмечавших были многие: одногруппники, другие ребята с потока, друзья друзей, и, конечно же, он — Островский. Камень преткновения, яблоко раздора, причина душевного раздрая, змей-искуситель, и просто очень бесячий и мерзкий тип — всё в одном, мать его, красивом лице, и имя его — Островский, будь он проклят, сукин сын. Паша чмокнул Лизу в губы и отпустил к подружкам веселиться, а сам для уверенности дерябнул водки и пошёл к нему. Островский был, наверное, самый пьяный из всех собравшихся. Он, уже без рубашки, скакал по квартире, пританцовывая под дешёвый кальянный реп, хотя вовсе не любил его, Паша это знал. Паша почти всё про него знал и одновременно не знал ничего. Неуловимый, непонятный и худой, как смерть, Островский светил оголёнными сосками и, кажется, уже целовался с какой-то девчонкой на кухне. Паша с омерзением отвернулся и пошёл в зал выпить с друзьями, не видя эти длинные розовые патлы Островского. — Ты не говорил, что этот тоже будет, – обратился Паша к Стасу, говоря про Островского. Стас ухмыльнулся: — А что, ты не рад видеть свою ненаглядную бестию? — Замолчи, блять, а то всеку! — Ладно-ладно, остынь. Выпьем? На брудершафт? С поцелуем? Или для этого лучше Острого позвать? – Стас всё не переставал лыбиться. Он знал, что за эти слова огребёт, но был слишком пьян, чтобы мыслить разумно. — Ублюдок, мать твою, иди сюда! – озверел Паша и уже схватил Стаса за рубашку. — Да всё-всё, не буду! А то ещё пожалеешь, что рассказал. Они звякнули рюмками и опрокинули по стопарику. Спирт разливался по венам, рассеивая тепло. От тепла таяло сердце, и Пашу всё больше и больше тревожил увиденный поцелуй Островского с той девочкой. А тот, будто, догадывался и ввалился в зал с этой самой девочкой. Паша знал, чем это может закончиться, поэтому старательно не реагировал, ведь Стас просил не рушить квартиру, а если Паша сейчас снова затеит драку с Островским, то от квартиры, так же как и от костей Островского, ничего не останется. Паша отвернулся. В первом часу Паша уже был достаточно пьян, чтобы потерять из виду Лизу, и она была тоже достаточно пьяна и развязна, чтобы, не обращая внимания на распри Островского с Пашей, согласиться танцевать медленный танец с заклятым врагом своего парня. Лиза, признаться честно, была весьма распутной девкой, но, обычно, Паша её не ревновал, ведь совсем не любил её, а встречался лишь для прикрытия, но сейчас... Паша заметил руки Островского на талии своей девушки, и такая злость вскипела в нём, такая ревность! Паша, сам того не понимая, ревновал, но не понятно кого к кому: Лизу к Островскому или Островского к Лизе. Паша попытался встать с дивана, но Стас схватил его за плечо. Стас был тем ещё азартным психом и в глубине души хотел, чтоб Паша распалился как можно сильнее, чтоб потом понаблюдать за красочной дракой этих двоих. — Погоди, давай посмотрим, как далеко это зайдёт, – обратился Стас к Паше. — Они же просто танцуют. Тебе разве не будет приятнее пиздить Острого за более весомую провинность, чем просто танец? Вот сейчас он лапнет её за задницу, и ты со спокойной совестью пойдёшь его убивать. Паша, нехотя, согласился. Он сидел на диване и сверлил взглядом Островского, внимательно наблюдая за каждым его жестом, готовый сорваться уже сейчас. Но руки Островского назло не спускались ниже талии Лизы. Молодые люди медленно и красиво танцевали, чуть шатаясь от опьянения. Точнее, шаталась Лиза, а Островский ступал аккуратно и прилежно. Шесть лет балета давали о себе знать. Островский занимался балетом, но, после того, как Паша сломал ему таз, пришлось бросить. Вдруг Лиза потянулась к уху Островского и что-то шепнула. Паша насторожился и не зря. Островский кивнул и улыбнулся, теперь смотря прямо в глаза Паше. Лиза обвила руки вокруг шеи Островского и поцеловала его, Островский ответил, продолжая улыбаться и смотреть на Пашу. — Сукин, ты, сын, блять! – Паша подорвался с дивана. Лиза вскрикнула, только сейчас заметив Пашу, и отбежала, но Паша накинулся не на неё. Он впечатал Островского в стену и дал оплеуху. — Ты совсем охуел?! — Как видишь. — А ну пошли! – Паша схватил Островского за предплечье и потащил в кухню. Довольный Стас крикнул вслед: — Скорую вызывать? — Лучше сразу похоронное бюро, – ответил Паша. В кухне сидели пара человек и курили. — Вышли отсюда нахуй! – рявкнул Паша, одновременно кидая Островского об угол стола. Мальчишка налетел на угол поясницей и взвыл, но ехидная улыбка не спала с его лица. Ребята с опаской взглянули на Пашу и послушно вышли из кухни. Паша продолжил: — Ты, выблядок сраный, ты нахуя это сделал, а? — Чтобы ты, наконец, обратил на меня внимание, – Островский был на удивление весел, хоть и понимал, что его ждёт. В ту же секунду он получил кулаком в живот. Стекая на пол, он пробурчал: — О, да, продолжай... Меня заводит... ай... твоя злость. — Сука, убью, нахуй! Паша спустился на колени рядом с Островским и уже замахнулся для очередного удара, но вдруг заметил синяки на бледном теле, как раз в том месте, куда собирался ударить. Паша стал вспоминать, когда последний раз бил Островского, и скоро понял, что весьма давно, а значит эти синяки — не Пашиных рук дело. Он медлил, бить не стал. — Ну же, давай, сядь на меня, схвати покрепче за волосы и впечатай затылком в кафель. Ведь так ты проявляешь внимание, интерес и любовь? – забормотал Островский. Похоже, он и вправду был не против быть избитым Пашей. Всё же это лучше, чем равнодушие. Паша проигнорировал ехидство. — Кто тебя бьёт? – внимательно осмотрев все синяки, заговорил Паша, уже без злости, даже с каплей сочувствия. — А ты как думаешь? — Иващенко? — Именно. — Подонок, блять. — А тебе, значит, можно? Паша снова со злостью схватил Островского за горло и стал душить. — Мне — можно, и только мне, ясно? Только я могу тебя пиздить. Ещё раз увижу, что ты в синяках, убью обоих. — Тогда тебе придётся снова меня раздеть, – Островский хихикнул. — Завали ебало, тварь. Ты — мой. Уяснил? — Звучит двусмысленно, не находишь? – прохрипел Островский, как мог, будучи уже на грани потери сознания. — Заткнись! – Паша ещё сильнее сжал горло Островского. — Да, ещё немного придуши. Я почти кончил... – улыбаясь сквозь удушье прохрипел бесстрашный Островский. — Фу, блять, мерзкое отродье, – Паша отпустил руки, но не успел он встать, Островский схватил его за ладонь и поцеловал. — Ай, сука! – замахнулся Паша снова, но ударить не посмел. Встав с пола, Паша напоследок пнул Островского ногой и решительно вышел из кухни, направляясь к Иващенко. Островский понял, куда идёт Паша, и тоже пошёл за ним, чтобы не пропустить зрелище. Иващенко к тому моменту жевал что-то в зале, но не успел он проглотить комок еды, получил кулаком в спину, подавился и начал кашлять. Не дождавшись, пока Иващенко прокашляется, Паша на прогиб кинул его на пол и сел верхом. Удар за ударом, Паша бил Иващенко по лицу, пока он задыхался и в не понимании пытался защититься. Когда комок еды всё же вышел, Иващенко завопил: — За что?!! — За Островского. Это моё мясо, тебе ясно? — Да ясно, ясно, отъебись! Ты мне нос сломал! А Островский стоял у косяка двери и давил довольную лыбу. Да, Паша о нём заботится... Своеобразно, но заботится. Ещё около часа Островский танцевал и веселился сильнее всех на этой вечеринке, он прыгал по квартире и орал песни, пил и смеялся над не смешными пошлыми шутками. К тому времени Паша уже был не в себе: его раздражал каждый звук голоса Островского, бесили его жесты и манерность. Он то ли хотел убить Островского, то ли просто хотел Островского. Компания внезапно решила играть в "правду или действие". Это предложила какая-то девочка и почти все её поддержали, особенно Стас и Островский. Конечно, Островский всегда за любой кипиш, кроме голодовки. Паша сначала отказался, но Стас взял его на слабо. — Ладно, блять, давайте, – сдался Паша. На цу-е-фа они решили, кто начнёт игру, и первой выпало задание Лизе. Буфера у неё были зачётные, поэтому ей досталось задание снять футболку. Она с гордостью обнажилась и светила грудью в кружевом бюстгалтере до конца игры. Но, вот незадача, очередь дошла до Паши. Он выбрал правду. Задавал вопрос Стас — гадёныш. — Кого ты хочешь больше всего среди собравшихся? Паша напрягся и инстинктивно взглянул на Островского, и тот, сука, это заметил, заметил очень хорошо, но, лишь слегка улыбнувшись, промолчал. Нужно было отвечать. — Конечно, тебя, Стас, – Паша постарался перевести всё в шутку и ему это сошло с рук, Стас подыграл, все посмеялись и ход перешёл к Островскому. Островский выбрал действие. — Выбери любого из собравшихся и заставь его смущаться до красноты, – задавала девочка, чьё имя Паша не знал. Островский заулыбался, и это было не к добру, Паша понимал. Когда Островский встал с пола и подошёл к Паше, Паша оцепенел и не успел отреагировать, как Островский уже опустился ему на колени и подобрался вплотную к лицу. Глаза Паши раскрылись, он ожидал чего-угодно, но лишь бы не поцелуй, боже, пожалуйста. Островский нагнулся к уху Паши и тихо, но звонко простонал. Великолепное сопрано граничущее с пошлостью. Ужас. Паша взбесился, покраснел и влепил Островскому по лицу, после чего сразу вышел из игры и пошёл на кухню пить. Прошло много времени, почти рассвет, и вдруг Паша осознал, что в зале Островского больше нет: не слышен его раздражающий смех и вопли, никто не скачет. Так и не признавшись себе в том, что неосознанно следит за Островским весь вечер, Паша пошёл в зал проверить, но там его не было. Тут входная дверь хлопнула. Островский ушёл. Но куда? Он пьяный в стельку и раздетый по пояс. Паша тут же обулся и побежал за ним. Он стал спускаться вниз по лестнице, но шаги слышались с верхних этажей. Тогда Паша тоже стал подниматься. На самом верхнем этаже Островского он не нашёл, но заметил, что люк на крышу открыт. Да, он там. Взобравшись наверх, Паша обнаружил Островского, сидящего на краю крыши. Благо, он хотя бы майку надел. — Прыгай, – съехидничал Паша, подходя. — Думаешь, стоит? – Островский обернулся и ответил на удивление озабоченно. Островский больше не смеялся, не выглядел пьяным, не пошлил. Он смотрел непривычно пусто и безнадёжно. — Ты серьёзно сейчас? – спросил Паша в недоумении. Такого Островского Паша ещё никогда не видел. В его глазах Островский был вечно весёлый, бесстрашный и уверенный в себе, похуист и истероид, привлекающий к себе внимание, но сейчас... Он грустил? — Да, вполне, – ответил Островский монотонно и безразлично. — Почему? – лучшего вопроса Паша просто не придумал. — Ты меня ненавидишь, а я только тобой последние годы живу. В тот раз ты дал мне надежду, но с тех пор игнорируешь. Лучше бы ты меня хотя бы бил иногда... — Ты еблан? — Ожидаемо... — Прости, вылетело. — О, нихуя себе, ты умеешь извиняться. А теперь повтори то же самое, стоя на коленях, и не забудь ошейник надеть. В глубине души Паша был рад слышать такого Островского, грязного и смелого, но для вида нужно было разозлиться. Он резво подошёл к нему и схватил за шиворот, поднимая. — Свои вонючие пошлости будешь мамке лепетать, пока она тебя страпонит, понял? — Слушай, а у меня аж привстал... Паша рыкнул и наклонил Островского за майку над краем так, что на крыше оставались только его стопы, а тело висело над обрывом. — Если ебало не завалишь — отпущу. Что ты тут за истерику, блять, устроил? Прыгать он собрался! Я тебе не психотерапевт. — Ой, да ладно, не бери в голову... Бери в рот. — Брать в рот — это по твоей части, – Паша ещё сильнее наклонил Островского над обрывом, но тот вовсе не выглядел испуганным. — Да, ртом я хорошо работаю. Проверишь? — Сука, завали еблище, сейчас трусы тебе в рот запихаю! — Я сегодня без трусов. Знал, что ты будешь. Подготовился. — Да блять! – Паша резко дёрнул Островского на себя и бросил его на крышу у трубы воздуховода. — Я с тебя сейчас кожу сниму, тварь! – теперь Паша злился уже по-настоящему. Да, Островский умеет порядком выбесить. — Снимай, трогай, делай всё, что угодно. Я весь твой, – ласково заговорил он, и даже не понятно было, огрызается он или правда приглашает. Паша стряс напряжение с кистей и глубоко вздохнул, закрыл глаза и попытался переосмыслить ситуацию. Пусть раздражение ещё не отпускало, но Паша вдруг осознал, что Островский правда пришёл сюда из-за него. Может, он, конечно, и не собирался прыгать, но ведь дурные мысли привели его сюда, тоска и грусть. Простояв несколько минут с закрытыми глазами и глотая холодный декабрьский воздух, Паша подошёл снова к Островскому, с силой пнул его в бедро напоследок и сел рядом, достал сигареты и зажигалку. — Курить будешь? — Конечно. Спасибо. Спасибо и за сигарету, и за то, что пришёл. Мне с тобой хорошо. Паша курил взатяг, глубоко и быстро, пытаясь поскорее прийти в себя, а Островский медленно, наслаждаясь. Пришлось ждать, пока Островский, наконец, докурит. Когда бычок полетел из его тощей руки, Паша грубо взял его за лицо, развернул к себе и поцеловал. Нежные губы Островского хотелось целовать ласково, но Паша не мог себе этого позволить, чтобы не выходить из образа, поэтому целовался грубо, взасос, а потом сильно укусил Островского. — Какой же ты, всё-таки, пидорюга, Островский. — Заметь, что и сейчас, и в прошлый раз инициатива исходила от тебя. Ещё раз вмазав Островскому по лицу, но уже чуть нежнее, Паша пригласил вернуться: — Пошли, лучше, напьёмся вхламину, чем с крыши бросаться. — С тобой — куда угодно, любимый, – Островский язвил, но на этот раз ему это сошло с рук. Теперь они обосновались в кухне. Ещё более или менее трезвый Стас принёс остатки абсента и прикрыл дверь в кухню, чтобы им никто не мешал. — Блять, абсент... – вздохнул Островский. — Мы завтра не встанем. — Пей и не пизди, – приказал Паша и налил им обоим по полной рюмке. Под утро, почти к рассвету, многие уже разошлись, Стас лёг спать, а Паша с Островским всё пили. Когда закончился абсент, они зверски разворошили морозилку и нашли коньяк, начали и его. В планах у Паши было накидаться настолько, чтобы было не стыдно трахнуть Островского и наутро об этом не вспомнить. Что было в планах у Островского, Паша не знал, но видел, что тоже что-то серьёзное. — Куда в тебя столько лезет? Ты ж весишь килограмм сорок. Сдохнешь сейчас уже, а всё пьёшь, – спрашивал Паша, когда Островский, шатаясь, наливал по очередной рюмке. — Сдохну, так ты меня и мёртвого выебешь. — Сукин сын, блять, я ведь отпизжу тебя, как протрезвею. — Буду с нетерпением ждать, – с этими словами Островский подошёл к Паше, жестом приглашая его тоже встать. Паша послушался. — На брудершафт. И поцелуй меня нежнее, пожалуйста. Они опрокинули по рюмке, и Паша полез к губам Островского, но, не устояв на ногах, навалился на него всем весом, отчего Островский упал и взвыл. — Что, блять, опять? – раздражаясь, что поцелуй сорвался. — Порезался, – доставая из-под себя окровавленную руку. Оказалось, Островский упал на рюмку, она треснула и осколки впились в ладонь. — Культяпый! Давай руку сюда. Островский протянул ладонь и Паша стал заботливо, но совсем не аккуратно по пьяни вытаскивать осколки. Когда ладонь была от них избавлена, Островский промыл руку водой, а Паша снял рубашку, оторвал рукав и, как смог, замотал чужую ладонь. Пока Паша лечил Островского, его сильно повело вбок, он напоролся на угол стола и упал лицом на хлебницу, та с грохотом упала на пол. На звуки разгрома прибежал уже немного протрезвевший Стас. — Да что вы тут устроили?!! Я же просил хату не разносить! Тут он увидел окровавленную руку Островского и смачно сматерился. Он потащил его в зал, где стал по-нормальному бинтовать ему ладонь, а Паша пока что остался в кухне ждать своего возлюбленного. Но долго он там не просидел. Впилившись лбом в косяк двери, он скоро побежал в туалет блевать. Он не сразу заметил, что через несколько минут к нему присоединился Островский. — Пиздец, ты косматый. Давай волосы соберу, – но к тому моменту Пашу и самого затошнило, и ему пришлось блевать, одной рукой опираясь на кольцо унитаза, а второй держа Островскому волосы. Пока их тошнило, Стас регулярно носил им солёной воды и угля. — Тась, ты чего носишься тут? – спрашивал из спальни сожитель Стаса — Юра. — Да, блять, эти тут! Обблевали весь толчок. Иди, спи, скоро приду. Когда рвотные позывы, наконец, прекратились, Паша отстранился от унитаза и посмотрел на корчащегося Островского. — Какой же ты, блять, красивый, – с этими словами Паша потянулся к губам Островского и поцеловал, как просили, нежно и ласково, а потом снова принялся блевать. Через полчаса они сидели у толчка, боясь отходить, но уже немного протрезвевшие и не блюющие больше. — Почему — ик — в кино выпившие так романтично трахаются, а мы над толчком молимся? – безнадёжно спрашивал Паша. — Так потому что в кино по бокалу шампанского пьют, а мы по пол-литрухе абсента выжрали, а потом коньяком догнались, – Островский говорил и убирал с потного лица прилипшие волосы. — Ты как? — Получше. А ты? — Заебись. Тогда... Выеби меня до потери сознания, а? — Серьёзно? Сейчас? — Зная тебя, такого шанса может больше не представиться. — И то верно. Раздевайся. — Ща, погодь, – Островский встал с пола и открыл кран в ванне. — Ты тоже раздевайся и залезай. Островский, будто, вообще не стеснялся оголяться, он быстро скинул майку и джинсы и залез в ванну. Так и не скажешь, что неопытен в сексе. А вот Паша, тот ещё сексоголик, раздеваться очень боялся, ведь впервые это делал перед парнем. Он медлил, пока Островский не вылез из ванны и не сдёрнул с него штаны. — Давай шустрее. В ванной уже было немало тёплой воды, когда Паша сел в неё. Островский опустился рядом и полез целоваться, обнимать Пашу, но Паша не мог ответить из-за дикого смущения. Островский был такой красивый, такой нежный и беззащитный, что наворачивались слёзы. И вот как теперь его ебать, если даже прикоснуться нет смелости? Надо было ещё выпить. — Какие-то ёбнутые у нас места для совокупления, – постарался сгладить тишину Паша. — Может, в другой раз? — Только не говори, что ты зассал. — Сейчас ёбну! — Вот, это уже другое дело, – с этими словами Островский положил ладони на грудь Паше, чуть надавливая, намекая облокотиться на край ванны, а сам залез к тому на колени, готовясь сесть на возбуждённый член Паши. — У меня никого не было после тебя. Я узенький, тебе понравится. — Боже... Какая же ты дрянь, Островский. Хранишь мне верность, а ведь мы даже не встречаемся. — Так, может, это исправим? – параллельно придерживая член Паши, с трудом вставляя его в себя. — У меня есть Лиза, она спит в зале, забыл? — Ну, ладно, тогда просто потрахаемся, – насаживаясь всё глубже. Конечно, Пашу не устраивало это "просто потрахаемся", но в его ситуации это был единственный выход. Островский полностью сел на Пашу и стал медленно двигаться, очень напряжённо и аккуратно. Тогда Паша, вопреки своим принципам и моральным устоям, впервые проявил неожиданную нежность и помощь. Он взял Островского за рёбра и прислонил грудью к своей груди, буквально укладывая его на себя, стал двигаться тоже, и Островский благодарно и тихо заскулил. — Может, потрогаешь меня? – виновато попросил Островский, не ожидая получить положительный ответ. Но Паша был достаточно пьян и достаточно нежен. — Давай. Паша опустил руку между их телами и стал медленно дрочить Островскому, на что тот заскулил громче и чувственней. — Тебе нравится? Не больно? – интересовался Паша, не прекращая двигать тазом и рукой. — С чего это ты такой заботливый? — Въебать? — Вот, так-то лучше, узнаю тебя. Паша ухмыльнулся и поцеловал Островского в губы. Тот ответил и скоро кончил, но продолжил акт, доводя до оргазма и Пашу. После секса Паша скоро заснул прямо в ванной, а Островский долго не мог заснуть. Он был очень доволен, был почти в восторге, ведь он так долго этого ждал. Он тихо и заботливо менял воду в ванной, в которой лежал Паша: сливал остывшую и снова набирал тёплую, чтобы Паша не замёрз. А под утро и сам залез в ванну, обнял Пашу и уснул. Когда Лиза зашла в туалет умыться, они так и лежали там, Островский спал, а Паша не мог встать, чтоб его не разбудить. — Мы расстаёмся, – сухо и лаконично объявила Лиза. — Я тоже тебе изменила, тоже с парнем. — Да, я думаю, нам лучше расстаться. Извини. — Я никому не скажу, если купишь мне то колечко. Помнишь? — Куплю, конечно, только уйди. — Давай. Позвони, как купишь, или пришли курьером. — Идёт. Когда Островский и Паша, проснувшись отёкшими и заплывшими с бодунища, собирались домой, Стас смотрел на них, ухмылялся. Он знал, что так будет. Неожиданно для Островского и даже для самого себя, Паша вызвался проводить Островского до дома. Это было не особо далеко, но шли они молча. Паша стыдился произошедшего, но не жалел, а Островский боялся сболтнуть лишнего, да так, что Паша от него снова отвернётся. — Может, уже начнёшь называть меня по имени? – спросил Островский на прощание. — Ага, обойдёшься.